Выбор

— Куда ты собираешься? — спросила Ира, глядя на мужа тяжелым взглядом, полным боли и обиды. Такой же взгляд был тогда у Леонида… Только если от его взгляда сердце Степана пронзала невыносимая боль, то взгляд жены раздражал — она ведь знала, что он не любит ее. Знала, но все равно винила его в том, что они жили, словно чужие. Она знала, что он выбрал не ее, а дочь, и от этого бесилась еще сильнее. — Домой, — просто ответил Степан. Хмель практически выветрился из его истерзанного мыслями сознания, но решимости лишь прибавилось. Сердце в груди стучало быстро, рвано, дерганными скачками, трепеща и предвкушая. — Если мы не расстанемся сейчас, наша дочь будет видеть лишь несчастных родителей, ненавидящих друг друга. Мы знаем, что такое жить в полных, но совершенно не счастливых семьях. Я не хочу, чтобы моя дочь жила в постоянном страхе. Давай освободим друг друга от этих оков, а нашу дочь от комплексов, которые наверняка у нее появятся в будущем. — Ты едешь к нему? — спросила Ирина, наблюдая за тем, как Степан бросает в сумку то рубашку, то футболку. — Думаешь, еще нужен ему? — Даже если не нужен — тут я тоже оставаться не могу. Я не хочу прожить последние годы вот так… Да и ты не хочешь этого. — А я ведь тебя правда любила… — как-то обреченно проговорила Ирина, усаживаясь на диван. Ксюша спала, не подозревая о драме, что развернулась в доме. — Когда-то. Ведь зачем-то мы поженились? — Ты хотела сбежать от тирании родителей, — несколько пар носков легли поверх не аккуратно сложенных футболок, — я хотел чтобы рядом был кто-то, кто меня любит. Только я не думал тогда о том, что самое главное, это взаимные чувства. Я просто хотел быть нужен кому-то просто так. Мы оба ошиблись, приняв жалость и заботу за любовь, потому что в детстве были лишены этого. Ира не ответила. Её горло стиснула безжалостная рука страха и отчаяния — так случалось всегда, когда она вспоминала детство. Бросив взгляд на кроватку, в которой спала дочь, Ирина подумала, что должна спасти своего ребенка от всего того, что пережила сама. Полная семья не равно счастье, взаимопонимание и любовь. Порой семья это безграничный страх, отчаяние и безысходность. Упрёки, моральное и эмоциональное давление, обвинения, навязывание вины. Ира помнила, как пряталась от отца в шкафу или под кроватью, но он непременно находил ее. Степан был прав — они должны порвать этот порочный круг и сделать так, чтобы у их дочери было счастливое детство. Тем не менее обида рвалась наружу, раздирая грудную клетку в кровавые ошметки. Только вот она и сама до конца не понимала, на кого именно направлена эта обида. На Степана, который из-за своего благородства не оставил ее тогда, когда она сообщила ему о беременности? На родителей, так упорно навязывающие ей свои правила и давили на нее? На себя, потому что, родив ребенка, сама не повзрослела? Даже имя дочери она дала то, которое выбрал ее отец, а Степан молча согласился. Тогда он переживал собственную трагедию из-за потери любимого человека, и его не особо волновало, как будут звать его ребенка. — Его ты любил, — без злобы, как бы просто констатируя факт, произнесла Ирина, вспоминая голубые глаза того парня. Как он смотрел на Степана! Просяще, умоляюще, со слезами на глазах. И Ирина видела, как мечется душа Степана, но что она могла? — Его я до сих пор люблю, — ответил Степан, застегивая дорожную сумку. Молния мелодично зажужжала, словно ставя точку в этой нелепой и глупой истории. — А я всегда завидовала ему… — тихо произнесла Ира, грустно улыбнувшись. — Ты тогда так смотрел на него… Я сразу все поняла. — Я позвоню, как приеду в Москву. Ирина лишь молча кивнула. Поцеловав на прощание дочку, Степан вышел из ненавистной ему квартиры — на душе было легко.

***

На улице смеркалось. Данилов стоял перед до боли знакомым домом и смотрел на окно третьего этажа, в котором виднелась мутно-желтая полоска света. Он дома. Несмотря на то, что на небе не наблюдалось ни единого облачка, Степану казалось что вокруг царит кромешная тьма. Сердце оглушительно билось, кровь шумела в ушах, в животе все словно покрылось коркой льда. Страх сковывал по рукам и ногам, но Степан не намеревался отступать. Леонид открыл после второго звонка. Дверь распахнулась, и сердце Степана рванулось из груди, выстукивая громкие, дробные удары. Перед ним стоял самый любимый и желанный человек на свете. Такой же невыносимо красивый, с взъерошенными волосами и легкой щетиной. Данилов все еще помнил, какая на ощупь небритая щека Лёньки. Леонид, широко распахнув глаза, изумленно взирал на вечернего посетителя, и в его глазах Степан видел недоумение, обиду и гнев. А еще боль. Бесконечное море боли и разочарования. А раньше Степан видел в них нежность, тепло и безграничную любовь, которой Леонид щедро с ним делился. Как же они любили друг друга тогда. Как же сложно все теперь. — Лёнь, я… — с трудом сглотнув ком из царапающих горло колючек, выцедил Степан, делая робкий шаг навстречу — обнять Леонида хотелось до безумия. Дверь со всего маху захлопнулась, и Степана обдало потоком обиды и ненависти, вперемешку с умопомрачительным запахом перечной туалетной воды и цитрусового геля для душа. Он вздохнул — другого и не ожидал. Но он приехал сюда, забив на собственные убеждения и наплевав на последствия, а значит должен идти до конца, а потом будь что будет. Степан сел, прислонившись спиной к стене и негромко произнес: — Я знаю, ты слышишь меня, Лёнь. Можешь не выходить, но я все равно скажу все, что должен тебе сказать. Скорее всего, мои слова опоздали на пару лет, как и я сам, но все же лучше поздно… Я знаю, что ты меня не простишь — я сам себя никогда не прощу. И сильнее чем я сам себя ненавижу, ты меня ненавидеть не сможешь. Тогда… — слова дались с трудом из-за подступивших слез, сдавивших горло. — Два года назад… Я правда думал, что поступаю верно. Правильно, благородно, благоразумно. Теперь я знаю, что поступил малодушно и сделал несчастным не только самого себя… Дверь вновь отворилась. На этот раз неуверенно, не спеша, словно человек, отворивший её, сомневался в правильности своего поступка. Степан не поднял голову. Он замер в напряженном ожидании, боясь даже дышать, словно его дыхание могло отпугнуть того, кого Степан отчаянно желал увидеть. Леонид медленно вышел из квартиры и немного подумав, сел рядом со Степаном. Подтянув к груди колени и обхватив их руками, Лёня наконец-то посмотрел на неожиданного, но такого желанного гостя. Степану невыносимо хотелось коснуться его, прижать к себе, целовать, орать дурниной, но он знал — не стоит. Не сейчас. Может быть вообще больше никогда, но думать об этом не хотелось. — Я тебя слушаю, — произнес Леонид хриплым голосом, в котором отчетливо была слышна обида и тоска. — Я думал о тебе каждый день, Лёнь, — признался Степан. — Даже не так — я думал о тебе постоянно. Я все время пытался… Я хотел плюнуть на благородство, на ответственность, на все то, чего от меня ждали другие. Жена, родители, общество. Пару раз даже срывался посреди ночи, мчался на вокзал, а потом вспоминал об Ирине, о ее сложной беременности и меня начинала грызть совесть, поедом просто пожирать. Я глотал слезы, забуривался в ближайший кабак, выпивал бутылку виски, а потом вновь тащился туда, к ней. В опостылевшую реальность. Ты думаешь, мне легко далось тогда это решение? Я выл в ванной, взвешивая, прикидывая. Но тогда я не смог сказать ей — делай аборт и давай разойдемся в разные стороны. — Ты всегда старался поступать по совести, — как-то тоскливо усмехнулся Субботин. — И потом, когда ты уехал, я сам себя уговаривал, что ты все делаешь правильно. В конце концов, ребенок ни в чем не виноват… — Удалось в это поверить? — спросил Степан, ощущая, как кирпичный барьер немного дрогнул и по нему побежали трещины. — Честно, говоря, не особо, — покачал головой Лёня. — Именно по этому я не удивился твоему появлению — я тебя всегда ждал. Не мог не ждать… Степан удивленно взглянул на Леонида, не веря в услышанное. — Ира знала про нас? — спросил Лёня, вытягивая ноги и откидывая голову назад. — Да, знала, — кивнул Стёпа. — Догадалась ещё тогда… В тот проклятый день. Потом она сказала, что по нашим лицам всё было понятно без слов. Мол — ваши взгляды так орали, что оглохнуть можно было. Когда я уходил в этот раз, она призналась, что завидовала… Завидовала тебе — на неё я так никогда не смотрел. — Как ты вообще решился уйти? — Я жил с постоянной болью внутри. Знаешь, прихожу бывало домой, дочь тянет ручки, обнимает, улыбается беззубо, я подхватываю ее, прижимаю к себе… А внутри… Невыносимо. И понимаешь, что она в этом не виновата, и она правда маленький ангелочек, но этого мало. Она мне нужна, она мне очень дорога и до безумия любима, но почему же тогда я не чувствовал себя счастливым? — Ты жил не своей жизнью, — ответил Лёня. — И заставил меня делать тоже самое. — Я знаю, что причинил тебе боль… — Причинил, — хлестко, наотмашь. — Мне было безумно больно, горько и обидно, потому что я знал, что эта женщина ничего для тебя не значит. Я видел твои сомнения, метания, угрызения совести. — Я виноват… Перед всеми виноват. Хотел как лучше, а получилось… — Кусок дерьма получился. — Раньше ты так не выражался, — сказал Степан, немного подвинувшись к Леониду и коснувшись его плеча своим. Тот не отодвинулся, и из-за скопившихся грозовых туч на Степана робко взглянула надежда. — Раньше мне не вырывали сердце из груди, — едко ответил Леонид. Своими словами и поведением он словно мстил, желая причинить Степану такую же сильную боль, что терзала его эти годы. Тем не менее он не принял попытки сдвинуться в сторону и оборвать установившийся мизерный физический контакт. — Что ты хочешь сейчас? Зачем… Всё это? — Я понял, что не готов жертвовать своей жизнью даже ради дочери. Точнее, именно ради нее. Ради ее блага, ради ее спокойствия, ради того, чтобы хотя бы она не знала, что такое ненависть в семье. Она вырастет, а я состарюсь. Ее жизнь начнется, а моя закончится. И я сильно сомневаюсь, что она скажет мне спасибо за эту жертву. А так… Я не перестал быть ее отцом. Мой выбор — это ты. Твоя улыбка, твои теплые руки, нежно обнимающие, твои глаза, наполненные любовью. Мой выбор — наша с тобой жизнь, одна на двоих. Я совершенно точно знаю, без чего смогу прожить… Но вот без тебя я вообще не могу… Никак. Два года без тебя это была не жизнь, а так… Сон или кома… И сейчас я наконец-то очнулся. Как вообще можно было оставить человека, которого любишь так, что дыхание перехватывает? Безумно… До искр в глазах. Так сильно, что не можешь подобрать слова, чтобы описать все то, что чувствуешь. Японцы, наверное, смогли бы. У них наверняка есть какое-то ёмкое слово, которое вмещает в себя все те эмоции, что меня одолевают. — Ты про бабочек в животе и поющих Купидончиков? — фыркнул Лёня. — Я про то, что сдохнуть легче, чем дальше жить без тебя, — даже не улыбнулся Степан. — Я люблю тебя. Господи, как же я тебя люблю! Леонид сделал шумный, судорожный вздох и прикусил губу, сдерживая рвущиеся на свободу слёзы. Он протянул руку и накрыл своей ладонью ледяную ладонь Степана. — Я еще не простил тебя, Стёпа, — сказал Лёня, чувствуя, как Данилов судорожно вцепился в его пальцы. — Но я готов попробовать… В конце концов, всем нам приходится выбирать. И мы никогда не знаем наверняка, правильный ли сделали выбор. — Сейчас я точно знаю, что все делаю правильно, — облегченно вздохнул Степан, ощущая, как тугой узел тоски в груди понемногу слабеет.