Семнадцать мгновений Максима Максимовича

Вы слишком много знаете. Вас будут хоронить с почестями после автомобильной катастрофы. Опять просыпаюсь в четыре. Глаза режет. Лежу минут десять, выпучившись в темноту, пока не начинает работать мозг. Раз-два... Тру веки. Проморгался вроде... С трудом встаю и плетусь на кухню за водой. Нужно поставить стакан на пол рядом с кроватью. Все равно этот сон меня преследует уже вторую неделю. Раз в три дня исправно просыпаюсь с ощущением, что кто-то дюже голодный грызет мне горло. Это тягомотное, унылое и больное отчаяние. Пока я не очухаюсь окончательно, я чувствую это. На полную катушку. Я, в принципе, привык к плохим снам. Еще в госпитале, после второго ранения начались. Пришло вместе с головной болью и противным, каким-то душным что ли, ощущением, что легкие ссохлись и перестали делать нормально свою работу. Осколки-то из меня достали, но видимо повредили они не только мое мясо, но и что-то еще во мне испортили. Я стал другим. Менее крепким. Истончился как будто. Истёрся. Не знаю, как продержался только времени. А теперь еще и это... Вообще плохие сны — это когда мне снится война. На самом деле никакой там войны последние лет пять нет. Это раньше чуть что- пыль, гарь, вонь и Валька с дырой в правом глазу. Теперь не так. Мути стало больше. Но я все равно по привычке, проснувшись, додумываю ночной бред, чтобы выходило логично. И все. Списать на войну проще всего. Меня это даже успокаивает. Тем более, эта хрень с бессонницей и кошмарами прицепилась ко мне еще в Кабуле. Говорили, что от нее есть какие-то таблетки, но у меня нет времени на врачей. Если нормально заснул — праздник типа «Новый год». Кошмарит? Здравствуйте будни. Очухался, встал, пошел. Но теперь мой навязчивый кошмар точно не про войну. Мне даже сочинять нечего, насколько он простой, складный и страшный. Может, кошмарит от того, что много думаю о том, как эта история со мой случилась и все как-то мимо. Может, из-за контузии, а может, потому что я по сути такой человек. Не нормальный. Вот и заболел. Четыре года назад в нарушение протокола я вышел на связь со своим куратором. Он подсел ко мне за столик в чебуречной на Сретенке. Народу там всегда тьма. Мельтешат, жрут в три горла, кто во что горазд. Любой хвост в таком безобразии читается на раз, тем более непрофессиональный. — Я всё, — сказал я ему прямо, чтоб не тратить время. Ни мое, ни его. — В чем дело? — у этого капитана в правом глазу как будто желтого песка на серую, выцветшую муть насыпали, от этого кажется что глаз ненастоящий. Такого цвета в природе не бывает. Я много лет его знаю, но никак не привыкнуть. — Я не могу работать. По личным причинам. — Конкретней можете? — Не могу. — Плохо. — Знаю. — А если через «не могу», Максим Максимович? — Я плыву, — сказал я честно. Он меня сначала не понял, а потом кивнул. — А! Это бывает. Особенно когда так долго в тине. Они как родные становятся, да? — Да, — я ж не буду конкретизировать свои проблемы. Это только моя болячка, никому до нее дела быть не может. А если бы меня тогда отпустили, то может она бы сама по себе исчезла... Сейчас-то я понимаю, что нет. Что я крепко влип. Увяз по самое темечко. И даже обвинить некого. Сам. Всё сам. Но капитан меня отпускать не собирался: — Ваша работа, Максим Максимович, исключительно важна. И прочее «ля-ля-ля три рубля». Я наизусть знаю все эти разговорчики. Не первый год в разведке. Капитан тоже знает, что я знаю. Но каждый раз как по написанному. Наверное байки про «методичку на все случаи» — не байки. Он на меня посмотрел так, искоса. Своим странным глазом как будто считал меня. Перевел в цифры, разложил по полкам. — Он обаятельный, этот... Белый. Я кивнул. — Но вы постарайтесь всегда держать в уме, что он вульгарный бандит. Просто получил чуть больше возможностей, чем обычная шпана. Намного больше. Но на выходе-то... Ноль. Все те же на манеже. — Я понял. Не удалось мне выкрутиться. И после той встречи все понеслось по наклонной. Медленно, но верно. И вот вторую неделю я просыпаюсь в четыре утра. От ощущения отчаяния, ярости и безысходности. И засада в том, что мне некому рассказать свой сон. Одиночество, в таком раскладе как у меня, становится медвежьим капканом. Хотя в этом смысле я не один. Ни у кого из тех, кто меня окружает нет человека, которому можно было бы вот так, без предупредительного, рассказать свой ночной кошмар. Просрано всё. У меня был друг когда-то. Не стало. Александр Николаевич буквально свою «жилетку» проебал на стороне. Жена его, Оля, как раз из тех женщин, кому можно было бы... Но теперь она окаменела, стала жесткая, неживая. Теперь он ей ничего рассказать не сможет. Она не услышит. Виктор Павлович, как мне кажется, отключил в себе любую способность к внутренним переживаниям. Удачно изображает киборга, как в том фильме со Шварцнегером. Я думаю, он пьет. До наркоты, как Холмогоров, он еще не дошел. Но пьет где-то сам по себе. Может, звонит каким-нибудь проституткам и вместо секса изливает душу. А потом презирает себя и снова пьет. Какой бы ты киборг не был, если не с кем поговорить без страха, если никто не выслушает сочувствующе, — считай ты в пике. И, наконец, Валерий Костантинович... Он однажды крепко меня приложил. Без моей вины, но надо же было на ком-то сорваться. Единственным, на ком можно было, оказался я. Я тогда назвал его «Филом», как все. А он яростно так развернулся, и почти плюнул мне в лицо: «Я тебе не Фил!» Потом погас, пробормотал что-то сердитое и взгляд отвел. Но я запомнил. Несколько раз доводил его до белого каления называя по имени отчеству. Валерий Константинович. О нем не могу судить. Слишком предвзят. Но думаю, если у него и есть какая-то болячка, то рассказать о ней тоже некому. Потому что он сам себя считает основой всего. И если основа треснет, все повалится. Вот и тянет все в себе. Улыбается, шутит... Смешно шутит. Даже я улыбаюсь, хотя у меня нет чувства юмора. Я просто... Иногда смотрю на него. Он смеется. И я сдержаться не могу... Это у него очень заразительно получается. Вот такая у меня болезнь. Называется она «Филатов». Такие дела.