Семнадцать мгновений Максима Максимовича

Штирлиц никогда не торопил события. Выдержка, считал он, оборотная сторона стремительности. Все определяется пропорциями: искусство, разведка, любовь, политика. Я сам себе врать не привык. От такого рода вранья один шаг до дна. А мне работать надо. Я не могу забухать, впасть в апатию или чокнуться. Мне нельзя на дно. Так что я себе и не вру, даже если очень хочется. Никаких перспектив. Никакой надежды. А я все же тяжело и крепко заболел. Стадия терминальная. Валерий Константинович, я думаю, на меня обратит внимание, только если я крепко накосячу. То есть никогда. Ну или если нужно будет от безысходности побить грушу. А груша висит где-то далеко. И тогда... Но это тоже раз-два было. Обычно он смотрит сквозь меня, как будто я сын стекольщика. Или призрак. Как в том кино с Деми Мур. А я последние две недели часто вижу его во сне. Он умирает не сразу. Кровь толчками выплескивается на белое полотно. И все смотрит и смотрит на меня... Глаза у него темные, ясные. В них немая боль и мольба. И ни хрена не сделать. Как будто кто-то наклеил пластырь на мои веки и я не могу зажмурится. Не получается даже приплести к этому старую контузию и мою ущербную голову, которая иногда дико мешает работать и жить. Не могу досочинять войну или что-то еще, такое же, что удобно ложится на ночной кошмар. Просто этот сон есть и я ничего с ним сделать не могу. Разве что угол зрения каждый раз разный. Но Фил всегда смотрит на меня. Как Мона Лиза, мать его. И я вижу как медленно и мучительно из него уходит жизнь. На деле же Валерий Константинович — как Ленин. В смысле: живее всех живых. — Мне не нужен телохранитель! — Тебя не спрашивают. Александр Николаевич — единственный, кого он слушает. Остальных своих друзей он просто любит, но совершенно не слышит. Впрочем, они и не говорят с ним. С ним, по сути, никто не говорит. Может быть поэтому он боится даже технически подчиняться мне. Я странный. Я хоть тоже не говорю с ним особо, но я его слушаю. И иногда задаю вопросы. Которые его раздражают. — Поездишь пока с Максом, пока мы не поймем кто решил нас грохнуть, — командует Александр Николаевич. Он звонит откуда-то, где хреновая связь. — Неделя-две и я вернусь. Сейчас ты один за всех, Фил. Так что не выделывайся. Будь как босс. — Если назовешь меня «Валерий Константинович»... — он смеется, смотрит на меня чуть исподлобья и показывает свою внушительную бойцовую клешню. — Не буду, Валерий Константинович, — киваю я и иду проверять его машину. — У меня все в порядке, — ему не нравится, что я хозяйничаю. Глядит ревниво и немного раздраженно. — Нормальная машина! Никто не будет ее минировать, Макс. Перестань! Поехали, я опоздаю. Я ему совершенно не нужен. И все равно это одна из самых приятных задач. Мне нравится работать с Ольгой и Ваней. Она, хоть и своенравная, но все же очень разумная. К тому же всегда разговаривает со мной, если есть возможность. Рассказывает интересное. А Саныч просто... Хороший парень. Я люблю детей. Это странно, потому что у меня их нет и не будет. И все же... Мне нравится общество мелких. Просто... Они такие настоящие... Куда более настоящие, чем я. А сейчас работа приятна мне по другой причине. Хотя и смотрит на меня «работа» сердитыми темными глазами. И без конца мешает. — Не надо меня охранять, Макс! Просто не надо! Мало ли что тебе Саня сказал. У меня нет проблем. Я просто каскадер... А в тот редкий момент, когда он был мертвецки пьян, и я вез его из Метелицы домой в Фурманный, он говорил мне мрачно и отчаянно: — Я бандит, Макс! Бандит, и не надо вот этих... твоих... Ты не знаешь меня. Ничего про меня не знаешь! Очень важно было доказать, что я — глупый романтик, и на его счет заблуждаюсь. Не доказал. А теперь вот пожалуйста: «Я просто каскадер!» Это называется «путаться в показаниях», Валерий Константинович. Я называю его «Фил», чтобы не доводить до греха, но строго и настойчиво попытаюсь прогнуть. — Нудный ты мужик, Макс. Ладно... Но броник я надевать сейчас не буду! Мы на студию едем. Там все пули из говна и веток. И вообще никаких пуль. Время действия — средние века. Ну всё... Всё! Доволен? Понравилось ползать под машиной? Я киваю и сажусь за руль. — Нет, — упорствует он, — поведу я! — Нет, — я подаю голос. Негромко, чтобы не выводить его, но все же веско, — давай я буду делать свою работу, а ты свою, хорошо? Он некоторое время сверлит меня гневным взглядом, потом молча смотрит в окно, поджав губы. Иногда мне кажется, что ему хорошо за тридцать, а иногда я понимаю, что он в сущности еще совсем пацан.