Take on me

Хакон никогда не считал себя хорошим человеком. И святым уж подавно. В конце концов он продукт своего времени, и всё же даже его моральный компас достаточно чётко ориентирует его приоритеты и в этом постапокалиптическом мире. Где все моральные дилеммы вообще не должны никого беспокоить, как бы старые ханжи не цеплялись за прошлое. В сущности их от анархии и животного состояния отделяют даже не те жалкие минуты на грани света и тьмы — можно упасть во тьму, даже не обращаясь в зомби. Грань настолько тонка, что порой Хакон боится дохнуть, чтобы не пересечь её — исключительно ради собственного здравого смысла. Быть может, совсем чуть-чуть помогает напоминание в виде внимательного взгляда Фрэнка. Никто не безгрешен в этом проклятом мире, но всегда есть глубины, куда можно пасть, и снизу всё равно могут постучать. Одну бездну зовут Эйден, и как чёрная дыра он стягивает в своё пространство всех сероморальных и просто сомнительных личностей. Иногда Хакону очень хочется дать юнцу затрещину и объяснить, что не всегда старшие заслуживают доверия и имеют честные намерения (Хакон во главе списка, что уж). Но если открыть эту дверь, из-за неё может вырваться нечто, с чем Хакон иметь дело не готов ещё год или два. Наверное, поэтому он держит дистанцию с Эйденом, раз за разом сдвигая на место границы, которые юноша безбашенно сносит одной ухмылкой и невинным жестом. Снова и снова. Процесс утомительный и хлопотный — ради собственного спокойствия необходимый. Недели перетекают в месяцы, месяцы лениво перетекают в год. Второй год больше смахивает на корриду — главное увернуться, вовремя уйти с линии огня. Быть может, поэтому таким хоть и временным облегчением становится вмешательство третьей стороны. Хакон чуть не разбивает лицо ладонью, глядя на нелепые и комичные подкаты Барни — потому что один подросток — это уже рецепт для комедии и драмы, а два абсолютно бестолковых и каждый по своему, прости Господи, пацана… На них больно смотреть. И, наверное, впервые в жизни Хакон испытывает желание присоединиться к Фрэнку и просто пить, пока из памяти не сотрется этот испанский стыд. За Барни и его неуклюжие подкаты и за абсолютную непробиваемость Эйдена. Всё настолько плохо, что замечает даже Фрэнк. Вмешиваться он не пытается — но осторожно интересуется у Хакона, есть ли способ разрешить ситуацию без потерь. Получив лишь болезненную гримасу в ответ, Фрэнк качает головой и делает попытку провести разговор про пестики, тычинки и привлекает к разговору Хакона, потому что кто же ещё сможет поделиться мудростями об однополых отношениях. Во время, после и ещё какое-то время потом неловко всем. Хакону даже немного жаль всех вовлечённых, а себя — особенно. Меж тем проблему это решает, но как-то очень странно — Барни охлаждает пыл и при каждой встрече недобро зыркает. Хакон на всякий случай меняет обычные маршруты перемещения, потому что Барни семнадцать и битой он владеет похлеще многих. Ближайшие полгода не приносят ни сюрпризов, ни новостей — разве что Эйден внезапно из долговязого утёнка начинает превращаться в атлетичный шкаф и становится наглее и острее на язык. Связано ли одно с другим — вопрос открытый, но по крайней мере Фрэнк уже так не печется за пацана, да и громилы Вальца уже не поспевают за ним. Любимое дитятко доброго доктора окончательно отбилось от рук. Возможно, уже на этот момент стоило бы насторожиться, но статус кво был уж очень удачным. Хакон методично курсировал из объятий в объятия прекрасных дам, кавалеров и неопределившихся в своих координатах. Всё было на своих местах. И Хакон утратил бдительность. В конце концов, моральный компас наконец постановил, что колыбели опустели. Эйден заявляет о своих намерениях громко, четко и так ясно, будто не он год динамил Барни своей несообразительностью. Быть может, где-то закрался подвох. Он подумает об этом после — если переживёт энтузиазм юноши, гнев Фрэнка и громил Вальца. Эйден заваливает его в матрасы на одном из небоскрёбов и целует так, словно пытается высосать душу (успешно). Он готов ко всему — кроме абсолютно сметающей с ног жажды, с которой Эйден накидывается на него. Одежда летит в стороны, и внезапно совсем не пацан жадно и бесстыже будто намеревается поглотить его полностью — руками, губами и языком заявляя право собственности на каждую клеточку тела Хакона. Острые зубы тут и там оставляют печать обладания, окончательно проводя черту между до и после. Эйден нахально захватывает его собой, не спрашивая разрешения. И словно в качестве контрольного в голову горячо требует: — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, Хакон. Всё что следует после — калейдоскоп из безумия, секса и тотального поглощения. Хакон больше не ощущает себя отдельной сущностью — Эйден полностью стёр всё, что разделяло их, и возвёл новые границы вокруг них двоих.