Помни имя свое

In the eye of a hurricane There is quiet. For just a moment A yellow sky. When I was seventeen a hurricane Destroyed my town. I didn’t drown, I couldn’t seem to die. Hamilton

1 Безопасность — первое ощущение. За ним свет, пробивающийся сквозь веки, и тихое жужжание — далекие голоса. Медленно, моргая и щурясь, она открыла глаза и повернула голову. Видеть снова было странно и приятно. Еще приятно было быть чистой. Она почувствовала это почти сразу, как только открыла глаза — волосы под щекой кололись, а не лежали свалявшейся паклей. На руках, ногах, животе, шее, всем теле — ни пота, ни запахов. Упоительная чистота. Только после этого у нее появилось желание посмотреть вокруг. Место, в котором она находилось, было похоже на палату. Лежала она на койке с белыми, режущими глаз своей белизной простынями, и рядом стояла деревянная тумбочка из какого-то светло-рыжего дерева. На ровной лакированной столешнице стояли зелья. В них девушка когда-то была хороша, она помнила это, но сейчас, спустя месяцы ступора, у нее получилось узнать только одно — Укрепляющий состав, разлитый в три одинаковых флакона. Другие два зелья, по два флакона каждое, она не определила. Вплотную к тумбочке стоял стул, тоже деревянный, но совершенно другого оттенка, более серый и потертый. Сразу за ним — светло-голубая ширма. Именно из-за этой ширмы появилась медсестра. Она торопливо шагнула к пациентке, держа в руках волшебную палочку, и улыбнулась. Улыбка, наверное, была добрая, но тело действовало быстрее головы — и девушка крепко сжала челюсти и попыталась сесть, чтобы податься назад. — Вы очнулись, мисс, я рада этому, — проговорила медсестра на медленном и простом английском, не выдавая эмоций и делая вид, что не заметила порыва пациентки. — Вы в безопасности. — Где я? — требовательно спросила девушка вместо вежливого приветствия. Руки, противно слабые, совсем не держали и не позволяли нормально сесть, и испуганное сердце заколотилось в груди. — Вы в госпитале гуманитарной миссии Магической Британии, мисс. Вас доставила сюда несколько часов назад одна из оперативных групп, вы были найдены в одной из темниц пособников Грин-де-Вальда, — все еще спокойная и улыбающаяся, медсестра поправила свободной рукой простой белый фартук и шагнула ближе. — В какой стране я нахожусь? — В Бельгии, мисс. — Бельгия оккупирована. — Уже не полностью, мисс. Мы в безопасности. — Мне нужны доказательства вашим словам. Медсестра смерила девушку нечитаемым взглядом, потом вздохнула и подняла палочку. — Я, Мэри-Энн Грейфилд, клянусь магией, что сказанное мной в этом разговоре считается мной правдой. Люмос, нокс. Девушка жадно проследила взглядом за появившимся, а после тут же погасшим огоньком. Какой-то узел внутри ее души разжался, но остальные остались на месте — и дышать, хоть и стало легче, было все еще тяжело. Она кивнула, но не сдвинулась с места. Медсестра вздохнула. — Я могу осмотреть вас, мисс? Девушка снова кивнула, смотря пристально, но все же не вздрогнула, когда медсестра подняла палочку. Все то время, что с ее конца срывались диагностирующие заклинания, пациентка сидела неподвижно, не реагируя на холод и тепло, сменявшие друг друга волнами магии. Заклинания, наверняка базовые, были ей незнакомы, хотя какое-то смутное ощущение известного точило мысли мерзким винтом. Как много она забыла? Этот вопрос не оставлял ее в покое. Память Лизы, созданная тогда, зимой, была неполноценной завесой, и девушке нестерпимо захотелось снять ее, откинуть в сторону, выпустить наружу себя саму, вернуть себе свое — но это следовало обдумать в покое, и, сидя под цветными чарами, она душила в себе неразумные порывы. — Как вас зовут, мисс? — спросила ее медсестра, закончив проверку. Девушка не ответила. С несколько долгих секунд они продолжали смотреть друг на друга, а потом медсестра вздохнула и отвела глаза. — Еду вам принесут через четверть часа, я прошу вас всю ее съесть. Позже придет целительница, она же расскажет, что нам удалось понять. — А какой сегодня день? — спросила девушка вместо кивка. — Двадцать девятое августа, мисс. Я еще подойду. И медсестра ушла. Август. Одно это слово придавило девушку, рухнув на ее плечи. Она была в плену?.. Январь, февраль, март... август. Восемь месяцев. Восемь месяцев в темноте и одиночестве. Как много могло произойти за эти долгие месяцы — не перечислить. Липкий ужас от собственного незнания нахлынул зябкой волной, и девушка закрыла глаза. Ей нужно было узнать, что делали последователи Грин-де-Вальда. Нужно было понять, кто жив, а кто мертв. Четырнадцать семей Магической Руси — кто из них остался? Тогда, в декабре, было еще одиннадцать, вырезали Стрелецких, Залесских и Рубановых. Грин-де-Вальд делал все для того, чтобы уменьшать это количество и дальше. Восемь. Месяцев. Перун, что стало с ними всеми за эти восемь месяцев? Лихорадочное желание что-то узнать и сделать всколыхнулось в глубине, но ничего не смогло противопоставить усталости. Она так устала. Сидеть было тяжело. Аккуратно, боясь, что руки снова предадут и не выдержат веса, девушка легла обратно на кровать, опустив голову на высокую мягкую подушку. Сохранять сидячее положение в камере было проще — может, помогал адреналин, может, наоборот, не было подобных потрясений. Восемь месяцев, восемь… Наверное, именно с этой мыслью девушка и заснула; провалилась в темный сон без образов. Вытянуло ее из забытья прикосновение к плечу и глубокий женский голос: — Мисс? — она открыла глаза, чтобы тут же зажмуриться и потом ожесточенно моргать, и встретилась ими с пронзительно зелеными глазами склонившейся над ней женщины. — Вам нужно поесть, мисс. Я целительница Браун, вы моя пациентка. Несколько долгих секунд девушка вспоминала, где находится. Она в Бельгии, в британском магическом госпитале, в безопасности. На улице август — прошло восемь месяцев. Они не знают ее имени, но обещают позаботиться о ней. И ее должны были покормить. Как будто проследив за ее мыслями, женщина отлевитировала ей на колени жестяной поднос с тарелкой жидкого супа. Девушка замешкалась. — Ешьте, вам это нужно, — настойчивее повторила женщина. — Как вас зовут? Отвечать на вопрос девушке не захотелось, и вместо того, чтобы назвать свое имя, она подняла руку и взяла ложку. Прибор чуть дрожал в ее ужасно худых пальцах, суп расплескивался, и целительница молча и терпеливо проследила за тем, как ее пациентка старается есть безнадежно остывший, но вкусный, невероятно вкусный бульон. — Мы обследовали вас, — начала женщина, когда супа осталось чуть меньше половины, а накатившая тошнота заставила пациентку отложить ложку. — И хотели бы продолжить. Девушка взглянула на врача внимательно, пытаясь понять, что стоит за этой фразой. Рассеянно она протянула руку, взяла с подноса тонкую салфетку и промокнула потрескавшиеся губы. — Вы нашли что-то, что заставляет вас продолжить? — спросила она наконец. — Ничего неожиданного для девушки, спасенной из рук приспешников Грин-де-Вальда, — ответила женщина с натянутой улыбкой. — Ешьте суп, мисс, вам нужны силы. — Меня тошнит, я доем попозже, — повела головой девушка, потом поколебалась и добавила: — Спасибо. Вы можете сказать, что именно нашли? — Крайняя степень истощения, старые следы инъекций на сгибах локтей, подавляющую магию субстанцию в крови, смешанную с транквилизатором, уже почти развеявшиеся чары рассеянного внимания, сросшиеся переломы ребер и фаланг пальцев, шрамы от порезов. Мы также подозреваем, что вы могли быть изнасилованы, и хотели бы проверить по женской части. Вы дадите согласие? Ее во второй раз за день как мешком по голове огрели. Пока спокойный голос женщины произносил все эти вещи, девушке казалось, что она тонет. Инъекции? Рассеянное внимание? Переломы? Изнасилование? Ком в горле разросся, и ей удавалось только смотреть на целительницу в немом шоке. Та нахмурилась. — Мисс? — спросила женщина с состраданием в голосе, намека на которое не было еще несколько секунд назад. И, право, без него было проще. — Вам нехорошо? — Я не помню этого, — сорвалось с онемевших губ. — Надо мной… — она замолчала, подбирая слова, в которые могла бы облечь свое предположение. — На мне ставили эксперименты? Это было вопросом лишь отчасти. Еще в декабре ходили слухи о том, что Грин-де-Вальд ищет способ делать из магов магглов, а магглам, наоборот, давать магию. После его экспериментов не выживали. Перун, ее магия… Ужасающая мысль пронеслась в ее голове, и она тут же запихнула ее назад, спрятала на самый нижний уровень. Целительница долго смотрела на нее, хмурясь, и все это время девушка думала об услышанном. Сколько часов, дней, недель выпало из ее памяти? Что она забыла? Как она могла забыть, как могла не помнить? А ведь за восемь месяцев… — К сожалению, мисс, в госпитале нет легиллимента. В абсолютной тишине быстро застучало сердце. Целительница со вздохом потерла переносицу: — Что еще вы не помните? Свое имя?.. — Я помню свое имя, — честно ответила девушка, не обращая внимания на шанс прикрыться потерей памяти. Разыгрывать амнезию было бы слишком сложно, а она даже ложку держать пока не могла нормально. — Мне вообще кажется, что я все помню. Кажется. — И в самом деле, — пробормотала целительница. Они еще немного помолчали. — Ешьте суп, мисс. — Постойте. У меня осталась магия? — Да. Ешьте суп. Тошнота немного улеглась, сначала сметенная паникой, а потом отчасти успокоенная, и девушка покорно снова взяла ложку. Находясь в полутумане, она зачерпнула бульон и понесла его ко рту по-прежнему дрожащей рукой. — Вам необходимо есть, мисс, — заговорила целительница снова, как будто бы ничего важнее пропитания для ее пациентки не было. — Учитывая обстоятельства, я организую для вас все необходимые исследования, которые смогу. И попробую узнать про легиллиментов. А вы отдыхайте, мисс, прошу. Вы крайне истощены, вам это необходимо, — она встала, оправила мантию. — И я обещаю, мисс: вы здесь в безопасности. И она вышла. А девушка подумала, что, несмотря на новости, на самом деле хочет спать. Когда ее снова разбудили, был уже вечер. В окна, обращенные, видимо, на запад, бил закат, и лазарет заливали малиновые краски. Медсестра Грейфилд принесла ужин — жидкую кашу на воде из тех, что должны быть очень полезными, но скорее удручают. Как и дневной суп, каша показалась девушке восхитительной. Съесть всю порцию она, впрочем, снова не смогла — ее затошнило, и ей пришлось долго лежать на подушке и смотреть в потолок, успокаивая желудок. Руки тоже все еще дрожали и пугали выступающими запястьями и узлами суставов. После ужина медсестра, поддерживая свою подопечную, отвела ее в ванную комнату и выдала пару флаконов зелий. В одном из них девушка опознала раствор для чистки зубов, вид другого же ее смутил. Она аккуратно повертела его в руках, стремясь не уронить, а потом негромко спросила: — Что это? — Сыворотка для умывания, мисс, — ответила Мэри-Энн, чуть поколебавшись. В ее голосе звучало легкое удивление. «И в самом деле, сыворотка», — подумала девушка. Откупорив флакон, она аккуратно поднесла его к носу, принюхиваясь, и узнала запах — но вспомнить, где и когда использовала такое зелье, она не смогла. Мир был дырявым. В ванной было тесно. Здесь стояла сама ванна на высоких ножках, допотопного вида унитаз, раковина и мутное зеркало над ней. В него девушка специально не стала заглядывать сразу — сначала бережно поставила флаконы на раковину. Она думала, что испугается увиденного, но только нахмурилась. Чувство было странным: глядя на свое отражение, девушка не могла вспомнить, какой была до этого. Смесь любопытства и сожаления всколыхнулась в глубине — и тут же угасла. Девушка задумчиво провела пальцами по своему лицу с обтянутыми кожей костями скул и непропорционально большими впалыми глазами, провела рукой по тусклым волосам и посмотрела на оставшийся в ладони клок. — Это от истощения, да? — спросила она, не оглядываясь. — Да, — подтвердила медсестра. Бледная, худая до прозрачности, девушка подумала о двух вещах: о ненависти к тем, кто с ней это сделал, и о необходимости сделать что-то с волосами. Она помнила, что когда-то ими гордилась, они были длинными и густыми, а теперь их стоило только обрезать. Еще какое-то время она смотрела в зеркало, вцепившись руками в раковину. Потом вздохнула, наклонилась и повернула вентиль — все потом. По пути к койке она сообщила медсестре имя — Анна. — Меня так зовут, — пояснила она, когда Мэри-Энн приподняло бровь. — Анна. Хотя лучше Аня. И можно без мисс. Мэри-Энн улыбнулась. После первого дня все стало проще. Решив, что называться именем девушки, у которой оставались родственники, не годится, Аня создала Аню и чуть расслабилась. Она даже особо не врала, когда Мэри-Энн или целительница Браун спрашивали ее о жизни до плена, просто не договаривала. Семья чистокровная, да, но родители давно погибли, она одна. Взяли ее в доме чистокровных, где она готовила — Грин-де-Вальд методично уничтожал рода. Почему жива, она не знает. Может ли быть такое, что у ее семьи остался алтарь, из которого она умудрялась тянуть магию? Этого Аня тоже не знает, родители до своей смерти успели мало рассказать ей о таких особенностях. Почему она говорит на английском? Родители считали, что образование должно быть многогранным. Она еще на французском говорит. Еда и зелья постепенно делали свое дело — уже через неделю Аня могла без особого труда дойти до ванной комнаты сама. Это была ее маленькая победа, и она ей очень гордилась, хотя и не показывала этого. И каждый раз, замирая у зеркала, Аня проводила пальцами по лицу и надеялась, что кости скроются под кожей. Они, к сожалению, пока не спешили этого делать. Девушка много спала. Во время бодрствования она или ела, или думала, или спокойно терпела лечение и обследования. Последнее было самым редким и унизительным — целительница Браун приводила с собой специалистов, у кровати ставили дополнительную ширму, закрывая обзор другим пациенткам. После этого обычно следовали неприятные новости. — К сожалению, вы больше не девственница, — с грустью в голосе произнесла пожилая ведьма, пришедшая в один из первых дней. — Но вы не беременны, а заклинания не показывают никаких специфических заболеваний. Держитесь, дорогая. По мнению Ани, отсутствие девственной плевы было гораздо меньшей проблемой, чем отсутствие воспоминаний. Задавливая в себе чувство того, что ее жизнь и ее тело отняли и использовали, не оставив ей ничего, Аня успешно уговаривала себя не думать о произошедшем. Если раньше во снах она убивала Грин-де-Вальда, то теперь его место занял сильный и высокий мужчина без лица. Красивая женщина-зельевар подробно объяснила, как именно выводятся остатки зелий из крови. Еще одна женщина, самая молодая из всех и старающаяся вообще не смотреть на Аню, даже переписала все ее личные данные и пообещала попробовать найти родню. А седой джентельмен, посетивший госпиталь на излете сентября, долго смотрел ей в глаза, а потом нахмурился и уронил две фразы: — Я насчитал двадцать семь грубых обливиэйтов. Участки памяти восстановлению не подлежат, — а потом встал, коротко поклонился и ушел, оставив Аню сидеть на кровати и беспомощно смотреть ему вслед. 2 В октябрь девушка вступила в депрессивном состоянии и бесплодных попытках выстроить себя заново. Она не общалась с соседками по палате, даже не знала их имен — ограничивалась разговорами с Мэри-Энн и целительницей Браун. Каждый день Аня лежала, смотря в потолок, и вспоминала себя прошлую — разрушив сад бабушки Лизы, она вытягивала на поверхность свои знания и навыки, любовно сортировала их и с грустью думала о том, что многого не хватает. Как ей объяснила целительница Браун, грубые обливиэйты плохи именно этим — переживая их, память разрушает саму себя. И Аня клялась, что больше не позволит применять к себе подобные чары. В середине октября Аня впервые за многие месяцы вышла на улицу. В тот день был сильный ветер, но светило солнце, и девушка долго стояла на ступенях госпиталя, жадно дыша и подставляя лицо осенним лучам. Госпиталь стоял посреди леса, здесь пахло опадающей листвой — вкусным, сладковатым запахом дубов. В конце месяца, когда взгляд Ани стал более осмысленным, руки перестали дрожать, а пальцы больше не натыкались на выпирающие кости при умывании, ей разрешили читать книги (легкие, не упоминающие насилие, лишенные подробностей о современности), сидя на этих самых ступенях под обогревающими чарами. Здесь же произошел разговор Ани с целительницей Браун, спустившейся к ней во время одного из закатов. — Что читаешь? — спросила она, появившись сзади. — «Гордость и предубеждение», — ответила Аня, даже не повернув головы — все знали, что она боялась резких звуков, и топали намеренно громко. — И что ты о ней думаешь? — Мне не нравится мистер Дарси. — Да, мне он тоже никогда не нравится. Хотя мистер Рочестер еще хуже. Подвинься, пожалуйста. Аня хмыкнула, освобождая место справа от себя, и целительница Браун опустилась рядом. — Сегодня холодно, — заметила девушка. — Когда здесь выпадает снег? — Не знаю, — честно ответила целительница. — Но дома он обычно выпадает в декабре, а это не очень далеко. Хотя в Шотландии бывает и раньше, особенно если в горах. К концу ноября снега там уже много. Хочешь увидеть здесь снег? — Да, — Аня закрыла книгу, признавая это. — Дома он ложится в начале ноября. Ей нравилось говорить о доме — постепенно создавая новую себя из тех остатков, что пережили плен, Аня бережно хранила нетронутые воспоминания о своей земле, о ее снегах и лесах. Разговоры об этом успокаивали и дарили ощущение постоянства — когда она вернется, лес все еще будет расти, а широкие неспешные реки все еще будут виться. Если все рухнет, это останется. — Мне нужно поговорить с тобой о том, что будет дальше, — сказала целительница, возвращая Аню в Бельгию. — Вам нужно освободить место, — понятливо кивнула девушка, не особо удивившись. — Я ждала этого. Вы куда-то отправите меня? Или?.. — Отправим, — ответила целительница Браун. Повернув голову, она встретилась с пронзительным взглядом Ани и выдержала его, замерев. Эта девушка вызывала у нее смешанные чувства. Она была совсем юной, почти ребенком, но внешность совсем не сочеталась с глазами — в них проглядывались боль, смирение, злоба и загнанная гордость. Жуткая, недетская смесь. Элизабет видела такую в глазах мужчин, вернувшихся с фронта калеками, но у девушки — никогда. И она очень надеялась, что больше не увидит. Иногда она пыталась представить, что пережила эта девушка — и не могла. Плен, переломы, зелья, изнасилования, стирание памяти — а Аня даже ни разу не плакала. И это, пожалуй, было самым страшным. Смотря на нее, Элизабет вспоминала истории про обскуров и внутренне подрагивала. Лишь бы обошлось. Пытаясь заботиться о своей пациентке, пытаясь спасти ее, она уделяла ей чуть больше внимания, чем остальным. Элизабет приходила к ней просто поговорить, приносила книги, сначала пыталась заплетать из длинных волос косу, а потом самолично побрила девушку налысо, когда та попросила — теперь у Ани был ежик, как у какого-то мальчишки. И все равно была так далека от нее, как только могла быть. — Ты поедешь в Хогвартс, — сказала наконец Элизабет, не выдержав выжидающего молчания. — Мы переправляем туда всех несовершеннолетних, говорящих на английском. Ты восстановишься и продолжишь образование. — Я хочу домой, — тихо ответила Аня в единственном доступном ей протесте. — Я знаю, милая, я знаю, — поджала губы Элизабет. — Но все порталы в Россию закрыты, аппарация до сих пор невозможна. А оставить тебя здесь мы не можем, тебе пора восстанавливаться вне госпиталя. Общаться с людьми и учиться заново забытому — перевела для себя Аня. Прижав книгу к щеке, девушка уставилась в лес и замерла на несколько долгих минут. Потом встрепенулась: — Хорошо, — согласилась она. — Когда? Но у меня нет доступа к деньгам, у меня ничего нет, я не смогу купить одежду, учебники, ничего. Элизабет подавила желание выдохнуть. Она согласна. И пусть ей чувствовалось, насколько неохотным было это согласие, а апатия пациентки снова била по открытой душе, женщина улыбнулась. — Не переживай, есть специальный фонд. И я тебе помогу.