Помни имя свое

Моя колючая кожа - это печальная память, Я знаю о смерти больше, чем можно себе представить. В железобетонных склепах, на стенах замшелых слизни, Но я хочу видеть небо, я пробуждаюсь к жизни. Flëur, Шиповник

1 Когда Аня спросила о газетах, сердце Антона сначала заколотилось, а потом ухнуло куда-то вниз, разбиваясь вдребезги. Он стоял посреди обеденного гомона Большого зала, смотрел в ее серо-голубые глаза и уже привычно тонул в их бесконечной грусти. Ему не хотелось говорить ей о библиотеке — нежелание помогать Ане причинить себе боль билось где-то под ребрами сильно и отчаянно. Но он не мог не сказать ей о библиотеке. В следующие дни Аня пропадала среди ровных полок в любое свободное время. Предметов у нее было меньше, чем у них всех, и большую часть времени, свободного от сна и еды, она проводила за газетами одна. Каждый день Антон собирался присоединиться к ней и каждый раз этого не делал, находя причину не вмешиваться. С каждым днем Аня выглядела все грустнее. — Где Аня? — спросил он у Вальбурги за завтраком в воскресенье. Та доцеживала привычный кофе и смотрела еще сонно, но ответила сразу: — Уже в библиотеке, — потом помолчала, отставила чашку. — Поговори с ней. — Не уверен, что смогу помочь, — тяжело уронил Антон. — Ты бы попытался. Она выглядит не очень хорошо, — влез Цыган. Аню он, как казалось Долохову, особо не замечал, но при этом безусловно ее принял и по мере сил защищал — когда Эдвард Боунс посмеялся над неудачами девушки на пятничной Защите, он исподтишка наколдовал ему розовую светящуюся шевелюру. Иллюзия прикрепилась так хорошо, что Антон до сих пор мог легко обнаружить подонка по розоватому сиянию за столом Гриффиндора. После завтрака Долохов все-таки отправился в библиотеку. Один, как и планировал, вежливо отказавшись от компании Цыгана. Замерев под ее тяжелыми дверями, он не дал себе возможности колебаться — вошел внутрь как нырнул, уверенно толкнув темный дуб. Аня нашлась в углу. Она сидела за крайним столиком у окна, склонившись над газетой, а рядом с ней лежал лист пергаментной бумаги с ровными строками. Утро было солнечным, но солнце встало совсем недавно, и мягкий свет выхватывал хрупкую фигуру из библиотечной полутьмы. Чуть отрастающие пшеничные волосы окружали ее голову ореолом. На секунду Антон замер, рассматривая ее. Волосы, ровная спина, худая шея — она походила на святую с иконы. А потом он стряхнул наваждение (плохое, как он был уверен, все-таки Аня была жива) и шагнул вперед. — Привет, — поздоровался Антон, подходя к девушке со спины. Та не вздрогнула — она вообще удивительно угадывала приближение Долохова и не пугалась его так, как могла испугаться кого-нибудь другого. — Привет, — ответила Аня эхом, продолжая смотреть в газетный лист. — Что делаешь? — Да вот, читаю статьи, — все еще не отрывая взгляда. — Дошла до конца июля. — Этого года? — Ага. — А пишешь что? Аня замерла. Ее взгляд остановился, и несколько секунд она сидела без движения. Потом обернулась, смотря испытующе. — Сам посмотри. Антон послушно протянул руку, взял со стола лист — и заледенел. Это был список. Не очень длинный, но жуткий. 7 янв. Тотьма. Димитрий Северский, Михаил Северский, Мария Северская. Северские — графиня Ирина? Наследники? 8 янв. Петербург. Алексей Романов. 9 янв. КДВР соболезнует. Объявляют об укреплении защиты. 13 янв. Дер. Верховое, Смоленск, прорыв защиты. Зелесские? Князь мертв. Н. Мещерская заявляет о необратимом ослаблении защиты Круга и требует искать Уваровых. 14 янв. Димитрий Залесский принимает род. 25 янв. КДВР объявляет Наташу изменницей? 27 янв. Н. Мещерская объявлена в розыск. 28 янв. Они пытаются пробить купол под Брянском. Отбивают. 3 фев. Сергей Воронов, КДВР. "Рода — пережиток". И так далее. Читать дальше Долохов уже не мог. Резким жестом он отвел список от глаз. "Рода — пережиток". Да пошли они все. Он опустился на стул рядом с Аней, снова погрузившейся в газету. Потом заставил себя посмотреть на список еще раз, ища строчку, которую ожидал увидеть. 26 фев. Уваровы признаны мертвыми. Сухая, почти ничего не значащая фраза — а сам Антон по-детски плакал над той газетой с фотографией виселицы. Одна из сильнейших семей, те, кто созывал Круг. С огромным имением, хранители Леса — места созыва. И мертвы. Она написала "признаны мертвыми". Почему не мертвы? Странная формулировка. — За прошлый год подшивок нет? — спросил Антон вместо этого. Его взгляд задержался на первой строке. — Есть, — отозвалась Аня. — Но про прошлый год я и сама все знаю. Я там была. — Что случилось потом? Аня ответила не сразу. Поколебавшись, она аккуратно закрыла газету и отложила ее. Антон видел, как она напрягла челюсти и чуть нахмурилась, а ее тонкие руки соединились. — Потом я попала в плен, — уронила она. — Это было в конце декабря. Конец декабря был кошмарным. Псы Грин-де-Вальда ломали защиту жестоко, с налета, входили в магические селения. Проповедуя необходимость установления жесткой иерархии, в которой обычные подчинялись магам, они расправлялись с несогласными — с выходцами из обычных и старой аристократией. В декабре забрали Уваровых, тогда же погибли Стрелецкие. Признание Ани не было неожиданностью — в отличие от магов, прошедших через жестокие бомбежки, лагеря и голод, она не выглядела озлобившейся и загнанной, и Антон сразу понял, что с ней произошло что-то другое. — А где ты была до плена? Она снова ответила не сразу, прежде задумавшись. — До июня 41-го я училась в Колдовстворце, у нас еще было достаточно мирно. А потом меня взяли помогать в госпиталях. — Люди Грин-де-Вальда напали на ваш госпиталь? — Нет, — Аня качнула головой. — Они пришли к нам домой. Эта фраза отозвалась в душе Антона непонятной глухой болью. Что-то ускользало от его внимания, что-то, из-за чего Аня смотрела на него испытующе и выжидающе каждый раз, когда заговаривала с ним. Ему казалось, что она ожидает, что он вот-вот что-то поймет, а он никак не понимал. И эти ее короткие ответы, как будто бы призванные намекнуть ему на что-то. — Я могу рассказать тебе, что происходило, если хочешь. В газетах есть не все, что-то мне писала мать. — Она не в Британии? — Аня приподняла брови в удивлении. — Нет, в Британии, но у нее есть свои каналы связи. Девушка заколебалась, долго посмотрела на него. — Может быть, позже, но, наверное, после того, как я закончу с газетами, — решила она наконец. — Спасибо. — Не за что, — пожал плечами Антон. — Думаю, кстати, она была бы рада с тобой пообщаться — ей не хватает общения с русскими. Она, конечно, близко общается с русской общиной в Лондоне, но они обычные, а это все-таки не то... что-то не так? Аня внезапно замерла, смотря на него широко раскрытыми глазами. Антон нахмурился, не понимая, что именно вызвало у нее удивление. Ожидая ответ, он еще раз проговорил произнесенную фразу про себя — и не нашел ничего удивительного. — Нет, все хорошо, — чуть заторможенно проговорила Аня. — А как она с ними общается? Совы, да? — Да, совы. Или аппарирует. А ты хочешь с ними связаться? — Да, — протянула она. — Но почему-то я думала, что нужно искать их лично. Вал рассказывала про совятню. Там можно просто взять сову, да? — Да. Сходить с тобой? — Можно, — Аня несколько раз кивнула и задумчиво повертела в руках перьевую ручку. — Но потом, мне еще нужно будет написать письмо. Хорошо? — Хорошо. Повисло молчание. Аня продолжала вертеть в руках перо, не совершая попытки возвращения к газете, и Антон уставился в окно. Смотря на блестящее под солнцем озеро и на дальнюю полосу леса, он чувствовал, что девушка собирается сказать что-то еще, и терпеливо ждал. — Антон? — не выдержала она наконец, откладывая перо. — Мм? — не отрывая взгляда от пейзажа. — Во время плена мою магию подавляли, — в голосе Ане звучала выверенная отстраненность, девушка чуть хмурилась. — Сила после такого может быть нестабильной или слабой, но после этого я ни разу не колдовала полноценно и поэтому не знаю, что с ней. — Я сочувствую тебе, — привычно сорвалось с внезапно занемевших губ. — Спасибо, но это не важно, — покачала головой Аня. — Важно то, что мне нужно место, где можно было бы примериться к себе. Знаешь такое? 2 Первая неделя в Хогвартсе была невыносимой. Дома Аня была сильной и талантливой ведьмой, ее защищала фамилия, за ее спиной мощным тылом вставала семья — а здесь она была никем и ничем, и насмешки Боунса вкупе со скудным содержанием газетных листов заставляли ее сжимать кулаки в бессильной злобе. В четверг она чуть не набросилась на чертового гриффиндорца. Он бросил в ее адрес что-то пренебрежительное, и Аня вспыхнула изнутри, искалеченная увиденной накануне фотографией повешенной семьи, развернулась с палочкой в руке и остановила себя только в последнюю секунду. И Боунс смотрел на нее, самодовольно скалясь, а она боялась применить заклинание, чрезмерная сила которого из-за ее неуравновешенности могла бы всерьез навредить парню. В его глазах она видела детскую браваду, детскую, примитивную злобу, и чувствовала себя невыносимо старой, опуская руки. Антон в эту неделю был тихой гаванью. Они переговаривались на русском, когда голова Ани начинала болеть от английского; он улыбался ей и был очень родным несмотря на то, что все еще ее не узнавал. В первые дни девушка думала, что сильно изменилась и он вот-вот ее узнает, а потом наткнулась на ту фотографию и поняла: Антон просто смирился с ее смертью. Подойди к ней Любава Стрелецкая — и она тоже приняла бы ее за местную студентку, обладающую невероятным сходством с погибшей подругой. — Сюда, — голос Антона, толкнувшего рукой неприметную дверь в одном из коридоров подземелий, вырвал Аню из размышлений. Она несколько раз моргнула, разглядывая темноту проема, и вошла в комнату первая, не спрашивая, что внутри. — Ты знаешь, что ты слишком доверчивая? — с легким недовольством в голосе спросил Антон, заходя следом. — А если бы это была ловушка, а я был бы одним из людей Грин-де-Вальда под прикрытием? — Но ты же не один из людей Грин-де-Вальда, — спокойно отозвалась Аня. — Я тебе верю. — Возможно, это ты зря. — Нет, — уверенно. — Так где мы? Свет! — на сплетенных пальцах левой руки вспыхнул небольшой шарик света, рассеивающий темноту. Они были в большом помещении с редкими факелами на стенах, без окон и каких-либо декораций — каменная коробка, чувствовать себя уютно в которой было весьма сложно. — Это старый дуэльный зал, — пояснил Антон, выждав паузу. — Инсендио! Аня на секунду зажмурилась — факелы на стенах вспыхнули ярким огнем, заливая зал теплым светом, и из темноты в дальнем углу выступили очертания манекенов. Моргая и щурясь, она рассматривала их искореженные силуэты и даже шагнула поближе. Ее шаги прозвучали в каменной тишине особенно гулко. — Стены здесь поглощают магию, так что не стесняйся — пока не используешь ничего опасного и чересчур разрушительного, все будет хорошо. Аня медленно кивнула, все еще не отрывая взгляда от манекенов. Кто-то отрабатывал на них режущие чары с отчетливым темным фоном — иначе они непременно восстановились бы. Тяжелая аура ощущалась так явно, как будто бы заклинания сняли пару минут назад, и в то же время Аня точно знала, что это ошибочное чувство. Чары здесь творились несколько дней назад, и маг был крайне силен. — Остаться с тобой? — разорвал тишину и ее раздумья голос Антона. Аня тут же стряхнула с себя мысли, быстро развернулась. — Да, это было бы здорово. Возможно, мне понадобится страховка, — и, уверенная в том, что Антон успеет выставить щит, она позволила палочке скользнуть в руку из крепления на предплечье. Чувствуя себя в Хогвартсе чужой, Аня предпочитала не использовать русскую магию на виду у других студентов. Вместо этого она честно пыталась освоить палочковую магию, вечерами даже уделяя немного времени на разработку правого запястья, и прослыла поэтому редкостной неумехой — приблизиться хоть к насколько-то приличному уровню за неделю было невозможно. — Маггла с палочкой, — презрительно фыркала ей вслед стайка гриффиндорцев, подпевавших Боунсу. А Аня только считала про себя до десяти и вспоминала, как именно следует сложить пальцы левой руки, чтобы отправить бестактных студентов в полет. Именно поэтому колдовать привычным способом было невыносимо, до дрожи в руках приятно. Забыв о всякой предосторожности, Аня с размаху ударила по несчастным манекенам боевым режущим из арсенала русских боевых магов и расплылась в радостной улыбке, когда деревянная рука в металлических доспехах сначала отлетела в сторону, а потом послушно, хоть и чуть подрагивая, вернулась на место, ведомая ее магией. Палочка в руках, стосковавшаяся по настоящим заклинаниям, довольно завибрировала, напоминая урчащую кошку. Замерев, Аня прислушалась к своим ощущениям. Магия прошла сквозь руки послушно, но все же не так легко, как было до этого — как будто бы поток был не ровным, а узловатым, состоящим из уплотнений и нитей разной толщины. Не самое приятное чувство, но все же магия срабатывала как должно, а от этого хотелось петь. Долгие минуты, последовавшие за лихим началом, она аккуратно перебирала заклинания, которые знала и использовала в той, прошлой жизни. Свет, темнота, огонь, струя воды. Возвести несколько щитов, пробуя влить в них разное количество силы, вырастить каменную стену, а потом обрушить ее водой. Отбить кусочек манекена прицельным подрывающим, принять его к себе, заставить описать круг по залу, увеличить, уменьшить, превратить в деревянный кубок, в кресло, в собаку, в птицу. К концу превращений азарт уже захватил ее. На задний план ушли переживания, грусть и страх, злоба загорелась ярче — и как будто бы дала силы. Перун, как же она была зла. Зла на тех, кто начал войну, и на тех, кто ее продолжил. Зла на Грин-де-Вальда и тех, кто за ним последовал. Зла на всех радикалов и всех молчащих. Зла на тех, кто использует войну для переворота внутри Руси, смещает четырнадцать семей и продвигает революционные идеи. Чистая, незамутненная злость, перерастая в ярость, вырвалась из Ани магией. На секунду она увидела перед собой человека, какого-то мужчину, который убил ее семью, держал ее саму в плену, стирал ей память, колол зелья и насиловал. Он стоял перед ней, смотрел на нее и улыбался, и Аня вдруг — наконец — почувствовала себя сильнее этого человека. Забыв об аккуратности, девушка протянула руки и выпустила струю огня. Он обжигал ладонь у палочки, но послушно сжег иллюзию, которую видела только она, и опал на каменный пол, а Аня осталась стоять, чувствуя, как подрагивают ослабшие пальцы. — Оп! — сильные руки Антона поддержали ее, хотя она и не собиралась падать. — Ты в порядке? Последнее заклинание было лишним, знаешь ли. — Да, я в порядке, — отозвалась Аня. Мир вокруг был медленнее обычного, звуки доносились до нее как будто бы сквозь вату, но все и в самом деле было в порядке. — Кажется, магия еще не очень стабилизировалась, но я могу этим управлять. — Ты чуть не сожгла все нахрен. — Я все контролировала, — губы сами произнесли это, пока Аня смотрела на внушительных размеров подпалину на полу. — И это обычная сажа, она убирается. Антон посмотрел на нее с сомнением и вместо ответа взмахнул палочкой. — Эванеско! — пятно сильно побледнело, хотя общие очертания все равно остались. — Так себе, конечно, оно убирается. — Это пятно неплохо дополняет композицию других пятен в этом зале, — наверное, безразличие к полу помещения в чужой школе было не слишком правильным, но Ане было все равно. Гораздо больше в эту секунду ее занимало то, что она могла творить сильные чары — и то, что узел боли внутри разжался. На секунду ей стало хорошо. Потом вернулась боль. А потом она — внезапно для самой себя — разрыдалась. Узла не стало. Аня давно не плакала. Уронила несколько слез в госпитале и только. Внутри нее было слишком пусто для слез, они не шли, а тут вдруг обнаружили себя. Антон рядом напрягся, что-то забормотал. — Аня? «Мужчин всегда будут смущать твои слезы», — говорила мама. — «Их не учат плакать, и для них странно то, что кто-то это делает. Перед тем, чего они не могут сделать сами, они беспомощны». Аня вспомнила, как плакала при однокурснике Ратиборе Светове в конце третьего курса, когда все разъезжались по домам и война уже витала в воздухе. Ей тогда было очень страшно, а Ратибор, вымахавший раньше их всех, неловко гладил ее по голове и, кажется, тоже был очень испуган. Из всех мальчиков и мужчин вокруг нее только братья не стеснялись ее слез. И, вспомнив о братьях, маме, вспомнив фотографию их на виселице, она зарыдала с новой силой и осела на пол. — Да что же ты, Аня? Ну, не плачь, не плачь, — Антон бухнулся рядом с ней на колени, выглядя ошалело, а потом, поколебавшись, потянулся к ней и крепко обнял. Вытирая новые слезы, Аня покачивалась в его руках. — Все будет хорошо, Ань, все будет хорошо. Вот увидишь, все будет хорошо. — Они все умерли, — ответила она. Слезы лились из ее глаз, лицо уже распухло и покраснело, нос заложило. Рыдания продолжали вырываться наружу громкими всхлипываниями и поскуливанием, палочка валялась на полу, а Аня как заведенная повторяла одну и ту же фразу. — Все умерли. Мы одни, Антон. Все умерли. Кольцо рук сжалось крепче, горячее дыхание обожгло коротко стриженный затылок. — Не все умерли, не все. Ты жива, я жив, многие другие живы, — Антон не оставлял попытки успокоить девушку. — Все это когда-нибудь закончится, Ань. Мы вернемся домой. — Да кому мы там нужны? — прорыдала она в ответ, захлебываясь. — Рода… КДВР не оставит родов. Они возьмут власть, а мы им будем не нужны. Никуда мы не вернемся. Эта мысль, точащая ее, вырывалась наружу непроизвольно. Их, последних представителей семей, и в самом деле больше не ждали. Комитет по Делам Волшебников России сначала любезничал с Грин-де-Вальдом, а теперь, когда от родов почти ничего не осталось, сам же с ним и боролся. Да, на Руси больше нельзя было созвать Круг, но защита его все еще стояла и КДВР охранял магические места — к концу июля, к моменту, до которого дочитала Аня, перевес был уже на их стороне. Они смогли накрыть Русь антиаппарационным барьером — огромная магическая работа — и, Аня верила и мало в этом сомневалась, смогут и защищать страну дальше. Она хотела вернуться, но уже не верила в то, что ее ждут. Антон рядом задеревенел, задеревенели и его объятия. — Не говори так, — глухо проговорил он. — Аня, не говори так, не смей. Мы вернемся, и все будет хорошо. Меня ждут, я знаю. И тебя ждут. Да, Уваровы мертвы, но близкие к ним семьи… — Стрелецких больше нет. Залесских держит Димитрий, он остался старшим, ему семнадцать. Я его знаю, он пойдет на любые уступки, чтобы сохранить жизни сестер, — методичное перечисление сквозь рыдания. — У Рубановых наследник в Дурмстранге, не знаю, жив ли он. А дочь они отправили в Америку еще в сороковом, Настя. Она, наверное, жива, но старших Рубановых больше нет. Нет больше сильных семей на западе Руси, нет их, понимаешь? И Долоховых больше на Руси нет. И Романовых почти не осталось. Антон дернулся, как от удара. — Не говори так, Аня, — еще более глухо и на этот раз чуть угрожающе. Умом понимая, что ударила по больному, по сокровенному, девушка не могла остановиться. — Это правда, Антон. — Аня… — Да не Аня я! Магия взметнулась вокруг нее, чувствуя животную боль девушки. Выпутавшись из рук Антона, она вскочила на ноги, развернулась и хлестнула голой силой, раздувая ветер. — Перун! — выругался Антон. Он закрылся от нее плотным камнем, выросшим из ничего, и тоже вскочил на ноги. — Да успокойся же ты! — он потянулся к ней, стараясь поймать, но у девушки уже была полноценная истерика. Отступив, она уперлась спиной в камень, чувствуя, как треплет поднявшийся ветер ее юбку, и снова осела. — Я не Аня, — повторила шепотом, пряча голову в руках. 3 — Я не Аня, — сказала она, и Антон едва различил эти слова за всхлипами. Он стоял и смотрел на сидевшую на полу девушку. Вокруг него вился уже успокоившийся, но все же достаточно сильный ветер. Он шевелил его вьющиеся темные волосы, ластился к ногам, проходил сквозь пальцы и нашептывал, намекал на магию, которая была знакома ему с детства. Среди лесов Уваровых всегда дул ветер. Аня походила на младшую Уварову. Черты ее лица были тонкие, как были у всех Уваровых, и отрастающие волосы тоже напоминали волосы Уваровых. Она была загнанной, уставшей, грустной, но все же вела себя как княжна, спокойная и не позволяющая себе опускаться в поведении. За столом ею демонстрировались идеальные манеры, английский был тоже близок к идеальному — и все в ней так и кричало о высоком воспитании. Но все же могла ли она быть Уваровой? Антон не знал. Уваровы. Были. Мертвы. Младшая Уварова висела на веревке со связанными руками, растянутой шеей и потемневшим вывалившимся языком, уродливая в своей смерти. Висела между братом и сестрой в разорванном платье, демонстрирующем обмороженное тело. И она же, поломанная ее копия, сидела перед ним на полу. Живая. — Мирослава Уварова мертва, — сказал Антон. Его голос дрогнул. — Ты не можешь быть ею. Аня подняла на него заплаканные глаза в униженном, растоптанном выражении. Серо-голубые уваровские глаза. — Меня никогда не наказывали, это случилось только один раз, — ответила она тихо, и Антон вдруг понял, что услышит дальше. — Мне было шесть, семья Долоховых с сыном приехала к нам погостить летом. Я с сыном Долоховых удрала на реку ловить пескарей. По-обычному, удочкой. Крючок зацепился о мою губу, и я заляпала кровью все платье, а потом мы никак не могли вернуться, потому что берег был крутой — у нас не получалось забраться наверх. Когда мы вернулись, родители были в бешенстве. Мне даже оставили шрам, хотя он почти и зажил теперь. Девушка по-детски выкатила нижнюю губу, и в свете факелов Антон на самом деле увидел след от тонкого шрама. Его сердце заколотилось, руки ослабели. — Ты не можешь быть ею, — тупо повторил он. Ветер задул сильнее. Грустно улыбнувшись, уже не плача, девушка закрыла глаза и опёрлась затылком на холодный камень. Признание затопило всю душу Антона, он тоже опустился на пол. — Но ты все равно она. Девушка распахнула глаза. Ее усталый цепкий взгляд встретился с его, и он кивнул: — Мирослава. — Да.