Помни имя свое

1 Графу Уварову Я не знала, как начать это письмо. Как продолжить и окончить, я, впрочем, тоже плохо себе представляю. Ни один учитель не готовил меня к тому, чтобы писать такие письма. Дело в том, что я жива. Перечитав, Мира вздохнула — и зачеркнула. Потом подумала, достала палочку, и чернила послушно всосались в ее кончик. Все не то. Графу Уварову Я жива. Мирослава Уварова Тоже не то. Зачеркнуть, очистить. Слишком прямолинейно, слишком кратко, слишком очевидно. Все слишком. Раздраженно цокнув языком, Мира откинулась на спинку стула, и перо нервно завертелось в ее тонких пальцах. Был первый декабрьский вечер 1943 года, среда. Они с Вал ушли в спальню рано, обе уставшие к середине недели, и теперь молча занимались своими делами — Блэк расчесывала локоны у зеркала, пока на ее лице высыхала освежающая маска, а Мира снова пыталась написать письмо. Накануне днем она дочитала все газеты — в последние месяцы новостей о Руси печатали совсем мало. Страну накрывал защитный купол, один только Перун знал наверняка, что творилось внутри него, и это страшно раздражало — возможно, именно поэтому письмо не писалось уже второй вечер. Вздохнув, Мира перехватила перо поудобнее и снова склонилась над пергаментом, чтобы вывести одну короткую фразу. Здравствуй, дядя Леша. Следовало признать, что в голове эти слова звучали куда лучше. Перун, да он даже читать это не будет, сразу сожжет. — Все нормально? — раздался голос Вал. Видимо, недовольство Миры было слишком явным, потому что соседка отвлеклась от своего отражения. Взволнованный взгляд прожег Миру насквозь. — Не пойми неправильно, но от тебя чуть ли не искры летят. Мира долго, с сомнением посмотрела на Вал в ответ, а потом вздохнула: — Пытаюсь написать письмо дальнему родственнику. Он должен быть сейчас в Британии. — У него сложный характер? Нет, он просто уверен в том, что я мертва. — Что-то вроде того, — Мира шумно выдохнула, отложила перо и с силой потерла лицо руками. За ладонями следующие слова прозвучали глухо. — Пытаюсь написать так, чтобы он не сжег письмо сразу после первой строчки. Вал понимающе хмыкнула и вернулась к расчесыванию, добавив в голос нарочитой беззаботности. Но ее взгляд все еще преследовал Миру в отражении, внимательный и задумчивый, и это совсем не совпадало с легкомысленным тоном. — У меня есть такой дядюшка. Сумасшедший, надо признать, еще хуже нас всех. Я ему и не пишу. Но, — ее рука замедлилась, — этот родственник ведь может тебе помочь, раз он тут, да? — Надеюсь, — Мира снова вздохнула. — Вообще, я не знаю, как у него сейчас идут дела. Может, мое появление ему только помешает. — Но одной все равно хуже? — и все тот же внимательный взгляд. Мира наполовину отвернулась от стола, посмотрела в зеркало и встретилась с синими глазами Вал в отражении. Кивнула: — Но одной все равно хуже. В спальне повисло молчание. Хлопали иногда двери в общем коридоре, глухо и робко разрушая тишину, стучали мимо входа в их комнату тихие шаги. Щелкали иногда дрова в печи, раскаляя металл, и вдруг зашуршало по пергаменту перо, найдя нужные — как казалось — слова. За окном было совсем тихо. Температура впервые за пребывание Миры в Британии опустилась ниже нуля, и долина замерла в ожидании снегопадов. Здесь, в Шотландии, насколько было известно девушке, снег ложился ежегодно, и она ждала его, как маленькие дети ждут Нового Года. Ей казалось, что густое белое покрывало позволит представить, что вокруг — дом. Что вокруг нет гор, нет замка, а есть лес и поле, разбегающиеся по пологим холмам за горизонт. — Аня? — Мм? — Можно я тебе тоже нанесу маску для лица? Перо удивленно дрогнуло, и Мира оторвалась от письма. Несколько секунд они смотрели друг на друга, Вал с зеленоватым лицом и Мира, пытающаяся понять, стоит ли соглашаться. Потом обе моргнули. — Ну же, не сопротивляйся. У нее хороший состав, честно. Моя кузина вышла за Поттера, он зельевар. Так что теперь у меня бесперебойные поставки. Давай! — Хорошо, — Миру было просто уговорить. Когда-то, еще в той жизни, они с сестрой иногда посвящали целые вечера уходу за собой. Делали маникюр, маски, мама делилась с ними специальными зельями для волос, и это время было наполнено смехом и радостью. Мира безумно скучала по этим вечерам. — Только дай дописать, мне нужна буквально минута. Вал улыбнулась широко и искренне. 2 Несмотря на громкий голос и ясный взгляд, Алексей Уваров был стар. Прошедшим летом ему минуло семьдесят три. Среди его волос и густой окладистой бороды уже совсем не осталось мест, которые миновала бы благородная серебристая седина, и трость, прежде служившая показателем статуса, теперь была ему единственной верной опорой. В Англию граф Уваров прибыл в 1922 году с одним из пароходов, следовавших из Александрии. В Египет же он попал годом ранее и предпочитал не вспоминать этой страницы своей биографии — его сердце так и не смирилось с отплытием его полка из Новороссийска. Белая эмиграция — так теперь их называли. Не признавая этого термина, сам Уваров только кривил губы — белый флаг. Он был убежденным империалистом, служил в царской армии хирургом и никогда не был женат. Брак воспринимался им как преграда, помеха, влюбленности быстро исчерпывали себя, едва входя в силу; единственный серьезный роман он крутил с набором скальпелей. Когда граф не работал, он читал энциклопедии, особое внимание уделяя зоологии и ботанике, и играл в шахматы. Иногда выпивал, конечно, но с этим был строг и аккуратен — страшно боялся быть пьяным, когда придут звать к пациенту. Неизменным атрибутом, завершающим его образ, была потертая трубка из вишневого дерева, чей кончик всегда торчал из нагрудного кармана. В Лондоне Уваров обитал в Русском доме. Это был большой особняк, который выкупили вскладчину русские эмигранты двадцатых годов, добравшиеся до туманных островов и решившие прекратить свой путь именно на них. Почти все они были мужчинами, холостыми и предпочитавшими Лондон Парижу. Они вели незаметное существование, пожалуй, даже поросшее мхом; в их английском языке сохранялся сильнейший акцент, который мало кто находил обаятельным, а одежда, хоть и была пошита из дешевых тканей, сохраняла знакомый фасон. Жили, конечно, небогато — после покупки особняка брались за все. Кто-то помогал проектировать линии метро, кто-то не побрезговал встать за прилавок. Уваров же был горд, и эта его гордость позволила сделать невозможное: в 1923 году первый этаж Русского дома занял госпиталь. Деньги потекли тонким, но стабильным ручьем, и жизнь продолжила брать свое — особняк оброс часовней и типографией, а во флигеле устроили школу, где для редких русских детей эмигранты вели уроки, распределив предметы между собой. К войне, основательно встряхнувшей Русский дом, в самом особняке уже почти никого не осталось. Те, кто был помоложе, женился и жил теперь отдельно, те, кто был постарше, отправились искать лучшей жизни в другом мире. Посещая часовню по воскресеньям, граф Уваров исправно ставил свечки за каждого умершего, и также поступали другие семнадцать человек — все, что осталось от сотни русских, переселившихся сюда с кораблями и бедами двадцатых годов. В тридцать девятом, когда до Британии докатился первый рокот войны, с графа Уварова стряхнуло пыль. Сентябрьским утром он проснулся, широко раскрыл глаза и почувствовал себя на своем месте. И, хотя порохом тогда не пахло, он почувствовал его запах. Отчетливо помнившие Гражданскую войну, русские в Русском доме заволновались. Бежать от нее во второй раз не хотелось и казалось постыдным — и они остались, уповая на пущенные корни. И потом их не вырвало ни суматохой, ни блицем, ни потоками раненных. До этого бывший рядовым жителем русского дома, в войну Уваров внезапно представился дубом. Он был в своей стихии, и его мощные раскидистые ветви надежно берегли Русский дом. Уваров пошатнулся только один раз — когда ведьма Долохова принесла ему газету с фотографией виселицы. То, что в семье у него были волшебники, Уваров почитал самой большой своей тайной. Он не говорил об этом ни с кем кроме родных, даже не думал об этом — помнил, как двоюродный брат в детстве пугал чтением мыслей. Контактов с ними Уваров тоже особых не имел. Волшебная часть семьи была не очень большой, основательно поредевшей в Первую Мировую. Нынешний глава был единственным сыном, у него была добрая жена и четверо детей. Всех их Алексей видел лишь однажды, когда они посещали Англию в 1933, и в Александре Уварове едва ли узнавался смешливый и колкий двоюродный брат. — Я чувствую, что нам тоже недолго осталось, — негромко обронил он, когда братья пили коньяк перед вечерним камином. — Что-то намечается, Леша, что-то плохое. Будет война, и будет революция. Мы пройдем вашим путем. Держа в руках волшебную газету и смотря на обычную неподвижную фотографию на желтоватой странице, граф чувствовал, как мрачные слова Александра Уварова приобретают ясный горький вкус пророчества. Его взгляд, привыкший к смерти, скользил по худым телам младших племянников, по истерзанному телу прекрасной когда-то Марвы Уваровой, из-за которой брату все завидовали, и в голове бился только один вопрос. «Почему ты не увез их, Саша? Зачем приговорил к смерти?», — хотелось спросить ему. Но Саша был мертв. И поэтому граф Уваров только кивнул ведьме Долоховой, сухо поблагодарил ее за визит и ушел к пациентам. Они были еще живы. А теперь ему писала племянница — хотя племянница ли? Он стоял у окна, пропускающего тусклый зимний свет, и уставшие от бессонной ночи старые глаза скользили по ровным строкам. Милый дядя, помню, как заслужила ваше разрешение называть тебя так, и надеюсь, что до сих пор это право имею. Как-то дождливым лондонским вечером я сидела рядом с вами, а вы рассказывал мне сказку о принцессе, которую сторожит дракон. Не знаю, принцесса ли я теперь, но дракон меня и в самом деле сторожит. Я в Хогвартсе, дядя, а до этого долго была в госпитале и не могла написать. Жива и теперь уже почти здорова. Хотелось бы мне верить, что остальные тоже спаслись, но надежды на это нет — или я ее не вижу. Меня спасла воля случая, которым я не горжусь. Пожалуйста, скажите, как вы? Я знаю, что Лондон бомбят. Цел ли Русский дом? Целы ли вы? Попрошу сову остаться с вами до ответа. Пожалуйста, не молчите. М. У. Он прочитал это письмо один раз, закурил трубку и перечитал. А потом его дрожащие руки дернулись особенно сильно — и пергамент полетел в камин. Спустя пару секунд за его спиной захлопнулась, а сова, сидевшая на подоконнике, покосилась умными глазами на камин, ухнула и взлетела с карниза, с силой отталкиваясь от воздуха. Поворачивая на север, она точно знала, что ответа не будет. Спускаясь в госпиталь, Алексей Уваров точно знал, что его племянница мертва. 3 — Здравствуйте, класс! — Здравствуйте, профессор Вилкост! — хором. Мире нравился кабинет защиты от темных искусств. С первого взгляда он ничем не отличался от кабинета чар, но стоило побыть в нем какое-то время — и стрельчатые окна как-то особенно остро устремлялись вверх, а на давно не ремонтируемых партах проступали уютные потертости. Сама Галатея Вилкост была сухой пожилой женщиной с густым седым хвостом, колким взглядом и быстрыми, резкими движениями. Она чем-то напоминала хищную кошку, находящуюся в неустанном естественном напряжении, и даже говорила отрывисто и строго, как если бы студенты отвлекали ее от охоты. — В прошлый раз мы заканчивали тему применения трансфигурации в бою, — профессор стояла, оперевшись копчиком на свой стол и сложив руки на груди. Ее хмурый взгляд выискивал что-то среди притихших студентов. — Превращения животных, птиц, многоступенчатая трансфигурация, физические щиты — все это вы должны будете продемонстрировать мне в конце учебного года на экзамене. А это занятие, как и следующие два, мы посвятим отработке пройденного, — по классу прошел непонятный Мире возбужденный шепот. Вилкост скупо улыбнулась. — Да, вы все правильно поняли. Вам предстоят дуэли. Вопреки рациональному, Мира дернула уголками губ в легкой улыбке — с дуэлями у русских были особые отношения. Они были самым интимным и в то же время самым обыденным из всего, что могло произойти; на дуэль вызывали решать вопросы, друзья в шутку звали друг друга потанцевать, чтобы развеяться. В Колдовстворце был даже отдельный предмет для обучения дуэлям, который так и назвался, и каждый год посещающие его студенты сходились в схватках за звание сильнейшего. Дуэль на Руси любили и превозносили, и Мира в этом ни в чем не отличалась от остальных. — Правила дуэли просты, вы учили дуэльный кодекс для СОВ. Если он успел выветриться из вашей головы, — пауза, — это ваши проблемы. Возьмите с собой палочки, мы идем в дуэльный зал. Пестрая группа студентов, собранная из всех четырех курсов, согласно загудела и послушной рекой двинулась за Вилкост. Зал оказался большим помещением с неприметным входом в соседнем коридоре. Он был строгий и прямоугольный, с высоким каменным потолком, без каких-либо барельефов или витражей в узких окнах. Посреди зала примерно на метр возвышался простой помост, предназначенный, очевидно, для дуэлянтов — их заклинания, выпущенные поверх голов, с меньшей вероятностью могли задеть других студентов. Оказавшись рядом, Мира не смогла устоять и аккуратно провела пальцами по его шершавой поверхности; она была теплая. — Обожаю дуэли, — шепнула девушке на ухо Вал, стоящая рядом. Глаза ее блестели в предвкушении. — Я тоже, — доверительно прошептала Мира в ответ. — У нас они очень распространены. И, тем не менее, сражаться на дуэли здесь и сейчас девушке не хотелось. Она все еще почти не знала местных заклинаний, неумело исполняла те десять, что успела выучить, а русский стиль светить не очень хотела. Почему — самой не было понятно, но не хотела. Напоминая что-то о пройденном материале, Вилкост вызывала пары по алфавиту. Услышав свою фамилию, студенты поднимались на помост, раскланивались и потом схлестывались с разной степенью ожесточенности, используя при этом только трансфигурацию. У кого-то получалось лучше, для кого-то дуэль оборачивалась катастрофой, но после каждого сражения Вилкост тратила минуту на подробное объяснение ошибок боя. Только ошибок — сильные стороны ее, кажется, не интересовали. — Том Реддл, Мартин Тайд, — вызвала Вилкост, и Мира поймала ее мимолетный взгляд на своем лице — она ее пропустила. Ее рука, сжавшая палочку в готовности подняться на помост, медленно разжалась, мокрая от нервного пота. Было неприятно. — Почему она тебя не вызвала? — прошептала Мире на ухо Вал, у которой все еще алел порез на щеке от когтей трансфигурированной Боунсом птицы. — Есть пара догадок, но я не знаю, — также тихо ответила девушка, не отрывая взгляда от Тома, демонстрирующего идеальный поклон. — Думаю, она еще поговорит со мной об этом.