Помни имя свое

Солнце, мне кажется, ты устало светить, Солнце, мне кажется, ты просто устало. Ляг скорей в облака, отдохни, Я поправлю тебе одеяло. Солнце, забудь обо всем, Я отменю все метеосводки. Хочешь, я буду беречь твой сон - Самый сладкий и самый короткий сон... «Колыбельная для солнца», Flëur

1 — Директор? Армандо Диппет вскинул седую голову, вырванный стуком в дверь из дремоты. Было уже темно, и он, очевидно, пропустил ужин — с ним такое случалось все чаще и чаще. Старость давила на него тяжелым грузом, гнула плечи и тянула вниз редеющую бороду. Он зевнул, потер глаза и опустил взгляд на отчеты, работа с которыми его сморила. Пергаменты смотрели на него ровными рядами цифр. — Директор Диппет? — снова раздался выверенный стук и приглушенный дверью женский голос. — Заходите! — хрипло ответил он, собирая пергаменты в одну стопку, чтобы задремать над ними в следующий вечер. Давно пора было переложить это на Дамблдора, но почему-то решиться на это было сложно — казалось, это станет последней капитуляцией перед трехзначным числом прожитых лет. В комнату скользнула Галатея Вилкост. Она тоже уже была стара, хотя Армандо и помнил ее маленькой девочкой, доставляющей огромное количество проблем. Когда Вилкост поступила в Хогвартс, Диппет был одним из самых молодых преподавателей. Собрания работников школы тогда были куда дольше нынешнего, и каждый такой сбор неизменно сопровождался жалобами на Галатею. Ее чудовищная непоседливость и мальчишеская драчливость составляли чудовищную смесь, которая вылилась в нервный срыв преподавательницы по этикету в мае 1852 — Вилкост в тот день сдавала итоговые экзамены по защите для поступления в аврорат и по этому поводу надела мужские штаны. Прекрасный был день — после ухода мадам Апрайт опостылевший всем этикет убрали. В свои сто с хвостиком лет Вилкост смотрела по-прежнему хитро, спину держала ровно и курила трубку. Брюки, бывало, тоже носила, но редко. Придя в школу после аврората в двадцать третьем, она презрительно переписала всю программу, пролила на первый же отчет невосприимчивое к магии грузинское вино вековой выдержки, а после этого сразу начала грозиться уволиться и уйти на пенсию. Армандо придерживался мысли о том, что пенсия ее не выдержит, и это косвенно подтверждалось тем, что Вилкост по-прежнему была тут. Они составляли прекрасный, проверенный временем дуэт, и доверие между ними было почти осязаемым. В военные годы это было особенно ценно, и поэтому Армандо даже отказался от привычки ворчать на курение Вилкост. Прекрасно зная это, она спокойно вошла в кабинет, прошествовала к креслу, опустилась в него и задымила набитой, видимо, еще за дверью трубкой. По помещению поплыл едкий запах крепкого вишневого табака. — Ты снова пропустил ужин, — изрекла Галатея, когда стремительно расползающееся кольцо дыма совсем потеряло четкость очертаний. — У тебя будет болеть желудок. — У меня уже болит так много всего, что желудок я даже не замечу, — отмахнулся Диппет. Он уже сложил пергаменты, убрал их в ящик стола и теперь сидел, откинувшись на широкую спинку стула. Его глаза были закрыты, лицо пересекала легкая улыбка. — Ты разваливаешься, Армандо. Надеюсь, тебе стыдно. — Нет, мне только грустно. И, смею заметить, ты тоже не в самой лучшей форме. — Я в прекрасной форме! — Вилкост возмущенно выпустила изо рта дымовую змею. Она устремилась к Диппету и обвила его голову своими полупрозрачными кольцами, чтобы потом распасться на неясные клубы. Он этого, впрочем, не увидел. — У меня нет времени разваливаться. — Означает ли это, что тебе едва хватает времени на обязанности? Раньше ты при этой же нагрузке успевала гонять провинившихся на пробежки и выносить мозг аврорату, который якобы стал работать хуже. — Во-первых, аврорат и в самом деле теперь никуда не годится. Во-вторых, я не выносила им мозг, а указывала на недостатки, — Вилкост закатила глаза, тоже откидываясь на спинку. После последнего предложения наступила недолгая пауза. — Ладно, хорошо, мне стало тяжелее справляться, признаю. Диппет удовлетворенно хмыкнул. — Но это не означает, что ты не успеваешь совсем ничего, верно? — Разумеется. — Тогда рассказывай, зачем пришла. Пальцы Вилкост, лишенные старческой узловатости, от которой так страдал Диппет, сжались на ее трубке чуть крепче — он как раз открыл глаза и успел это заметить. Молча и не меняя положения, он проследил за тем, как женщина нахмурилась и вздохнула, стряхивая привычную браваду. — Слагхорн был прав насчет Соколовой, — обронила она и глубоко затянулась, обеспечивая себе паузу для размышлений. — Никакая она не Соколова. Она Уварова, Армандо. — Уварова… — глухим задумчивым эхом повторил Диппет, разглядывая клубы вишневого дыма. — Она рассказала, как выжила? — Да, — Вилкост кивнула. — Ее перепутали с прислугой. Невероятное везение. — Думаешь? — в по-прежнему глухом голосе директора скользнули ноты сомнения. — Она была в плену и потеряла семью. Боюсь даже подумать о том, сколько демонов теперь в ее душе. — У всех у нас много демонов. Это не умаляет ценности жизни. — Это если она выживет. — Да, — нехотя согласилась Галатея и выдохнула особенно большой клуб пара, обратившийся орлом. — Если выживет. Какое-то время они сидели в тишине, следя за белой птицей, постепенно таящей в скудном свете свечей, расставленных в разных местах кабинета. Глубоко ушедшая в свои мысли Вилкост изредка добавляла дыма, поддерживая жизнь орла, и он летал все выше и выше, медленно набирая высоту и мельчая вопреки вишневым парам, пока не распался на мелкие клочья. Диппет, пристально следивший за ним, вздрогнул и потер глаза. — Она безопасна? — нарушил он молчание. Вилкост ответила не сразу, все еще смотря туда, где таяли последние остатки дымного создания. Потом мотнула головой: — Да. Не завербована, не помнит контактов, не придерживается радикальных идей, не горит чистокровностью. — То есть обычная девочка? — Только очень несчастная. Диппет вздохнул почти что горестно и тяжело встал со стула. Медленно и неспешно он пересек комнату, чтобы подойти к камину, и замер возле него. Свет от огня выхватывал темную сухую фигуру старика, пока его глаза пытались прочитать что-то в его языках. Знакомая с привычками мужчины, Вилкост продолжила курить бесконечный, как казалось, табак. — Получается, она совсем одна? — задумчиво спросил Диппет, продолжая рассматривать огонь. — Не знаю, — честно ответила Галатея. — У нее есть Долохов, в этом я уверена, но что до взрослых… Мать Долохова, возможно. — Грин-де-Вальд может захотеть довести дело до конца, если узнает, что она жива, — женщина согласно кивнула. — И, если я не ошибаюсь, на Руси идет тихая революция, а Уваровы были элитой уходящего мира. Они тоже могут попытаться ее использовать, я верно понимаю? — Я бы на их месте ее убила, — поколебавшись, ответила Вилкост. — Тогда пусть остается Соколовой. — Никому не скажем? — Никому. Даже Горацию знать не нужно. Пусть думает, что ошибся, — Диппет тяжело отвернулся от огня, посмотрел в глаза Вилкост и нашел в себе силы улыбнуться. — Если он узнает, кого получил на факультет, то тут же начнет помогать девочке устроить жизнь. Не будем добавлять ей проблем. У нее их, знает Мерлин, и так достаточно. 2 — Аня! Аня, проснись! Проснись, пожалуйста! Шепот Сары с трудом прорезался сквозь субботний сон. Неясные образы растворились, не выдержав напора, сквозь веки проступил едва наметившийся сероватый утренний свет — и Мира приоткрыла глаза, поворачиваясь и пытаясь понять, что происходит. Прямо перед кроватью, отодвинув полог, стояла бледная Сара. Ее большие глаза смотрели со страхом, тонкие пальцы вцепились в занавесь, оттягивая ее. Отгоняя сон, Мира поспешно села, рефлекторно подгребая одеяло поближе. — Что случилось? — спросила она, сражаясь с заплетающимся языком и щурясь. — Сколько времени? — Мне страшно. На то, чтобы разобрать короткое невнятное бормотание, у Миры ушло несколько долгих секунд. Потом она подавила зевок, плотнее кутаясь в попытке скрыться от холода остывшей за ночь комнаты, и нахмурилась. — Кошмар приснился? — Нет, но мне все равно очень страшно, — и Сара всхлипнула. Только теперь Мира поняла, что по бледным щекам девочки текут слезы. В бледном свете она, совсем лишенная загара и одетая в длинную белую сорочку, походила на грустное приведение. Босое, замерзшее, испуганное приведение, которое все еще приходило к ней через ночь, чтобы поспать рядом. «Мне снятся кошмары», — тихо признавалась она. — «И я не могу заснуть, если рядом никого нет». И поэтому Мира раз за разом пускала ее к себе в кровать, не будучи в силах отказать. Стараясь не дать одеялу соскользнуть с плеч, она почти что привычно протянула руки: — Иди сюда. Сара, только этого и ждущая, бросилась ей в объятия из всех своих сил. Она вцепилась в старшую подругу, не давая той времени даже наложить заглушающие, и тихо заплакала ей в плечо, содрогаясь всем телом. Сквозь слои ткани девушка чувствовала, как бешено колотится маленькое сердце и ощущала мелкую дрожь. Кое-как задернув полог и снова оказавшись почти в полной темноте, Мира со вздохом обняла Сару. — Все будет хорошо, — прошептала она ей на ухо, покачивая девочку в объятиях. Щекой она уже почти привычно уперлась в пушистый темный затылок и закрыла глаза, чувствуя, впрочем, как сон окончательно отступает. — Все будет хорошо. Панические атаки были частыми спутниками людей, видевших войну. У Миры их никогда не было, но она хорошо помнила, как сжимались сурового виды мужчины на койке госпиталя в приступе ужаса, пробуждающего их ото сна. Все их мускулы и вся их храбрость были бессильны перед волнами паники, захватывающими их без остатка — и они просто лежали в ожидании конца страха, стыдясь позвать медсестру. Мира всегда старалась замечать их страхи и подходить будто бы случайно, чтобы отвлечь разговором и помочь вернуться в реальность. Лена, сестра, этого не делала; ей казалось, что после подобного вторжения в личное пространство человека ему будет еще хуже от осознания своей беспомощности. Взрослые обычно могли справиться с паникой. Постепенно, проходя через атаку за атакой, они находили свой способ и атаки медленно сходили на нет. Но была ли способна сделать это Сара? Мира не знала. — Ты просто проснулась от испуга? Когда тебе стало страшно? — спросила она девочку в попытке немного ее отвлечь. Глотая слезы, Сара помотала головой: — Я просто проснулась, а потом решила еще поспать. Я засыпала, а потом... Почувствовав, как усилилась дрожь Сары в ее руках, Мира вздохнула — знаток душ из нее был никудышный. — Такое бывает, — тем не менее продолжила она. — Это называется паническая атака, они происходят, когда человек переживает сильные волнения в жизни. У тебя такое уже было? — Два раза, — тихо ответила Сара. — Не так уж и много, — умиротворяюще прошелестела Мира, раскачиваясь. — Они пройдут, не бойся. Это просто реакция твоего организма. — Это не организм. Просто под пологом в комнате было темно, и я подумала, что так же было и в подвале. — И ты еще много раз будешь в темноте. В безопасной темноте кровати. Ты не вернешься в тот подвал, Сара, не будешь больше ни от кого прятаться. Здесь безопасно, и все будет хорошо. — Почему ты не боишься темноты? — всхлипнула девочка Мире в ключицу, и та порадовалась, что она продолжает поддерживать разговор и отвлекается от своего страха. — Это просто совсем другая темнота, — спокойно ответила девушка. — Здесь всегда можно отодвинуть полог, и станет светло. Здесь рядом Вал и все остальные. Совсем по-другому, понимаешь? — Но все равно темно. — Да, темно. Но эту темноту просто прогнать. Они недолго помолчали, и в тишине Мира почувствовала, как замедляется сердцебиение постепенно успокаивающейся Сары. — Аня? — Что? — А можешь, пожалуйста, сделать мне огонь в баночке? Я видела у Эдит Гринграсс со второго курса, она тоже боится темноты, а с ним ей не так страшно спать. Пожалуйста. Слабо улыбнувшись, Мира с неизвестной ей нежностью поцеловала Сару в пушистую макушку. — Конечно, — легко согласилась она, чувствуя, как девочка в благодарности вцепилась в ткань ее сорочки еще сильнее. — Знаешь, я в детстве очень боялась темноты, и мама сделала мне ночник в виде желтого полумесяца. Он висел у меня над кроватью. Хочешь, сделаю такой? Тогда ты не будешь бояться смахнуть банку ночью на пол. — Хочу, — кивнула Сара. — А повесишь его тогда? — Повешу, — подтвердила Мира. — Спасибо. 3 Последние две недели казались Тому странными. Какое-то непонятное неправильное чувство скреблось в его затылке днем и ночью, и он никак не мог понять, чем оно вызвано. Ему казалось, что он что-то упускает, что что-то важное происходит в непосредственной близости от него, но остается сокрытым, и это чувство мучало его. Сидя на трансфигурации в пятницу, он смотрел в окно. Опостылевшая осенняя слякоть сменилась наконец зимней белизной, и наблюдать за тем, как спит природа под снежным покрывалом, было приятно. Идеальную картину нарушала только темная фигура, медленно бредущая вдоль темнеющего незамерзающими водами озера; в фигуре Том узнал Аню Соколову. Тогда же он понял, что она — одна из причин его неясного беспокойства. Эта девушка была совершенно обычной. Прошедшая через нечто тяжелое иностранка, закинутая далеко от родных мест и знакомых вещей. Она была изнуренной, слабой, ей нужно было помогать — защищать от Боунса, почувствовавшего слабину, доводить ее до кабинетов. И Тома это должно было раздражать, но почему-то не раздражало. Он был зол на Боунса, а не на Соколову, когда тот назвал ее вшивой. Неверие и удивление в светлых глазах в тот день пронзило его и заставило встать на ее защиту, как заставляло Вал ходить с ней до столовой или Цыгана угрожающе коситься на гриффиндорцев. Русский, казалось, вообще помешался — он вел себя так, как будто бы никого важнее Соколовой в этом мире нет, оставлял Тома и Лестрейнджа без вечерних разговоров и прогулок. И Реддл должен был злиться на эту непонятную, меняющую устоявшийся порядок девушку, но отчего-то не злился. В субботу она спустилась на завтрак вместе с Вал. Ее лицо, и так бледное, было почти белым, под глазами залегли темные тени. Тем не менее, она едва заметно улыбалась, когда шла ко столу, о чем-то переговариваясь с однокурсницей, и уже привычно Реддлу поздоровалась, приблизившись: — Доброе утро, Антон, Питер, Том, — Соколова всегда перечисляла имена всех, кого приветствовала, и слегка кивала каждому. Это была странная, едва знакомая Тому линия поведения, которую он, впрочем, быстро раскусил — когда здороваешься подобным образом, создаешь у собеседника иллюзию его важности и располагаешь его к себе. Не зная, делает ли Соколова это специально, Реддл, тем не менее, признавал, что стратегия работает. Он коротко улыбнулся в ответ и поспешил перевести взгляд на Блэк, уже опустившуюся на скамью и теперь тянувшуюся за кофейником. — Доброе утро. Вал, помнишь о собрании? — К сожалению, да, — фыркнула она. — Надеюсь, нас не заставят заниматься подготовкой к Рождеству. — Не надейся. Вал взглянула почти обреченно. Том прекрасно помнил, как она была раздражена в прошлом году, когда накануне отъезда домой почти до утра зачаровывала звезды для елок, и испытывал странное удовольствие от ее раздражения, смешанное с сочувствием. Сам он Рождество переносил с трудом, но всегда умело это скрывал, даже получая от методичной монотонной работы некоторое наслаждение. Очень малое, но все же. Антонин, сидевший по левую руку от него, уже услужливо объяснял Ане что-то про Рождество. Та внимательно слушала, наклонившись вперед, и острые ключицы чуть проглядывали сквозь треугольник двух расстегнутых верхних пуговиц рубашки. Том непроизвольно задержался на этих птичьих ключицах взглядом. Некоторые девушки в Хогвартсе специально укорачивали свои юбки до колен и расстегивали рубашки на верхние пуговицы, восставая против того, что они, кривя нос, называли ханжеством. Почти все они были магглорожденными, и такой вызов расценивался чистокровными однозначно — распутство. В этом они были удивительно единодушны с работниками приюта, наказывавших воспитанниц за юбку выше середины икры, закатанные рукава и расстегнутые пуговицы розгами. Аня удивительным образом выбивалась из общего правила. При любой возможности игнорируя мантии, она закатывала рукава рубашки почти до локтей, расстегивала верхние пуговицы и выглядела при этом донельзя аристократично. Это было редкое умение, владение которым Том списывал на ее иностранное происхождение. — У вас что, нет Рождества? — вырвал его из размышлений голос Питера. Том моргнул, спешно отрывая взгляд от ключиц, слегка отшатнулся назад — и встретился глазами с Вальбургой. Та с секунду смотрела на него внимательно, почти пронизывающе, а потом кивнула каким-то своим мыслями и повернулась к Антонину, принявшемуся обстоятельно отвечать на вопрос. — Не совсем. У нас есть Рождество, но оно приходится на конец первой недели января — и мы его особо не празднуем. Вместо этого у нас есть Коляда, это примерно как ваше Рождество, один из праздников нашего колеса года. Коляда празднуется двадцать второго декабря, ночью на двадцать третье. Собираются все, кто живет рядом друг с другом, и границы иерархии в эту ночь стираются. Все вместе пекут хлеб, а потом едят его, передавая по кругам и отламывая. Жгут краду, это большие костры. Вокруг них поют и водят хороводы, в них же сжигают дары магии. Они горят сильно и высоко, и через них прыгают, чтобы выжечь из себя сглазы и неудачу. — И огонь не обжигает? — с любопытствам уточнил Лестрейндж. — Или костер можно перепрыгнуть, не задев огня? — Нельзя, — качнула головой Аня. От нее почему-то веяло светлым умиротворением, пока она, отвечая на вопрос, намазывала хлеб маслом. — Крада горит высоко, выше человека, и, когда прыгаешь через костер, огонь обжигает тебя, и одежда может загореться. Это немного больно и очень горячо. Но потом ты перелетаешь через него и чувствуешь себя совсем иначе, как если бы все плохое в тебе выжгло. — А еще в Коляду заключают союзы перед магией, — продолжил Антонин, и Том с трудом сосредоточился на нем снова. — Браки или побратимство. Два человека сначала преломляют хлеб, а потом прыгают через костер, держась за руки. Если не расцепите руки — будете связаны. Но это не единственный способ. Для побратимства еще есть обряд смешивания крови, он так же силен и действенен. И может быть проведен в любой момент. А еще есть Купала, это летнее солнцестояние. Там тоже костры жгут. — Побратимство? — переспросила Вал, с трудом повторяя русское чуждое слово. — Это что-то вроде братьев по крови? — Да, — поспешил подтвердить Антонин. — Что-то вроде. Побратимство открывает некоторые возможности. Они чувствуют эмоции друг друга и все такое, не могут напрямую вредить. Составляют лучшие боевые двойки. В нашем аврорате много пар побратимов, их очень ценят, — тут Антонин замялся. — Только сейчас их мало. С гибелью одного второй тоже может умереть, особенно в бою. А сейчас война, — он резко помрачнел. — В общем, вы поняли. Том, выросший среди магглов и пытавшийся наверстать знания, которые получают обычные маги в семье, все равно иногда натыкался на незнакомые вещи. Сейчас был как раз такой момент — в отличие от вассалов и клятв верности, о которых было много где написано, о побратимстве Реддл слышал впервые. Внутри него зажегся голодный огонек. Разговор, вывернув на войну, сам собою затих — каждый ел в молчании, только изредка переговариваясь о чем-то малозначительном. Аня сонно хмурилась над одиноким сэндвичем, глубоко задумавшись о чем-то, Вал привычно цедила свой кофе, Русский с Цыганом решали, какое из домашних заданий требует их внимания в субботний день. Потом разошлись. День, начавшийся неплохо, к вечеру приобрел явный оттенок кошмара. Собрание, посвященное Рождеству, растянулось на несколько часов, в ходе которых выяснилось, что старост в этом году из школы отпускать на каникулы не хотят. От Вал по истечении этого времени летели искры, она понеслась ругаться к Дамблдору, а Том, потерев переносицу, побрел к Слагхорну. Тот был благодушен и еще два часа вел с ним беседы о планировании отъезда факультета на каникулы, о списках остающихся студентов, о Рождественском вечере, на который Том, разумеется, приглашен. К четырем часам Том, миновав обед и вместо него забрав пару третьекурсников от завхоза Прингла, чувствовал себя уставшим и раздраженным. В таком состоянии он ввалился в полупустую библиотеку с намерением успокоить эмоции чтением. Ввалился — и обнаружил, что стол в дальнем углу зала занят Соколовой. Она сидела и что-то писала, сверяясь с открытой книгой. Из высокого окна на нее лились теплые закатные лучи, в которых ее быстро отрастающие волосы, часть которых уже убиралась в смешной маленький хвост, отливали рыжим; перо в ее руках было простым, плюющим на моду на большие и разноцветные перья среди студентов, и она почувствовала, что кто-то вошел, потому что встрепенулась и обернулась на Тома. Ее настороженный взгляд встретился с его усталым, и с секунду она просто смотрела на него, а потом кивнула в приветственном жесте и отвернулась, снова погружаясь в свои заметки. И, несмотря на то, что она заняла стол, который обычно занимал сам Том, он не почувствовал раздражения и занял другое место.