Помни имя свое

Что так Снегурочку тянуло к тому высокому огню? Уж лучше б в речке утонула, попала под ноги коню. Но голубым своим подолом вспорхнула — ноженьки видны - и нет ее. Она подобна глотку оттаявшей воды. Как чисто с воздухом смешалась, и кончилась ее пора. Играть с огнем — вот наша шалость вот наша древняя игра. Нас цвет оранжевый так тянет, так нам проходу не дает. Ему поддавшись, тело тает и телом быть перестает. Но пуще мы огонь раскурим и вовлечем его в игру, и снова мы собой рискуем и доверяемся костру. Вот наш удел еще невидим, в дыму еще неразличим. То ль из него живыми выйдем, то ль навсегда сольемся с ним. Белла Ахмадулина

1 Когда, проснувшись от липкого сна, ожидаешь увидеть красное марево пожара на расстоянии вытянутой руки и вдохнуть удушливую горячую пыль, нужно вставать — это Том Реддл знал хорошо. Что бы ты ни сделал, какой бы окклюментный щит не выставил, если не встанешь, нырнешь обратно в тот же кошмар, в котором рвутся бомбы и рушатся стены, и в нем будет уже гораздо страшнее. Именно поэтому утро воскресенья настало для юноши рано. Он проснулся незадолго до восхода солнца, когда утренняя заря уже окрасила серым тяжелые декабрьские тучи, и без особого сожаления понял, что выспаться в этот день у него уже не получится. В гостиной, когда Том в нее спустился, было пусто и холодно. С едва слышимым вздохом он подошел к камину и совсем по-маггловски опустился перед ним на корточки, чтобы умело поворошить кочергой уже не дающие жара безжизненные угли. Эльфы почему-то никогда не топили ночью. Так и не найдя под чернеющими остатками поленьев остатков тления, которые можно было бы раздуть, он дотянулся до сложенных рядом с камином дров, набросал побольше веточек для растопки и зажег камин простым заклинанием. Огонь охватил сухое дерево с веселым азартом, скоро заплясал по поленьям, и Том замер, рассматривая его с усталым дежавю. В приюте он тоже затапливал печь самостоятельно — дров было мало, и тихое использование магии хоть как-то помогало согревать комнаты в промозглое лето. И, несмотря на страх, который внушал угрюмый и жесткий Реддл всем другим воспитанникам, они втайне скучали по нему зимами. Раньше Том приезжал в приют на каникулах вопреки своей неприязни к месту. Возвращение было для него необходимым — воспитанникам с двенадцати лет позволяли работать и платили кое-какие деньги, и за три с половиной месяца в год, которые Реддл проводил в Лондоне, он мог заработать себе на новую одежду и обувь, на которые никак не хватало денег, выделяемых школой для малоимущих. На пятом курсе он не вернулся на Рождество и Пасху впервые — стал старостой и нашел способ зарабатывать в волшебном мире. Слагхорн, варящий из остатков ингредиентов простенькие зелья на продажу, охотно принимал помощь у котла от любимого ученика и отдавал Тому десять, а то и двадцать процентов с выручки. Это был тоненький, едва ощутимый ручеек денег, но Реддлу их было достаточно, и в конце пятого года он впервые купил себе запонки и зачаровал их на определение ядов, чем очень гордился. Прекрасно понимая, что Слагхорну помощь у котла совсем не нужна, Том проглатывал гордость и был благодарен. Тот же Нотт больше не смотрел на него свысока. Убедившись в том, что огонь в камине горит ровно и жарко, Реддл отодвинулся от очага и пересел в кресло. Еще какое-то время он сидел без движения, глядя на языки пламени, а потом все-таки приманил к себе книгу с общей полки — в гостиной Слизерина стоял целый книжный шкаф. Живя в магическом мире и лелея свои связи с ним, Том, тем не менее, иногда скучал по чему-то из своего бедного и злого детства. Одной из таких вещей была литература — волшебники отчего-то совсем не писали художественного, ограничиваясь детскими сказками, легендами и заметками путешественников. Попадались еще биографии, но это все равно было не то. Держа в руках «Сказ о хождении Эдмунда Хитрого за пять морей», он чувствовал это особенно остро. Кошмар все не шел из его головы. Сердце, вроде бы успокоившееся, все равно то и дело принималось ускоряться, подстегнутое живым воображением. С отчаянной уверенностью пытаясь выбросить из головы красное марево пожара и крики воспитанников приюта, Том раскрыл книгу на середине. Когда-то он уже читал ее и без труда понял, на какое место повествования попал — Эдмунд, приплыв в Аден, пытался найти корабль до Маската. Тогда в Аравийском море ходили пираты, и суда отказывались проходить через него, разве что изредка соглашаясь на каботажный путь. В конце главы Эдмунд находил себе попутчиков, они, в свою очередь, находили достаточно безрассудного капитана — а другая половина книги была посвящена тому, как неудачливый волшебник пытался выбраться из плена пиратов. Больше всего в истории Тома интересовало то, кто же назвал идиота Эдмунда хитрым, но об этом тактично умалчивалось. На седьмой странице мысли вернулись к кошмару, а на восьмой на лестнице, ведущей в спальни девочек, послышался тихий стук каблуков. Замерев и подняв глаза от страницы, Том снова уставился в огонь, прикидывая, кто бы это мог быть. Каблуки Вал звучали иначе, она носила более дорогую тяжелую обувь. Пятикурсница Эмма Гринграсс, в последнее время посматривавшая на Реддл недвусмысленно и этим сильно его раздражавшая, имела привычку спускаться по лестнице почти бегом. А вот походки четверокурсницы Лидии Эверлайт, пытавшуюся осаждать старосту последние два года, он на удивление не помнил — и поэтому напрягся. Да, его день явно не задался бы, спустись сейчас в гостиную Эверлайт. — Доброе утро, Том, — смешался с особенно громким треском поленьев тихий голос Соколовой. Том тут же расслабился — русская была куда лучше всех пятикурсниц разом. Заложив пальцем страницы и прекрасно зная, что больше к ним не вернется, он повернулся и нашел ее глазами. — Доброе утро, Аня. Уже выспалась? — Да, — просто согласилась она, подходя ближе. — Ты тоже? Чувствуя, что Соколова врет, Том дернул губами в намеке на улыбку и тоже соврал: — Да. Она подошла ближе и теперь стояла сбоку от камина, между Реддлом и выходом из гостиной. Отблески огня в сером сумраке плясали по ее темной юбке, рубашке и распахнутой мантии; обрисовывали тонкие опущенные руки и черты лица. Не особо различая элементы женского гардероба, Том вдруг понял, что Соколова все время носит одну и ту же одежду, чередуя две рубашки и две юбки. Смесь чувства превосходства и жалости слабо всколыхнулась внутри него, последовав за мыслью о том, что эта девушка вряд ли привыкла обходиться двумя комплектами одежды. Невзгоды всех уравнивают. Тому хватило пары секунд, чтобы осмотреть ее с ног до головы и подумать об одежде, и столько же ушло у Ани, чтобы прочитать что-то свое в его виде и что-то решить. — Я хотела отправить письмо, — красноречиво дотронулась она рукой до кармана мантии, — но была в совятне только один раз. Не уверена в том, что найду вход в башню с первой попытки. Если у тебя есть время и желание, ты мог бы пройтись со мной. Том впился в ее лицо пытливым острым взглядом, и она встретилась с ним глазами со спокойной уверенностью. За этой уверенностью, сплошной и ясной, наверняка было что-то еще, но уловить этого у него не выходило. Ни явной симпатии, ни кокетства, ни заинтересованности — ничего не было в серо-голубых глазах. Раздумывая над ответом, Том замешкался. Это приглашение было несколько неожиданным, и он не знал, как следовало на него отреагировать. Прогуляться ему хотелось. Пройтись по гулким коридорам и холодному снегу в тишине, не быть никем потревоженным. Будет ли Соколова разговорчива? Том полагал, что нет. Будут ли о них судачить? Здесь ответ тоже был отрицателен — все знали, что Соколова только перевелась в школу. Наткнись кто на них, и Том оказался бы в выигрыше, сказав, что помогает новой студентке. Странное, странное предложение. Взгляд Тома мазнул по обложке опостылевшей книги. — Да, думаю, я не прочь пройтись, — улыбнулся он девушке. Она слабо улыбнулась ему в ответ и кивнула. По замку они шли молча, неспешно, каждый погруженный в себя. Потом вышли на улицу. В лицо тут же ударила морось со снегом, и Том поспешил наложить на себя чары тепла, сдерживая желание поморщиться. День был промозглый и ледяной. — У вас теплая зима, — произнесла вдруг Соколова. Она шла рядом, не утруждая себя наложением чар, хотя, Том готов был биться об заклад, ее зимняя мантия не спасала от холода. Услышав это, Реддл сначала подумал, что ослышался, и взглянул на девушку с неподдельным удивлением, приподняв бровь. Соколова довольно щурилась под ветром. Его порывы шевелили ее отрастающие волосы — они немного вились, и их волны теперь мягко прикрывали уши, которые еще неделю назад были открыты глазам. — Теплая? — переспросил Реддл, наблюдая за тем, как удовольствие окончательно формируется на лице однокурсницы. — Да, — уверенно ответила она. — Пока, по крайней мере. У вас более влажно, чем у нас, больше туманов. И температура не слишком низкая. У нас так в апреле. Снег начинает таять и по утрам над полями и лесом поднимается пар, перестаешь носить платок и варежки. Том хмыкнул, глядя на снег под ногами. Антонин тоже так говорил, поначалу даже жаловался на шотландские зимы и скучал по той, что называл настоящей. А Том, слушая его, немного скучал по Лондонскому климату. — Ты с севера, — отметил он спустя несколько десятков шагов. — Это правда, — в голосе Соколовой прозвучало легкое удивление. Пара секунд паузы, потом тихое хмыкание. — Хотя я никогда не думала об этом так. — Ты никогда не думала, что ты с севера? — Том против воли тоже хмыкнул. — Честное слово, никогда. Просто многие живут севернее меня. — А откуда ты именно? Соколова отчего-то замялась. Несколько долгих секунд она молчала, глядя на снег перед собой, как если бы решала что-нибудь, а Том терпеливо ждал. — От Москвы на запад около ста пятидесяти километров, — ответила девушка наконец. — Зимой у нас всегда отрицательные температуры, в январе и феврале бывает минус тридцать. И снег лежит полгода. Совсем не так как здесь. — Минус тридцать, — задумчиво повторил Том, разглядывая снег под ногами. В таком холоде он никогда не был. Они шли вперед, к совятне, и Том вдруг подумал о том, что ему хорошо. Кошмар остался в темноте гостиной, вытесненный белизной снега, а с Соколовой было комфортно молчать и перебрасываться незначительными фразами. И поэтому он по-мальчишески хмыкнул: — Значит ли это, что весной ты растаешь? Соколова вскинула голову, смотря на него в вопрошающем удивлении. Ее густые — непривычно густые, британские ведьмы выщипывали их в тонкие нити — брови приподнялись темными, правильной формы дугами. Губы изогнулись в намеке на полулыбку. — Что? — спросила она. — Если зима не заморозит тебя до нужной степени, ты растешь весной, когда придет тепло? — пояснил Том. Взгляд Соколовой медленно скользнул на его ухмылку, русые брови поднялись еще выше, а потом она вдруг рассмеялась, запрокинув голову. Это был короткий серебристый смешок, но принять его за смех было просто — Том до этого не слышал, чтобы Соколова смеялась. — Ты хочешь сказать, что я Снегурочка? — спросила девушка с еще звучащим в голосе смехом. Незнакомое русское слово резануло слух Тома, он непонимающе мотнул головой. — Кто? — Снежная девушка, — охотно пояснила Соколова. — У нас о ней есть легенда. Или, вернее, несколько вариаций легенды. Шаг, шаг, шаг. Еще через дюжину футов стало понятно, что Соколоа не собирается рассказывать упомянутую легенду, и в Томе всколыхнулось легкое недовольство. Он снова покосился на девушку — та была ниже него, пусть и немного — и все-таки озвучил просьбу: — Расскажешь? Соколово на секунду встретилась с ним взглядом, кивая. — Когда-то давно Весна полюбила Мороза, и от их союза появилась дочь. Ее звали Снегурочка, снежная девушка, потому что родители и в самом деле слепили ее из снега. У Снегурочки были светлые волосы, белая кожа, холодные прикосновения, и не было в княжестве никого, кто был бы красивее нее. Все вокруг любили ее, и она часто уходила из дома родителей к людям, чтобы послушать их песни и потанцевать на их праздниках. И все было хорошо, но она и в самом деле была из снега, а сердце ей заменял кусок льда — и, какой бы веселой и красивой Снегурочка ни была, любовь была для нее недоступна. Однажды, когда она спустилась в деревню, ее увидел один из воинов княжеской дружины. Он влюбился в Снегурочку со всей страстью, а девушка не ответила ему взаимностью. Они танцевали танец за танцем, встречались раз за разом, когда Снегурочка спускалась к людям, и она понимала, что он любит ее, но ничего не чувствовала. Юноша страдал. Не будучи в состоянии контролировать свои чувства, он раз за разом искал взаимности — и раз за разом не находил. Видя, как мучается влюбленный, Снегурочка пришла к своей матери-Весне, бросилась к ней в ноги и взмолилась о помощи. Весна колебалась. Боясь, что любовь причинит дочери зло, она отказывала ей изо дня в день, но все же согласилась и дала ей венок из первоцветов. Снегурочка надела его — и любовь зажглась в ее сердце, когда она увидела юношу в следующий раз. Она радостно бросилась в его руки, он обнял ее, поцеловал. Говорят, от их счастья в тот вечер стало светло как днем. Улыбка Соколовой стала грустной, она замолчала. Том не любил историй о любви. Дружба заменяла ему это непонятное чуждое чувство, сама идея любви казалась ему бессмысленной. Любовь была угрозой — о девушке, в которую он мог бы влюбиться, нужно было бы заботиться. Нужно было бы кормить двоих, воспитывать детей, содержать дом. Или хуже — полюбить, а после услышать, что ты бездомный и безродный. Любовь была угрозой и качалась на горизонте закоченевшим трупом Бориса Стоуна — когда Тому было восемь, он повесился, получив отказ от родителей любимой. «Кому ты нужен, сирота убогий? Что ты ей можешь дать кроме вшей?» — спросил у Бориса так и не ставший зятем отец девушки, предварительно спустив того с лестницы. Слабость, угроза, обуза. И все же что-то в этой истории зацепило Тома. Стараясь не выдавать эмоций и своего отношения к теме, смотря на приближающуюся в тумане совятню, он спросил: — И что было дальше? — Она умерла, растаяла в его руках, — уронила Соколова. Удивленный, Том все-таки опустил взгляд, чтобы встретиться с внимательными серыми глазами. — Не выдержала тепла полюбившего сердца. — А в другом варианте легенды? — пытливо нахмурился Том, испытывая неясной желание услышать хорошее окончание. Соколова грустно хмыкнула и отвела взгляд. — В другом варианте она тоже полюбила юношу, и они решили соединить себя союзом. Ты слышал, мы с Антоном рассказывали об обряде, — Том кивнул, подтверждая. — На свадьбе жгли костры. Стремясь доказать любовь, они тоже должны были прыгнуть. Взялись за руки, разбежались, смеясь. И Снегурочка растаяла над огнем, опала дождем в руках любимого. Шаг, шаг. — Зачем она прыгала, зачем просила мать о венке? — спросил Том, поддаваясь неясному чувству, скребущемуся внутри. — Думаю, у нее была причина пойти на риск, — задумчиво ответила Соколова. 2 Я не знаю, получили ли вы мое прошлое письмо. Склоняюсь к тому, что получили, но не поверили написанному. Аккуратный почерк с идеально выверенным наклоном струился слева направо, и Алексей Уваров, облокотившись плечом на холодную стену, следил за буквами уставшими после тяжелого дня глазами. Это письмо было длиннее предыдущего и точно так же бередило душу. Я не знаю, как доказать вам, что я — это я. У меня почти нет воспоминаний о вас и Лондоне. Только помню зеленый сервис с маленькими ангелами, в котором женщина (не помню ее имени) подавала нам чай. Знаю, дома вы жили в поместье рядом с нашим, но его тоже помню плохо. Его разорили еще до моего рождения. Уваров вздохнул. Поднеся руку к лицо, он с силой потер глаза. Такой сервиз и в самом деле был, его прислали родственники Серовых, других обитателей Русского дома, из Парижа. Чашки из него страшно не нравились жене капитана, и она давала его детям, втайне надеясь, что они его когда-нибудь разобьют. Но брат говорил, что маги умеют читать мысли. Что если кто-нибудь из них вскрыл голову племяннице? Я понимаю, что не имею права просить вас о помощи, но я здесь одна. Мне будет некуда приехать на лето из Хогвартса, я совсем не знаю Англии и опасаюсь, что попаду в неприятности. Узловатые пальцы сжали край пергамента, комкая его, и мужчина хмуро уставился на сову. Та сидела на углу его стола, нахохлившись. На ее остром клюве, должно быть, еще мог чувствовать солоноватый привкус его крови — наглая птица укусила его на предплечье, когда он пытался выгнать ее на улицу. Я снова попросила сову остаться до ответа на письмо. Прошу, ответьте. Граф снова вздохнул, на этот раз еще более горько и глубоко. Старость, он был слишком стар, чтобы заниматься подобным. Уваров был готов лечить, наблюдать за войной и смертью пациентов, но переживать во второй раз смерть кого-то из семьи... такого он уже не мог. И все-таки его ноги двинулись к столу, следуя за мягко стучащей тростью, и плотное тело опустилось в потертое кресло. Он протянул руку к стопке бумаги и, взяв лист, спешно застрочил по нему простым гусиным пером, не давая себе времени на раздумья.