Помни имя свое

1 Мира ненавидела, когда время бежало быстро. Когда, проснувшись утром, куда-то спешишь, а вечером, ложась в кровать с тянущей вниз усталостью, смотришь в потолок — и кажется, что смотрела в него точно так же минуту назад. Когда событий много, но ничего не меняется. Именно так было в последнюю дюжину дней перед рождественскими каникулами. День Миры приобрел четкий распорядок. Она вставала одновременно с Вальбургой в половину восьмого и в свете ламп одевалась и приводила себя в порядок. Волосы, сильно отросшие с момента появления девушки в Хогвартсе, теперь требовали укладки, — иначе они торчали во все стороны, — и отдельные несколько минут Мира проводила у зеркала, сосредоточенно водя руками вокруг головы. Блузки она теперь могла чередовать — через три или четыре дня после того, как Мира договорилась остаться на рождественские каникулы старостой в обмен на новую одежду, Вальбурге пришла посылка. Ее старшая кузина подобрала Мире по меркам и описанию внешности три блузки, теплую юбку-полусолнце и пару простых, но красивых повседневных платьев из тех, которые носила обычно сама Вальбурга. Мира тогда еще долго благодарно улыбалась, принимая посылку — и теперь чувствовала себя увереннее, застегивая мелкие пуговицы на одежде каждое утро. Под шею — в строгих воротниках она видела намек Вальбурги на непонимание привычки русской расстегивать верхние пару пуговиц рубашки. Потом они заходили к младшим курсам. Постепенно привыкая к обязанностям старосты, Мира помогала Вальбурге мирить младшекурсниц, успокаивала перед контрольными студенток постарше, будила проспавших — в общем, в меру своих сил следила за порядком на женской половине. Ей это даже нравилось. Она снова чувствовала себя нужной и, пожалуй, немного важной, как будто бы снова имела защиту именем и семьей, вес. На завтрак они приходили с Вальбургой вдвоем, не дожидаясь никого из одногруппников — они приходили минут на пятнадцать позднее. Привыкнув наконец к местной еде, Мира каждое утро ела овсянку и тост с джемом, чем радовала Блэк, переставшую причитать по поводу скудного питания соседки. Пары у Миры теперь были каждый день. Из общих предметов она не ходила только на историю магии, трансфигурацию и маггловедение, и Арес даже отпустил по этому поводу пару нелепых шуток. Девушка привычно пропустила их мимо ушей. Травология, к ее счастью, встала в один ряд с нумерологией, рунами и зельями — предметами, не вызывавшими особых сложностей. Мире никогда раньше не нравилось копаться в земле, но теперь, найдя в этом некоторое успокоение, она делала это с радостью. Немного осложняло занятия то, что в паре девушка работала с Ноттом, вечно норовившим сделать что-то не так, но удерживать его от неверных действий было не так уж и сложно. С найденным внутри внезапным терпением она улыбалась и мягко отводила горшок от его рук. Обеды и ужины Мира теперь тоже не пропускала. В общем, время текло спокойно и размеренно. Как будто бы не было войны, не было за спиной плена и гибели семьи. Даже мысли о так и не ответившем на письмо графе Уварове отошли на второй план — вперед выступила учеба. Возможно, именно поэтому Мира наконец заметила у себя прогресс. На чарах у нее начали получаться английские заклинания — пока самые простые, но зато без кошмарных усилий. Чашка покорно взмывала в воздух под шепот "вингардиум левиоса", ее же осколки после срастались под "репаро". Это приводило Миру почти в детский восторг. Она больше не чувствовала себя абсолютной бездарностью. Вечерами ей иногда удавалось вытащить Антона в укромный класс, чтобы потренироваться в боевой магии. Тот, очевидно, не хотел с ней сражаться, и Миру это бесило, но попыток она не оставляла — ей нужно было начать различать боевые английские чары и ставить соответствующие щиты. К началу каникул это тоже начало у нее получаться. В общем, именно поэтому, сквозь маленькие успехи и тягучую рутину, к двадцать второму декабря Мира пребывала в умиротворении, не переживая из-за двух недель в Хогвартсе с минимумом людей. С утра она с силой обняла Вальбургу и Антона, чмокнуло последнего в щеку и пожелала хороших каникул. А потом развернулась и пошла в замок — у нее было много дел. 2 — Сынок! Антон, шагнув из камина, пошатнулся, когда мать бросилась к нему в объятия. Субтильная, даже худая, она не смогла бы сбить его с ног, но он каждый раз ожидал этого — с такой отчаянной силой ее тело врезалось в него. — Привет, мам, — пробормотал Антон, крепко обнимая ее в ответ и утыкаясь носом в ее каштановые с проседью волосы. Она пахла домом. Сквозь детство, эмиграцию (побег), гибель отца, обустройство в чужой стране, сквозь все она пахла одинаково, домом. И Антон только сейчас начинал понимать, что это дом пах ей, а не наоборот. Наслаждаясь знакомым теплом, Антон еще долго не отстранялся от матери, пока та сама не шагнула назад. — Я рада, что ты вернулся, — многозначительная пауза. — Знаю, ты устал с дороги, но сначала нам нужно кое-что обсудить. Вот так, сразу. Антон напрягся. Он всегда возвращался домой на каникулы, но только раз мама завела разговор сразу после его появления — когда пришли новости о смерти отца. Тогда она встретила его у камина, одетая в черное и бледная, и теперь он каждый раз боялся, что увидит ее такой снова. И только сейчас Антон заметил, что пальцы матери, тонкие и аристократичные, чуть подрагивают. — Конечно, — кивнул он, внутренне подбираясь. — Все, что угодно, — и рывком вытащил из камина чемодан, чтобы поставить на пол и забыть на время о его существовании. — Тогда пошли. Нас ждут. Перебравшись в Англию, Долоховы, в отличие от большинства, смогли спасти деньги. Они перевели средства в британские банки, сняли все со счетов и затаились — успели буквально за пару недель до изоляции. Это спасло их множество раз. Помогло встать на ноги, одеться по местной моде и, не в последнюю очередь, купить дом. В отличие от особняка на Балчуге в Москве, дом в Англии был именно домом. Не слишком большим, но добротным старым трехэтажным домом с камином в широкой прихожей — строили его, очевидно, волшебники. Сокрытый от всех глаз, он стоял особняком в нескольких милях к западу от Оксфорда, и Антон его, пожалуй, уже даже любил — и поэтому не любил незнакомцев. Именно незнакомец сидел в кресле в гостиной, когда он вошел в нее, следуя за фигурой матери. Это был седой мужчина лет семидесяти. Его лицо было испещрено морщинами, держащие трость пальцы бугрились узлами в местах суставов, на открытых запястьях проступали пока еще бледные пигментные пятна. Но в нем сохранялась стать, мало присущая старикам, и глаза, еще не побледневшие от времени, смотрели цепко и уверенно. Увидя вошедших, он встал, опираясь на трость, и протянул руку Антону для рукопожатия. — Граф Уваров к вашим услугам, — уронил он. Его глубокий низкий голос поразил Долохова до глубины души. Рефлекторно пожав руку мужчине, — Уварову?! — он вцепился в него взглядом, пренебрегая всякими правилами приличия. Мозг работал быстро, анализируя происходящее. Уваровы были мертвы — раз. Последняя Уварова лично подтвердила это, и вряд ли с тех пор что-то изменилось. Уваровы были князьями — два. Никаких графов. Только если... Взгляд скользнул со знакомых теперь глаз вниз, туда, где обычно крепилась кобура. На поясе ничего не было. Взглядом чуть выше — рукава тоже не топорщатся, как это обычно бывает, когда палочка закреплена на предплечье. Спрятал ли он ее в свою трость? Или, может, он маггл? Осознание — как мешком по голове. — Князь Долохов, — только и хватило сил и самообладания Антону. — К вашим услугам. Мать, уже замершая рядом, наблюдала за знакомством сына и графа с непроницаемым выражением лица. Дождавшись, пока рукопожатие распадется, а выражение, близкое к шоку, пропадет с лица Антона, она кивнула: — Присядь, сынок. Долохов послушно опустился в кресло, даже не попытавшись сделать это аристократично — присутствие графа Уварова будто бы сбило его с ног. — Зачем вы здесь? — не слишком вежливо спросил он мужчину. — В этом году в Хогвартс попала русская студентка, — спокойно отозвался Уваров. — Ваша ровесница. Есть причины, по которым она мне интересна, но для начала я хотел бы увериться в том, что она — именно та, за кого себя выдает. Происходящее нравилось Антону все меньше. Сжав челюсти, он нахмурился: — Я не знаю, о ком вы говорите. — Знаешь, — вмешалась мать. Ее голос был мягкий и спокойный. — Граф Уваров — последний из своего рода. Эта девушка написала ему и представилась его племянницей, которая считается мертвой. Она назвалась Мирославой Уваровой. Серьезное заявление. И графу хотелось бы знать, не пытаются ли его обмануть. Мысли снова заметались в голове Антона, ладони внезапно вспотели. Растерявшись, он нервным жестом вытер их о брюки и прикрыл глаза. Потом вскинулся: — Покажите письмо, — потребовал он. Граф будто только этого и ждал. Он быстро и легко, совсем не по-старчески вытянул из кармана письмо и протянул его Антону. Это был самый простой и дешевый лист пергамента, один из тех, на которых всегда писала Мирослава. Не чувствуя угрызений совести (написанное он читать не собирался), Антон расправил письмо и мельком просмотрел — почерк тоже был ее, и наклон русских букв был таким же, как и в ее эссе на английском. Не зная, что сказать, Долохов протянул письмо назад и с тревогой посмотрел на мать. — Это почерк Анны Соколовой, — решил он наконец. Мать не ответила. Взмахом обеих рук — в отличие от сына, она не переняла британскую манеру магии — женщина призвала из угла широкую глиняную чашу с рунами по ободу, вывезенную когда-то из Москвы. В Англии такие артефакты называли думосборами, дома они были зеркальными чашами. — Покажи ее, — потребовала мать. Избежать этого не было никакой возможности, и внутри Антона что-то подсказывало, что избегать этого и не нужно. И все-таки ему было неприятно подносить палочку к голове и вытягивать наружу нитку воспоминания — они с Мирой вдвоем идут к теплицам за несколько дней до начала каникул. Стоило воспоминанию опуститься в чашу, как граф нетерпеливо качнулся вперед. Мать остановила его одним жестом. — Без нас вам там опасно, — пояснила она, хотя уже явно делала это прежде. — Давайте руку. Антон, не испытывавший желания присоединиться к ним, молча следил за тем, как граф послушно подхватывает мать под руку и на всякий случай зажмуривается, чтобы вместе с женщиной наклониться вперед и окунуть лицо в чашу. Они не двигались минут пять — примерно столько длилось воспоминание. Все это время Антон не двигался, мрачно сверля взглядом склонившиеся фигуры и пытаясь понять, чем эта ситуация кончится для него и Миры. Плотно переплетя пальцы, он напряженно думал. Мира написала графу письмо, сделала это сама. Означало ли это, что его воспоминания были не предательством, а помощью? Он не знал. В конце концов, о такой помощи она его не просила. Антон вскинул голову, когда склонившиеся над чашей фигуры зашевелились. Мать вскинулась первая с лицом спокойным и невозмутимым. Сразу за ней медленно выпрямился граф Уваров. Его морщины, казалось, чуть разгладились. — Это на самом деле Мирослава, — голос чуть дрожал, когда он сказал это. — Жесты, мимика. Она похожа... — граф махнул рукой, обуреваемый чувствами, и тяжело, тяжелее прежнего, оперся на трость. 3 — Держи! Мира стремительно развернулась, в последний момент выбрасывая вперед руки и подхватывая сорвавшуюся елочную игрушку. Юбка хлопнула по ногам. — Прости! — донеслось сверху. Минерва, балансирующая на лестнице, извиняюще пожала плечами, чтобы после рассмеяться, испортив весь эффект. — Я не хотела! Мира громко фыркнула и аккуратно подняла большой зеленый шар наверх. — Ты просто не любишь мой факультет! — крикнула она наверх. — Клевета! Мира в ответ рассмеялась и вернулась к своей елке — всего их была дюжина. Накануне первого дня каникул их принес профессор Тофти, не скрывающий своей почти детской любви к Рождеству, и теперь Минерва с Мирой, старосты девочек, не пожелавшие в ужасе ускользнуть от перспективы украшать зал, работали вдвоем. Мире процесс нравился. Решив, что никто наконец-то не ожидает от нее британской магии, она бодро работала обеими руками, иногда даже весело напевая что-то себе под нос. Ей было хорошо. Судя по регулярным смешкам Минервы и ее шутливыми попытками уничтожить что-нибудь зеленое, старосте Гриффиндора тоже было неплохо. Возможно, именно поэтому, когда в зал влетела бледная испуганная когтевранка, МакГонагалл, увлеченная рассматриванием зеленого ангела, отреагировала не сразу. Рефлекторно отбросив шар, который она держала в руках, Мира метнулась к когтевранке первая и успела краем глаза заметить, как замершая наверху лестницы Минерва растерянно прижимает к себе зеленую елочную игрушку. — Что?.. — коротко спросила слизеринка, мгновенно теряя способность выражаться на английском. В больших глазах девочки в синем свитере плескался ужас. — Что?! Когтевранка пробормотала что-то невнятное и сделала шаг назад. Мира шагнула следом. — Что случилось? — донеслось от отмершей Минервы. — Хелена? Девочка вздрогнула, услышав свое имя, и подняла глаза на гриффиндорскую старосту. — Помогите, там... — и, не объясняя ничего дальше, она снова шагнула назад — а потом сорвалась на бег. Мира бросилась следом, перехватив палочку поудобнее. Сознание стало вдруг чистым, как натертое стекло, в голове мелькали возможные варианты опасностей. Вперед вышли рефлексы, приобретенные за последние годы, и, наверное, только поэтому она не отстала от отчаянно бегущей вперед когтевранки. МакГонагалл летела следом, бледная и напряженная. В замке было пустынно. Обед уже прошел, до ужина еще оставалась пара часов, и немногие оставшиеся студенты выползли на улицу — холодный ветер поумерился, мягкий снег валил большими пушистыми хлопьями. Быстрое цоканье каблуков отдавалось в каменных стенах эхом. Поворот, поворот. Живая фантазия Миры услужливо вытянула на поверхность варианты того, что могло произойти с подругой Хелены, пока она искала кого-то. Была ли неизвестная девочка в опасности и насколько эта опасность была велика? Мира ничего не знала о системе безопасности в Хогвартсе. В Колдовстворце на территорию школы не мог пройти человек с дурными намерениями, долина была окружена защитным куполом. В Хогвартсе могло быть иначе. Означало ли это, что до Миры тоже мог кто-то добраться? Она с силой выкинула эту мысль из головы. Думать о подобном было не время и не место. Последний поворот — и Хелена резко затормозила. Они были в одном из коридоров коридор на первом этаже подземелий, Мира в нем раньше не была. У дверей в конце коридора стояла маленькая — второкурсница, наверное — девочка в таком же синем свитере, как и Хелена, и сжимала в руках палочку, направленную в проход. Палочка ходила ходуном. Девочка в голос рыдала. События завертелись еще быстрее, и Мира сжала челюсти, перехватывая палочку поудобнее. Обогнув замершую соляным столбом Хелену, Мира подлетела к концу коридора и с ходу развернулась, вытягивая вперед руки. Перед ней, в дверном проеме, замер мужчина. Он выглядел пугающе, большой и в темной мантии, с белой, как будто бы костяной палочкой в тонких руках. Маг. Большой и, видимо, опасный. От него так и фонило незнакомой магией. Мира дернулась. Рефлекторно, не задумываясь и не тратя времени на разговоры, она выпустила первые пришедшие на ум боевые чары — воздушную волну — и мужчина отлетел назад. Слизеринка шагнула следом, оставляя трясущуюся девочку за спиной. — Зови Слагхорна! — коротко бросила девушка назад, не сводя палочки с уже поднимавшегося на ноги мужчины — она слышала, как за ней спешит Минерва. Кабинет декана был ближе всего, МакГонагалл должна успеть туда и обратно за пару минут, не больше. А на пару минут Мира чувствовала себя способной. По телу растекалась знакомая холодная ярость. Минерва не послушалась. Краем глаза увидев за спиной ее фигуру, пытающуюся пройти к ней и встать рядом, Мира сделала безумную и в то же время естественную вещь — на секунду отвлеклась от мужчины, с силой оттолкнула Минерву назад в коридор и захлопнула дверь, запечатывая ее чарами. — Иди! — рявкнула она. — Нужна помощь! А потом развернулась назад, чтобы увидеть, что мужчины больше нет. Теперь перед ней стоял другой человек. Стоял — и улыбался, направив палочку ей в грудь. Мира почувствовала, как сердце с грохотом и лязгом грохнулось вниз. Обе руки вздрогнули, зажигающая ярость исчезла, а внутренний голос подтвердил: помощь на самом деле была нужна. Она отступила назад.