Помни имя свое

1 Гребень в который раз прошелся по волосам, ни разу не задержавшись. Мира этого не заметила — и подняла руку снова. Задумчиво и медленно. События прошлых дней начинали наконец укладываться в ее голове. Жесткая трепка, заданная ей Вилкост, сработала и протрезвила мысли. Раздражение невозможностью сделать что-либо было надежно придавлено этой трепкой и больше не поднималось. Холодная, почти лишенная эмоций голова думала. А подумать все еще было о чем. О боггартах, о памяти, об ответственности. И о Томе Реддле. Его предложение пойти с ним к Слагхорну на рождественский прием было неожиданным. И не только потому, что Мира до разговора не знала о существовании такого приема — ей просто было непонятно, зачем ему ее звать. Она не обладала весом в этом обществе, у нее даже не было платья, чтобы выглядеть достойно. — Мое платье не подходит для званого ужина. — Это не страшно. Я тоже не очень подхожу для званого ужина. «Ты подходишь к любому ужину», — сказала Мира ему на это, даже не подумав. Расстроенная, она всегда становилась слишком прямолинейной. Реддл на самом деле подходил к любому ужину. Он выглядел больше лордом, чем любой настоящий лорд — а Мира уже знала от Антона, что Реддл был сиротой и ни на какой титул не претендовал. Мысль о том, что это неверно, скромно поскреблась в дальнем углу сознания — Мира считала британское общество чересчур иерархичным, и ей было заведомо неприятно от того, с какими трудностями придется и уже приходится сталкиваться талантливому Реддлу в этом обществе. С какими трудностями придется сталкиваться ей самой?.. Но это пока было не так важно. Возможно, придет время — и она сможет во всеуслышанье заявить о своей принадлежности к княжеской семье. Возможно. А возможно, такое время и не придет. В дверь тихо и медленно постучали. Так обычно стучала Сара. Вздрогнув, Мира по инерции снова провела расческой по волосам и наконец опустила руку. Мысли послушно разбежались. — Входи! Ингерман тихо скользнула в комнату, больше походя на тень — она то ли не хотела, то ли не могла избавиться от привычки быть незаметной. Мира мягко улыбнулась ей в ответ и подвинулась вбок, освобождая больше места на кровати. Сара привычно плюхнулась рядом и привалилась к боку девушки. — Это ты нарядила гостиную? — Я, — с едва заметным самодовольством ответила Мира, механически принимаясь расчесывать уже волосы Сары. — Уже видела? — Да, спустилась посмотреть перед сном. Очень красиво, — и она чуть повернулась, чтобы дать старшей подруге больше места для маневра. — А косу можешь заплести? Пожалуйста. — Могу. Хочешь французскую? — Хочу. Темные кудри начали послушно сплетаться в косу — недостаточно плотную для того, чтобы было неудобно спать, но и недостаточно свободную для того, чтобы быстро распасться на отдельные пряди. — Что у тебя нового? — негромко поинтересовалась Мира в повисшую паузу. Сара под ее тонкими руками чуть заерзала и по-детски протяжно вздохнула. — Профессор Дамблдор отдал нам результаты наших эссе. И профессор Слизнорт тоже. У меня все плохо. — Почему плохо? Ответ Мира, впрочем, знала заранее. Саре, несмотря на ее быстрое осваивание в чужой стране и заметный прогресс в языке, было тяжело учиться. Неподдельного интереса к магии для уверенного прогресса не хватало — за длительную изоляцию при немецкой оккупации девочка отвыкла учиться, имела гораздо меньше бытового опыта, чем ее ровесники; была менее эмпатична, менее устойчива и, тут Мира никак не могла подобрать более приятного слова, более примитивна. Взрослая не по годам в моментах, связанных с выживанием, войной и смертью, Сара, тем не менее, ощущалась младше, чем была. Сама она это тоже чувствовала — и стыдилась этих мыслей. — Я… я не могу понять многие вещи, — пробормотала она быстро и тихо. — Мне сложно писать, я не такая умная, как остальные. Мира зажала в пальцах одной руки пряди волос и ласково погладила другой ладонью Сару по плечу. — Это не совсем так, — покачала она головой, хотя девочка ее и не видела. — Тебе просто нужно нагнать ровесников. Сейчас это тяжело, но пройдет несколько лет — и вы будете наравне. Сара никак не отреагировала на сказанное. — Может, мне все-таки тебе помогать? Мира уже не раз предлагала девочке помощь. Та каждый раз отказывалась — остальные справлялись сами, и ей тоже хотелось самой. Она только изредка задавала короткие вопросы. Но тут, видимо, что-то изменилось, потому что Сара вдруг резко кивнула, чуть не сбивая еще не закрепленную косу. — Да, давай. — Тогда завтра покажешь, с чем у тебя сложности? — Хорошо, — согласилась Сара и на это, на секунду задумавшись, прежде чем задать вопрос. — А ты совсем-совсем завтра свободна? — А что? — Не хочешь сходить со мной и Марией покататься на коньках? Озеро замерзло. Я хотела попросить тебя сделать нам коньки, но, если у тебя у самой получится с нами… — Получится, сходим, — пообещала Мира. — Но с утра, хорошо? У меня вечером дежурство, и, возможно, нужно будет кое-что еще успеть сделать. — Ладно, — голос у Ингерман был довольный. — А как твои дела? — М-м… — задумчиво протянула Мира, наколдовывая ленточку и аккуратно завязывая кончик косы. Говорить ни о боггарте, ни о своих мыслях, ни о Вилкост, ни об игнорирующем ее дяде Леше… да почти ни о чем ей не хотелось. Особенно Саре. — Нормально, — выдавила она наконец, понимая, что вряд ли ответ звучит естественно. — Оценки нам еще не все выдали, но вряд ли будут какие-то сюрпризы. Сара обернулась на нее, явно ожидая продолжения. — Том пригласил меня на прием к профессору Слагхорну. В общем-то, об этом Мира тоже не собиралась никому говорить, но под пристальным любопытным взглядом Ингерман эта фраза соскочила с языка сама. И девочка тут же широко улыбнулась, приподнимая брови в восторженном удивлении. Ей было двенадцать — и Мира помнила, как сама в ее возрасте относилась ко всему, что можно было привязать к романтике. — Это здорово! Когда прием? — Послезавтра. Но я еще не согласилась. — Почему? — Он пригласил меня только этим вечером, — призналась Мира. — И у меня нет подходящего платья. Сара оживилась еще больше: — Я могу помочь! Моя мама… — тут она замялась, как делала обычно, когда не знала слова на английском. — Она делала одежду. — Шила? — Да. Я могу помочь переделать тебе твое платье? Немного! Мира хмыкнула. Глаза у Сары горели, ей хотелось помочь — и девушка подумала о том, что нужно будет согласиться на предложение Тома. И что переделать платье можно будет и в самом деле совсем немного, уравновесив чем-нибудь в волосах. Можно было найти ветку дерева, обработать и закрепить рунами простенькие чары — дома, на Руси, так иногда делали. — Посмотрим. 2 Миру разбудил настойчивый стук в дверь. Еще толком не проснувшись, она протестующе подгребла к себе одеяло и зарылась носом в подушку. Рядом, под боком, заворочалась так и не ушедшая к себе Сара. Стук повторился, и в этот раз показался Мире еще более настойчивым. Нехотя отодвинув подушку и откинув одеяло, она рукой удержала порывающуюся сесть сонную Сару. — Спи, еще ночь. Еще и в самом деле была ночь. Сквозь окна не пробивалось ни намека на утреннюю серость, и, тихо шепнув "время" по пути к двери, Мира убедилась в этом — была только четверть пятого. — Что случилось? — спросила девушка, открывая дверь, и тут же в общих чертах все поняла. В коридоре, освещенная парой факелов, опираясь одной рукой на стенку и согнувшись, стояла Луиз Санье с третьего курса. — Прости, знаю, еще ночь, — извинилась она вместо ответа и прижала вторую руку к животу. — Мне нехорошо. — Живот? — ответ был очевиден. — Да. Повинуясь интуиции, Мира протянула руку и в полутьме коридора дотронулась до лба девочки — он был горячий. — Отравилась? — Нет, — чуть смутилась Луиз. — Тошнит, но никакого, мм, ничего не было. Мира замерла, размышляя, потом кивнула в сторону спуска в гостиную. — Иди вниз, я сейчас приду. Луиз посмотрела на нее с сомнением, уже явно жалея о решении прийти. — Иди, — с нажимом повторила Мира. — У тебя температура, может быть что-то серьёзное. Видимо, в этот раз в ее голосе прозвучало что-то, что заставило Луиз согласиться — и она повернулась, чтобы медленно двинуться к лестнице. — Bien, — прошелестела она едва слышно. Мира вернулась в комнату и, поколебавшись пару мгновений, запустила шарик света, чтобы разглядеть одежду. Сон окончательно ушел. — Что случилось? — пробормотала Сара, щурясь от неяркого сияния люмоса. — Луиз нехорошо, нужно помочь, — ответила Мира с привычным спокойствием, послушно разливающемся при любом волнении. — Не переживай. Тонкие пальцы неожиданно ловко для времени суток застегнули пуговицы, юбка послушно обвилась вокруг ног. Небольшой каблук простучал по полу. — Спи, — еще раз шепнула Мира Саре и вышла за дверь, наудачу приглаживая встрепанные волосы, времени на укладку которых не было. Теперь нужно было позвать Тома. Войти в мужское крыло Мира не могла, рассчитывать ночью на чье-то присутствие в гостиной было бесполезно — особенно теперь, на каникулах, когда многие разъехались. Девушка замялась. Позвать Тома все-таки нужно было — она не знала, как лучше поступить с заболевшей третьекурсницей, не знала, как положено поступать. Безумные каникулы. Наверное, следовало написать записку в комнате, но Мира не знала, получится ли у этой записки проникнуть в спальню Реддла. Выругавшись про себя, девушка сложила пальцы определенным образом. Шарик света погас, и вместо него появилась светлая птица. — Том, Луиз Санье плохо. Мы в гостиной, — продиктовала Мира птице, кивнула своим мыслям и добавила уже на русском: — Тому Реддлу, повтори несколько раз. Птица растаяла. Когда Мира спустилась в гостиную, Луиз полулежала на диване — сидеть ей было больно. Ее напряженная поза девушке не понравилась. На секунду она остановилась. — Ложись, я попробую понять, что с тобой случилось. Луиз вздрогнула, не услышав, наверное, приближение старосты, но послушно легла. Подойдя, Мира успела заметить гримасу боли на бледном, обычно удерживающем маску безразличного спокойствия скудного на эмоции лице. Луиз происходила из древнего и весьма уважаемого рода, не привыкшего разбрасываться наследниками. Вальбурга рассказывала, что обоих наследников главной линии, Луиз и ее старшего брата Гастона, отправили в Англию в тридцать девятом, как только все началось. С тех пор они жили с няней в каком-то неприметном особняке с неизвестным положением и по неизвестным причинам предпочитали оставаться в Хогвартсе на все каникулы. Вальбурга считала, что дети не нашли общий язык с няней, а Мира предполагала, что их просто держат подальше от бомбежек. — Сейчас наложу на тебя чары проекции, — пояснила Мира, растирая руки — ей было немного волнительно накладывать чары, которыми она не пользовалась с плена. — Больно не будет, но нужно будет полежать спокойно. — Bien. — Яви. С первого раза ничего не получилось. Пальцы сложились чуть не так, и Мира, успев понять ошибку, разорвала жест, стряхивая магию — не знала, что может получиться. Луиз посмотрела на девушку неуверенно. — Я знаю, что делаю, — постаралась успокоить ее Мира, размяла руки и снова сложила пальцы в жесте, направляя палочку на третьекурсницу. Вторая попытка оказалась успешной. Слегка нахмурившись, Мира проследила за тем, как уплотнились серые линии, и удовлетворенно опустила вторую руку — теперь нужна была только палочка. — Что это? — спросила Луиз, не шевелясь и только глазами удивленно рассматривая появившуюся над ней проекцию. — Это ты, — просто ответила Мира. — То, как ты устроена. Смотри, вот это — каналы твоей магии, — она показала кончиком палочки на одну из толстых полупрозрачных линий над грудью Санье. — А вот так можно подсветить кости или наиболее крупные сосуды. Так, давай посмотрим, что у тебя. Живот, да?.. Вопрос был риторический. Потерев свободной рукой сухие от недосыпа глаза, Мира чуть наклонилась и принялась рассматривать сплетения. 3 Реддлу что-то снилось. Что-то хорошее, теплое, приятное. Проснувшись от женского голоса, он в первые мгновения еще чувствовал, что ему хорошо — а потом все испарилось, оставив за собой непонятное послевкусие. — Том, Луиз Санье плохо. Мы в гостиной, — прозвучал еще раз голос Соколовой над его головой, и в этот раз он резко сел. Что делала Соколова в мужской спальне у его кровати? Как она вообще сюда попала? Но Соколовой не было. Вместо нее была белая, непонятного вида птица, больше похожая на патронус. Том несколько раз моргнул, смотря на эту птицу, зависшую у его кровати, и только через несколько секунд, когда она уже растаяла, понял услышанное. У Санье с третьего курса что-то случилось, и Соколова не знает, что с ней делать. Было еще темно. Не тратя время на включение света, Том оделся под запущенным шаром света, привычным жестом уложил волосы и даже застегнул запонки — все это за пару минут, не больше. Усталость отступила за необходимостью действовать, и внутри уже разлилось чувство удовлетворенности действий Соколовой. Она позвала его. Не желая признаваться в этом самому себе, Том испытывал потребность в признании остальными своей главной роли. Именно поэтому их тандем с Вальбургой был таким удачным — она признавала его главенство, его больший опыт и авторитет. Казалось, это ее не ущемляло, а Реддл очень ценил такое положение вещей. С Соколовой же было непонятно. Она была гордой, явно не привыкшей опираться на чей-то авторитет кроме своего, по-своему опытной. Реддл мог даже признать в ней лидера, если бы не был лидером сам. А соперничать с ней ему не хотелось. Том увидел Соколову сразу, еще не спустившись по лестнице полностью. Она стояла, склонившись над диваном, и ее не приглаженные толком волосы непослушно вились. На лице, освещенном скудным светом пары факелов, застыло сосредоточенное выражение. — Что случилось? — спросил он вместо приветствия, не желая отрываться от ее лица, но все же неосознанно соскальзывая взглядом на изменившуюся гостиную — она все-таки украсила ее перед сном. — Живот болит, — отозвался голос Санье, скрытой спинкой дивана. Соколова тут же нахмурилась сильнее, как-то особенно — по-медсестренски — шикнула на нее и подняла на Реддла свои глаза с залегшими под ними тенями. — Доброй ночи, Том. Прости, что разбудила. — Ничего страшного. Он наконец подошел к ней и удивленно замер, увидев и лежавшую на диване Санье, и растянувшуюся над ней неясную проекцию. — Что это? — Это то, как я выгляжу изнутри, — любезно пояснила Санье, шевеля только губами. На этот раз Соколова на нее не шикнула — видимо, ей просто было нужно, чтобы подопечная не двигалась. — Медицинская проекция, — подтвердила сказанное девушка. — Пыталась понять, можно ли обойтись зельями из запасов. — И можно? — Нельзя. Вот тут воспаление, — Соколова аккуратно показала палочкой на сгущение непонятных серых линий над животом Санье, чуть приподнимая пару нитей, идущих выше. Том послушно вгляделся и тут же с глухим раздражением признал, что ничерта не понимает. Тем не менее, он кивнул. — И что это за воспаление? — Не знаю, — разбила ощущение собственной осведомленности Соколова, поведя плечом. — Похоже на аппендицит. — Аппендицит? — дернулась бледная Санье, и проекция тут же пошла рябью. — Прекрасно лечится, — со спокойной уверенностью заверила ее Соколова. — Не шрапнель. Уверена, мадам О'Коннели тебе поможет, — на ее лице на несколько секунд застыла легкая улыбка, потом девушка посмотрела на Тома. — Что принято делать в таких ситуациях? Нам нужно разбудить декана? — Нет, если справимся сами, — просто ответил Реддл. — Пойдем в больничное крыло, Луиз. И тут та сделала то, что еще никто не делал на этом факультете — вопросительно посмотрела на Соколову, ожидая ее мнения. Том внутренне закоченел. Соколова не удивилась. Легко сложив пальцы левой руки незнакомым образом, она развеяла проекцию и снова чуть свела брови: — Насколько сильно болит от одного до десяти? Санье на мгновение задумалась. — Восемь. — Тогда не пойдем, — Соколова покачала головой и посмотрела на Тома, все еще не отмершего. — Домовиков просить нельзя, ей станет хуже от перемещения. Понесем так, я знаю чары. Посветишь? Реддл кивнул, чувствуя, как против воли сжимаются челюсти. Не от злости, он вообще почему-то не мог злиться на Соколову, а от чего-то другого. В ее глазах что-то мелькнуло. — И, возможно, мне нужно будет помочь с самими чарами. Я не полностью восстановилась. Они шли по коридорам молча, рядом. Шаги мерно отдавались эхом в каменных стенах, надежно подхваченная опять не известными Тому чарами Санье мерно парила в паре футов над полом и, кажется, не испытывала от этого неудовольствия. Ее бледное лицо выражало только некоторое смирение. Том напряженно думал. Соколова уверенно удерживала чары, не выдавая признаков утомления, и помощь ей не требовалась. Зачем она вообще его позвала? Этот факт, вызвавший у него сначала приятное ощущение признания авторитета, теперь раздражал. Казалось, что она захотела его высмеять перед третьекурсницей — и только. Подумав об этом, Реддл сосредоточился и попытался прислушаться к ее эмоциям. В отличие от моментов явных вспышек, случавшихся с Соколовой с некоторой регулярностью, теперь она была спокойна. Кроме спокойствия Том ничего не ощущал. Некстати вспомнился прошедший вечер — как он, ошеломленный разговором со Слагхорном, позвал ее на прием. Ему тут же захотелось спросить у Соколовой, решила ли на что-нибудь, но потом он представил, как ему отказывают, и передумал. Они уже вышли из подземелий, когда Реддл поймал себя на мысли, на которой уже ловил раньше — он слишком много думает о Соколовой. Споткнувшись об это, Том скосил глаза и скользнул взглядом по ее фигуре. Она снова не надела мантии, и из-под расстегнутых верхних пуговиц привычно виднелись птичьи ключицы. К ним он тоже раз за разом возвращался мыслями. Побыстрей бы вернулась Вальбурга. — Chiort! — тихо выругалась Соколова, вдруг спотыкаясь. Все мысли тут же вылетели из головы Тома, и тот поспешил поймать ее за руку. Едва обретя равновесие, Соколова тут же посмотрела на Санье, но чары держались надежно — Том убедился в этом сразу же. На лице девушки промелькнуло облегчение. — Спасибо, — тихо поблагодарила она его, и ее взгляд скользнул ниже — на его пальцы, сжавшие ее предплечье. У нее была прохладная мягкая кожа. Чувствуя себя в этот момент странно, Том понял, что не помнит, когда в последний раз прикасался к коже какой-то девушки — даже в приюте он избегал телесного контакта с воспитанницами, это не поощрялось. Про Хогвартс и говорить не стоило. Перед глазами всплыли Лестрейндж и Долохов, опустившиеся перед распростертой на полу Соколовой в день, когда увалень Браун снес ее с помоста на учебной дуэли. Лестрейндж тогда придавил ее плечи к полу, боясь, как бы она не повредила себе спину сильнее резкими движениями — и она не дернулась. И потом много раз он видел, как она обнималась с Долоховым, как они шутливо пихали друг друга плечами. Означало ли это, что она нормально относится к прикосновениям?.. Но тогда, после боггарта, она отшатнулась от самого простого жеста, стоило ему попробовать придержать не за локоть. Сложной, Соколова была безумно сложной. — Все хорошо, спасибо, — повторила она, и Том понял, что ее тонкая рука все еще зажата в его. Он тут же поспешил ее отнять. — Ты холодная, — сказал Реддл первое, о чем подумал. — На обратном пути наложу чары, не хотела распыляться, — легко отозвалась Соколова. — Я правильно помню, что больничное крыло уже за поворотом? — Да. Мадам О'Коннели вышла из своей комнаты еще до того, как Соколова успела уложить Санье на койку. Она была в чепчике и халате, но выглядела бодро — где-то в коридоре стояли специальные чары, сигнализирующие о приближении учеников. — Что у вас тут, мистер Реддл, мисс Соколофф? Разумеется, она сначала обратилась к нему. — Мисс Санье нездоровится, мадам О'Коннели, — секундная пауза. — Аня лучше расскажет. Проявленную галантность Соколова восприняла как нечто само собой разумеющееся. Закончив укладывать Санье на койке, она затейливым жестом развеяла чары и спокойным сухим голосом доложила: — Мисс Санье пожаловалась на боль в животе. Говорит, восемь по десятибалльной. Температура повышена. После применения чар проекции подозреваю аппендицит. Все сказанное прозвучало теперь, в лазарете, гораздо увереннее, чем в гостиной. Наверное, думала об этом, пока шли. — Сейчас посмотрим, — не показала никакого удивления мадам О'Коннели. — Если и в самом деле аппендицит, переправим в Мунго, а оттуда вернут в целости и сохранности уже к обеду. Спасибо, мисс Соколова, мистер Реддл, дальше я сама. Предупредите профессора Слагхорна? Оба синхронно кивнули. — Нужно будет еще сообщить ее брату, — сказала Соколова, когда они уже вышли из больничного крыла и молча и медленно шли по коридору. — Гастон, кажется? — Да, — подтвердил Реддл, тоже подумавший об этом. — Он на пятом курсе, тоже остался в школе на каникулы. Я скажу ему утром. — Хорошо. В этот раз Том заметил в голосе девушки усталость и украдкой посмотрел на нее. Аня чуть побледнела, тени под глазами залегли глубже. Заметив его взгляд, она натянуто улыбнулась уголком губ. — Потратилась? — Да, — не стала отпираться Соколова. Потом чуть подумала. — Мне правда жаль, что я тебя разбудила и что тебе пришлось идти с нами. Я не знала, как положено, и боялась не донести Луиз. — Как раз носить и не принято, — хмыкнул Реддл. — Она могла бы и дойти. — Ей было больно, — просто ответила девушка, как будто бы это все объясняло. — А я знаю специальные чары. Несколько десятков футов они прошли в тишине. — Откуда ты знаешь чары проекции и транспортировки больных? Никогда такого не видел, — задал Том вопрос, остро понимая, что лезет не в свое дело. Еще несколько десятков футов и лестница вниз — тоже в тишине. — Я помогала в госпитале, — голос Соколовой на этот раз звучал задумчиво и отстраненно, как если бы она рассказывала о чем-то, что было не с ней. — Это был обычный маггловский военный госпиталь, и пользоваться магией было нельзя, но в какой-то момент все смешалось. — Сколько тебе было? Соколова остановилась и повернулась, чтобы внимательно посмотреть ему в глаза. Он встретил ее взгляд и тоже остановился, заложив руки за спину. Ему снова остро вспомнился разговор с Слагхорном накануне. После этого смотреть на Соколову по-прежнему было сложно. Казалось бы, вот она, правда, которая не давала покоя — девушка была у пособников Грин-де-Вальда. Это объясняло почти все в ней, и Реддл мог успокоиться, откинув непонятное чувство непонимания Соколовой, но что-то мешало ему это сделать. Все глубокомысленные оговорки Слагхорна, забота о девушке Долохова, ее спокойная уверенность, ее боггарт, ее молчание. И ему хотелось, чтобы она сама рассказала ему обо всем. — Четырнадцать, когда все началось, но я выглядела старше, — нарушила Соколова молчание, тоже глубоко задумавшись о чем-то. — Как ты оказалась в госпитале? По бледному лицу пробежала тень. — Началась война. Моя мать была хороша в медицине, нас с сестрой взяли помогать. Это был фронтовой госпиталь, и в суматохе первых недель попасть в него не было сложным. — Это ведь было опасно. Эта фраза была ошибкой. Только начав чувствовать грусть, исходившую от Соколовой, Реддл вдруг почувствовал, как все эмоции отхлынули — и ощутил, что окно, через которые они выливались, захлопнулось. Повеяло привычным спокойствием, Соколова отвернулась и продолжила медленно идти вперед. — Война отличается тем, что не оставляет безопасных мест. Ты из Лондона, странно, что ты этого не знаешь. В этой фразе не было и намека на злость, простая констатация факта — и Том понял, что она говорила с кем-то о нем. Челюсти против воли сжались. Ему не хотелось, чтобы она знала о том, что он сирота и что вырос в приюте, но уповать на тактичность однокурсников не приходилось. "Возможно, она тоже сирота", — подумал Реддл вдруг. — "И у нее точно теперь почти ничего нет". — Это правда, — произнес он вслух и шагнул вперед, предлагая ей руку. — Обопрись, ты на самом деле потратилась. — Просто... не расспрашивай меня о том, что было там, хорошо? Это не то, о чем я смогу рассказать правду, — она с нечитаемым выражением лица посмотрела на его руку. — Это как с боггартом. — Хорошо, — он запнулся, вспомнив о ее боггарте, а потом все-таки спросил, переводя тему: — Ты решила, пойдешь ли на прием Слагхорну? — Пойду, — ответила Соколова внезапно просто, без раздумий. Ей тоже хотелось сменить тему. — Я давно не была на приемах, должно быть весело. — Если честно, эти приемы скучны. — Но там будут танцы и музыка? — Будут. — Хорошо. И в момент, когда Аня позволила подхватить Тому ее за руку и шагнула чуть ближе, по телу Реддлу разлилось приятное тепло.