Помни имя свое

Дай миру шанс, Дай шансу — мир Когда дети цветов Вновь станут детьми. Напой несколько строк И смотри, как всё сплелось Из твоих длинных волос И моих долгих дорог. Спи, пока не слышны шаги Тех, кто придёт за тобой Тех, кто войдёт в наш дом Дом без дверей. Спи, пока мы так далеки От выстрелов и орденов Пока мы верим, Что Жизнь — это...

Немного нервно

1 После сложной ночи Мире не хотелось ни на озеро, ни помогать кому-либо с учебой, ни думать о платье — ей хотелось, чтобы ее не трогали. Но Сара, которой она неосторожно пообещала все три элемента, смотрела так жалобно, что отказать ей не представлялось возможным. То, что должно было быть катанием на коньках ее, Сары и Марии, внезапно превратилось в прогулку первых двух курсов. На них было больше всего студентов с материка, и поэтому именно среди них было больше всего оставшихся, изнывавших на каникулах от скуки студентов. Сначала присоединилась еще пара девочек, завлеченных горящими глазами Сары и ее подруги, потом, уже в гостиной, тройка мальчиков, случайно услышавших разговор о коньках. Из спален эти трое вернулись уже впятером. Выйдя в легкий мороз, окруженная гурьбой детей, Мира глубоко вдохнула холодный воздух и подумала, что все не так уж и плохо. Кататься на коньках после долгого перерыва было странно. Привязав наколдованные лезвия к ботинкам, девушка какое-то время еще сидела на корне дерева у берега и смотрела на то, как рассыпаются по озеру неловко державшиеся на ногах слизеринцы. Перед тем, как выпускать их на лед, Мира на всякий случай его подморозила, чтобы точно никто не провалился, и теперь после многочисленных трансфигураций и затратных температурных чар в руках чувствовалась легкая слабость. Ночью она, конечно, потратилась. Растерев ладони, Мира опустила глаза на покрасневшие от холода пальцы. Чары проекции и транспортировки были одними из самых сложных и емких из известных ей, если не считать сложные защитные построения. Но защита на то и защита, что может взять из человека все силы, если он готов их отдать, это совсем другое. Девушка вспомнила, как ночью возвращалась в гостиную под руку с Томом. Он был странным, как будто бы чем-то недовольным, но поддерживал аккуратно и умело. Утром, после трех урванных часов сна, она с ним не виделась — видимо, Реддл отсыпался — и испытывала странное разочарование от этого. Странное, странное разочарование. — Аня, иди к нам! — раздался веселый крик со льда. Сара, стоя на коньках увереннее других и с ярким румянцем на щеках, махала ей рукой. Мира дернула уголком губ в намеке на улыбку и поднялась с места, надевая трансфигурированные из кусочка старой коры полуперчатки. Она давно не каталась на коньках. Шаги давались с трудом, ноги сначала утопали в мягком, взрытом детскими ногами снегу, потом — заваливались то внутрь, то наружу без претензии на грациозность на гладком льду. В последний раз Мира каталась на коньках весной 41-го — в Колдовстворце старшие подмораживали лед на пруду, и он стоял, пока не становилось совсем тепло. Она помнила, что умела хорошо держаться на коньках и играла с остальными в салки, легко скользя по очищенному от снега льду. Ей нравилось пытаться делать сложные фигуры. Ее сестра, Лена, тогда учившаяся на последнем курсе, умела прыгать и крутиться — и Мира мечтала тоже научиться этому, наблюдая за сестрой с легкой завистью. Тогда, в 41-ом, у нее впервые получилось прыгнуть один оборот. Но это было давно, все равно что не с ней. Вспомнив тот последний раз, Мира грустно улыбнулась и остановилась на кромке льда, сцепив руки в замок. Потом выдохнула и оттолкнулась, заскользив вперед гораздо менее уверенно, чем могла тогда. Они вернулись в гостиную незадолго до обеда. Гурьба младшекурсников всыпалась в гостиную, смеясь и болтая, Мира неспешно вошла следом — замерзшие ноги ныли от непривычной нагрузки. Ей хотелось лечь, выпить чего-нибудь теплого и укрыться одеялом. Тем не менее, ей было хорошо. — Где вы были? Том привычно сидел на диване, заложив пальцам страницы потертой книги и смотря на Миру. Рядом с ним, тоже с книгой и тоже смотря на нее, замер Гастон Санье. Мире на секунду стало неловко за свой вид. Высушив всех младших, она не стала думать о собственной, особо не докучавшей ей небрежности. Подол юбки был мокрым от снега, волосы вились и пушились, на боковой части ладони краснела ссадина после падения. Тихо шмыгнув носом, она улыбнулась: — Привет, Том. На озере. Сара уговорила меня на коньки, и внезапно выяснилось, что первые два курса изнемогают от скуки. — Лед тонкий. — Я... — она сделала секундную паузу, не зная, как правильно перевести на английский глагол "наморозила". — Я позаботилась об этом. Идеальная бровь Реддла чуть выгнулась, и Мира, спасаясь от неприятного сомнения в ее силах, повернулась к Гастону. — Здравствуй, Гастон. Как Луиз? — Ее должны отпустить уже к вечег'у, — ответил он с неожиданно сильным французским акцентом. Услышав его, Мира на секунду смешалась — у Луиз французские ноты в речи едва проглядывали, а Гастон был старше и пользовался новым для себя языком дольше. В глубине всколыхнулось и тут же успокоилось желание попытаться заговорить с ним на французском — ее учили ему в детстве и школе. Но, пожалуй, ее акцент во французском теперь был еще хуже акцента Гастона в английском. — Хорошо, — Мира улыбнулась. — Ее пришлось переправлять в больницу? — Oui, ей сделали опег'ацию в Мунго утром. — Хорошо, — понятливо повторила Мира и кивнула. Прежде чем уйти наверх, в спальню, она бросила на Тома нечаянный долгий взгляд. 2 Том никогда никому не признался бы в том, что любит Рождество. Он любил его исподтишка, старательно отводя глаза от елей в Большом зале и кривя нос при виде носков над камином, не желая, чтобы кто-то его в этом уличил. Рождество было для него невозможным, недосягаемым праздником. Праздником сильных, богатых и успешных людей, одним из которых он мечтал стать. Рождество было воплощением его самых сокровенных желаний. Оно его раздражало. В Хогвартсе Рождество было особенным. Реддл оставался на него только один раз, в прошлом году, но этого было достаточно для понимания этой особенности. Весь замок дышал по-новому, был наполнен еловым запахом, под потолком были развешаны пучки омелы — и Том находил удовольствие в том, чтобы от них уворачиваться. Скрытое раздражением удовольствие. Тем не менее, никакого удовольствия, даже скрытого, от рождественского ужина в этом году он не получал. — Юность — чудесная пора! — Но ведь наша юность пришлась на войну, профессор Дамблдор. — Это верно, мистер Филлипс. И, тем не менее, уверяю вас: юность чудесна в любых условиях. Время первой любви, первых успехов и неудач, все так ярко, так по-настоящему... Тому показалось, что его сейчас стошнит. Он машинально поправил бабочку, немного ослабляя ее. — Передай, пожалуйста, брокколи, — тонкие пальцы тоже не выглядевший счастливо Соколовой аккуратно дотронулись до его руки чуть ниже локтя. Он послушно передал ей тарелку и краем уха услышал, как сидевшая по другую сторону от Соколовой МакГонагалл шепотом спрашивает у подруги: — Ты что, серьезно ешь брокколи? В ответ девушка натянуто улыбнулась и пробормотала что-то по-русски, не утруждая себя переводом. Тому показалось, что в бормотании он различил знакомое от Долохова слово "умру". В общем и целом, далекий от завершения Рождественский ужин можно было признать катастрофой. Он был обречен в самые первые минуты, когда Дамблдор, прохаживающийся вдоль стола, решил сесть не с другими преподавателями, а со старостами. Не сомневаясь в своих действиях, он, широко улыбаясь, потеснил студентов и сел между Филлипсом — старостой Хаффлпафа — и Салливаном — старостой школы с Рейвенкло. И, хотя Том был искренне рад тому, что Дамблдор не сел рядом с ним, громкая беседа заместителя директора с балаболом Филлипсом через пару мест все портила. Единственным преимуществом от этого было то, что Салливан, делавший неловкие комплименты сидевшей напротив него Соколовой, наконец заткнулся. — Спасибо, — поблагодарила та, возвращая Тому тарелку. Девушку окружало уже знакомое Реддлу облако спокойствия, скрывающее недовольство. Такое же, как ночью, когда Том пытался расспросить ее о госпитале. — Аня, а что ты думаешь об этом? Соколова, делавшая вид, что крайне увлечена своими брокколи, подняла вопросительный взгляд на обратившегося к ней Филлипса. — Извини, я не вслушивалась, — соврала она с вежливой дружелюбной улыбкой. Том испытал жгучее желание тоже положить себе брокколи, чтобы не слышать и не видеть происходящего. — Я спросил, что ты думаешь о юности и войне, — охотно пояснил Филлипс, не понявший намека. Аня приподняла брови. — Ты была к войне ближе всех нас. Она украла твою юность? Мерлин, а ничего более глупого спросить нельзя было? — Эм... — Соколова, редко терявшая дар речи, перевела взгляд с Филлипса на Дамблдора, потом назад. Улыбка все еще была на ее лице. — Моя юность еще не кончилась?.. Я не знаю, что ответить на этот вопрос. — Дамблдор неопределенно крякнул, делая ситуацию еще более неловкой. — Простите. Том, передай, пожалуйста, сок. Реддл не испытал недовольства от того, что должен кому-то прислуживать, потянувшись за стаканом. — Дамы и господа! — раздалось громкое спасительное восклицание Диппета еще до того, как Тому удалось поставить стакан перед Соколовой. — Как я рад, что, несмотря на все трагические обстоятельства, собравшие нас в Хогвартсе, мы все же можем праздновать Рождество! Речь директора означала окончание основной части пира. Так было всегда — сначала основные блюда, потом речь, танцы и музыка, десерты и легкий алкоголь на столах. Считалось, что после речи можно уйти, не оскорбив тем самым никого из старших. Диппет говорил с чувством и театральными паузами. Упомянул войну и необходимость взаимоподдержки, поблагодарил британцев, оказывающих радушный прием иностранным гостям, напомнил о том, что все ученики Хогвартса — одна большая семья. Несмотря на всю пошлость сказанного, это звучало гораздо лучше, чем похожие по содержанию задушевные речи Дамблдора. Однако, в отличие от своего заместителя, Диппет был уже стар, и его речь была вынуждено короткой — прошла всего пара минут, прежде чем голос мага окончательно сел. Тогда он взмахнул палочкой. Зазвучавший вальс послужил сигналом для заскучавших студентов. Послышались звуки отодвигаемых скамей, в конце стола раздался смех. — О, танцы! — воскликнул Дамблдор. — Как чудесно. Что же, не буду вас больше отвлекать. Веселитесь! Спасибо за интересную беседу, мистер Филлипс. Филлипс пробормотал что-то нечленораздельное и улыбнулся. — Наконец-то, — шумно выдохнула Минерва, стоило Дамблдору встать и отойти на дюжину футов. — Я думала, это никогда не кончится. — Он же тебе нравится, — напомнил девушке Салливан. — На занятиях! — парировала Минерва, хотя, Том был готов поклясться, кончики ушей у нее заалели. — Только на занятиях. Как преподаватель и как декан. Но эти его задушевные разговоры... Джордж Альберстоун, молчавший до этого староста мальчиков Гриффиндора, кашлянул: — Джордж, как ты не понимаешь, профессор Дамблдор умнейший человек! — передразнил он Минерву, умело копируя ее привычку всплескивать руками. — Как ты можешь пренебрегать возможностью послушать, что он говорит? Это источник мудрости лет, Джордж, и если ты можешь запросто отказываться от него, то ты просто тупица! Все, включая покрасневшую до корней волос Минерву, рассмеялись, и напряжение за столом окончательно рассеялось. — Я так не говорила! — сквозь смех помотала головой она. — Никогда такого не было! — Это было неделю назад! — расплылся Джордж в широкой наглой улыбке. Том, до этого не выражавший эмоций и сидевший молча, тоже хмыкнул. — Раз с этим разобрались, давайте веселиться. Семестр был сложный, мы это заслужили! — Салливан, промолчавший дольше, чем привык молчать, хлопнул себя по коленям и резко поднялся. Движение сопроводил кошмарный скрип скамьи. — Аня, пошли танцевать! Том почувствовал, как Соколова рядом с ним напряглась. Ее рука потянулась к стакану. — Со мной такой фокус не пройдет, — хохотнул Салливан. — Давай, Соколова, пошли, всего один танец. — Я на самом деле еще не закончила с ужином. — Ты успеешь выпить свой сок к следующему танцу, — предпочел не заметить намека староста Рейвенкло. — Он хорошо танцует, я учил его сам, — поспешил на помощь к другу Альберстоун. — Могу выдать гарантию целых ног. Соколова явно осознала, что мягкого отказа уже не выйдет, и коротко рассмеялась. Фальшиво, как понял Том, но совершенно естественно для других. — Хорошо, но только один танец, — она поднялась на ноги. — И я давно не танцевала, поэтому беречь ноги нужно тебе, Салливан. — Учту. Салливан встал, протягивая руку девушке и терпеливо ожидая, пока она обойдет стол. Том подавил желание едко прокомментировать отсутствие галантности первого, но вместо этого он только едва заметно качнул головой. У Салливана и без его комментариев не было ни единого шанса — с девушками вроде Соколовой нужно вести себя совсем иначе. Остальные тоже решили танцевать. Филлипс исчез за считанные секунды, направившись на поиски некой незнакомой Реддлу Мириам, Альберстоун не преминул пригласить на вальс нелюдимую старосту девочек Хаффлпафа — Эланор МакКинли. Не сдвинулась с места только МакГонагалл. Перебросившись с Минервой парой ничего не значащих слов, Реддл еще раз поправил бабочку и оглядел зал, разыскивая взглядом Салливана и Соколову. Это было несложно — пара кружилась в вальсе почти в самом центре зала. Нужно было признать, что они смотрелись вдвоем красиво. Девушка была на голову ниже Салливана, несмотря на каблуки, — в семикурснике было почти шесть с половиной футов, — и казалась в его мощных руках совсем тонкой — еще тоньше обычного. Все добавляло ей хрупкости — и вьющиеся русые волосы, и легкие движения, и то, как естественно она кружилась, подчиняясь музыке. Ее слова, сказанные еще за столом, были явной ложью, она прекрасно танцевала. На лице Салливана застыло радостное, немного туповатое выражение, он смеялся и что-то говорил Соколовой, но Том не мог понять, смеялась ли она в ответ — видел ее лицо только мельком. Смотреть на их танец было одновременно приятно и неприятно. Хмыкнув, он отвел от пары взгляд и отыскал в зале стайку слизеринцев с младших курсов. Все они встали из-за стола, однако танцевать не спешили — наблюдали за происходящим, столпившись у самой большой ели и переговариваясь. Том мысленно одобрил это действие — понаблюдав, они лучше поймут, как себя вести. Те же гриффиндорцы пытались танцевать друг с другом, создавая хаос — слизеринцам вести себя так же было бы катастрофически неуместно. — Эй, Реддл! — вырвало его из разглядывания подопечных шипение Минервы. Он посмотрел на нее с вежливым непониманием: — Что-то случилось? — С Аней что-то не так. Реддл тут же снова нашел глазами Салливана и Соколову. За последнюю минуту ничего не изменилось, они по-прежнему вальсировали, а Салливан по-прежнему улыбался. — Почему ты так решила? — Она наступила ему на ногу. Реддл постарался не нахмуриться. Это и в самом деле было дурным признаком, но, может, Соколова прекрасно справлялась сама и просто пыталась обеспечить себе только один танец. Лениво поправив парадную мантию, Том притворился, что не понимает, о чем говорит МакГонагалл. — Она сама сказала, что давно не танцевала. — О, Мерлин! Минерва никогда не умела сдерживать эмоций. Раздраженная, она закатила глаза и фыркнула. — Соколова в состоянии справиться сама, — уверенно произнес он вслух. — Думаю, она просто никогда больше не хочет танцевать с Салливаном. И он встал, не желая больше продолжать этот разговор. Заложив руки за спину, Том медленно прошел вдоль стола, раскланиваясь с преподавателями и отдельными студентами — теми, что происходили из известных семей. Не испытывая к ним никаких теплых чувств, он, тем не менее, всегда находил мгновение, чтобы кивнуть Санье, или Поттерам, или Абботам, или кому-либо еще из тех, кому повезло родиться в достойной семье. Не спеша, он спустился с невысокого помоста, на котором стоял стол, вниз, в зал, и направился к самой большой ели. У нее по-прежнему толпились слизеринцы первых двух курсов. — У вас все хорошо? — прямо спросил Реддл, думая, что им пора бы чуть рассредоточиться. Минут, которые они стояли все вместе, было более чем достаточно для оценки ситуации. — Да, Том, — ответил ему Хайманн со второго курса, самый бойкий и уверенный в своих в силах из них всех. Кудрявый темноволосый мальчик-еврей, прибывший в Хогвартс в прошлом году. — Тогда, полагаю, вам пора немного расслабиться. Рождество создано для веселья. Чувствуя, что долг выполнен, Реддл двинулся дальше. Сменилась третья песня, снова зазвучал вальс. Почему-то именно его больше всего любили в Хогвартсе — выпустившийся год назад Абраксас Малфой регулярно отпускал едкие комментарии по поводу музыкальной скудности школьных торжественных вечеров. На пути вырос небольшой столик с напитками. В его центре, очерченный небольшим возрастным кругом, стояли небольшие бокалы с пуншем. Их могли взять только совершеннолетние, и Том, которому исполнялось семнадцать всего через пару дней, с трудом подавил раздражение — он не любил, когда обстоятельства напоминали ему о возрасте. Он был слишком молод. Взяв бокал лимонада, Реддл с выработанной уверенностью покачал его двумя пальцами и развернулся спиной к столику, лицом к танцующим. И тут же увидел Аню. Точнее, сначала он почувствовал ее страх. Соколова по-прежнему танцевала с Салливаном совсем рядом с местом, где стоял Реддл — видимо, ей не удалось вежливо отказаться от второго вальса. Ее спина была напряженно выпрямлена, сама девушка негромко смеялась над шутками старосты Рейвенкло и легко переступала ногами на тонких каблуках. И она была в ужасе. От того, насколько сильно увиденное не соответствовало услышанным чувствам, Реддл замер. Не спеша отпить из бокала, он проверил, не исходит ли страх от кого-то другого, но нет, он точно шел от Соколовой. Том отставил лимонад, так и не сделав глотка. Пара сделала еще один тур вальса, и Аня оказалась лицом к Реддлу. Они встретились глазами, ее были совершенно спокойными. Выражение бледного лица не изменилось. Спешно отведя глаза от Реддла, Соколова тихо рассмеялась над чем-то, сказанным Салливаном, позволила ему откинуть себя назад — и тут ее нога подвернулась, и девушка полетела на пол. Салливан рванул вперед, но не успел ее подхватить. Том, прекрасно понимая, что не успеет поймать ее, даже не шевельнулся. Соколова сильно ударилась спиной об пол, приложившись головой о каменные плиты. Несколько долгих секунд она лежала так, схватившись одной из рук за лоб, потом села. Салливан, растерявшись, не знал, куда себя применить. — Уф, — выдохнула Соколова, потирая голову и осматривая одежду. — У тебя кровь! — суматошно всплеснул руками Салливан, закруживший было вокруг нее с бестолковыми извинениями. — Да, где? — с легким недоумением спросила Аня и, поворачиваясь, на секунду посмотрела на Тома. Тот все понял. — Мерлин, Салливан, ты не можешь оставить Слизерин без старосты! — зашипел он, отрываясь от стола и мгновенно оказываясь рядом. Холодный и уверенный в своем праве быть недовольным. — Я не собирался! — быстро сориентировался Салливан, выглядя, впрочем, все еще по-дурацки. — Отстань, Реддл, сами разберемся. Соколова явно не считала, что они разберутся сами. Том почувствовал, как снова всколыхнулся ее страх, когда Салливан потянулся ей помочь. — Это знак свыше, Ронан, — усмехнулась она, морщась от боли и пытаясь встать. — Один танец и все такое. Черт, кажется, я подвернула ногу. — Я не хотел. — Я знаю. Прости, но, думаю, с меня сегодня хватит. Слизерину на самом деле нужна староста, которая в состоянии передвигаться. Том оказался рядом быстрее, чем Салливан сориентировался и помог Ане встать. Соколова была совсем легкой, почти как ребенок, и он без усилий позволил ей опереться на себя. На лице Салливана застыло выражение разочарования. — Спасибо за танец, Ронан, дальше мы сами, — вежливо завершила разгром потенциального ухажера Соколова. — Том, — обратилась она уже гораздо тише к Реддлу, — помоги мне выйти из зала, пожалуйста. Тут слишком много людей. Он не испытал сожаления, покидая Большой Зал, поддерживая Аню. Стоило им оказаться в подземельях, как хромавшая Соколова выпрямилась и уверенно оперлась на вторую — якобы подвернутую — ногу. — Спасибо. Том смерил ее скептическим взглядом. — Не смотри на меня так, пожалуйста. — А как я должен смотреть на девушку, которая использовала меня, чтобы отделаться от неугодного парня? — Аня не ответила, и Реддл подумал, что снова перегибает палку. — Он что-то сделал? Почему ты испугалась? — Это было заметно? — с волнением в голосе тут же поинтересовалась Соколова. — Если это заметил я, не значит, что это было заметно. — Хорошо, — пауза. — Он ничего не сделал, нет. Просто, видимо, я теперь нервно реагирую на двухметровых блондинов. Реддлу понадобилась секунда, чтобы пересчитать метры в футы, сопоставить услышанное с увиденным боггартом Соколовой и мысленно согласиться. — Хорошо. Было бы неприятно марать об него руки. — Я бы сама разобралась. — Как скажешь. Они помолчали. — Салливан, кстати, не врал о крови. — Да? — удивление Соколовой было каким-то поверхностным. Собственная кровь ее, казалось, не заботила. — Правый локоть. — О, — она согнула руку, чтобы рассмотреть расползшееся по краю закатанного рукава рубашки красное пятно. — Хорошо, что не магией, а то было бы обидно. — Ты упала специально? — Конечно. Он молча стоял и наблюдал за тем, как под пальцами невозможной Соколовой заживает кожа. На ум пришло нелепое сравнение: Вальбурга так точно не смогла бы. — Теперь все хорошо? — Аня повертелась вокруг, проверяя, не пострадало ли что-нибудь еще, и Реддл мог только кивнуть, подтверждая это. — Спасибо. Прости еще раз, что отвлекла тебя. Пойду в гостиную. — Я пойду с тобой. Брови Соколовой взлетели вверх. — На празднике все равно скучно. — Как скажешь. Тогда подожди немного. И она наклонилась, чтобы снять туфли. Реддл этого не ожидал. — Что ты делаешь? — вырвалось у него. Соколова, сняв вторую туфлю, выпрямилась. Прядь волос упала ей на лицо, и девушка переложила туфли в одну руку, чтобы освободившейся рукой убрать эту прядь с лица. Только сейчас Том заметил, что рука у нее чуть подрагивает. Скрытые эмоции брали вверх. — Я понятия не имею, что я делаю, — выдохнула она после этого с какой-то невыразимой усталостью в голосе. — Пойдем? Они не сдвинулись с места. Теперь Соколова была привычно ниже, и Том внимательно всмотрелся в ее лицо в полумраке коридора. Заметив это, она повторила еще раз, как будто бы не имела права сказать больше, но хотела поделиться происходящим: — Честно, я не имею ни малейшего понятия. — Мы ведь говорим не про то, что ты стоишь босиком на каменном полу в конце декабря? Соколова слегка удивленно опустила взгляд на свои ноги, как будто бы и не заметила, что сняла обувь. С несколько долгих секунд она молчала. — Нет, — с тихой уверенностью ответила девушка потом. — Мы совершенно точно говорим не об этом. Боже, я ведь даже не знаю, как говорить с тобой! Ты увел меня от Салливана, видел моего боггарта, — последняя фраза прозвучала почти жалобно. Поняв это, Соколова поднесла свободную руку к голове и зарыла ее в растрепавшиеся волосы, почему-то качая головой. Реддл с легким волнением подумал о том, что у нее, похоже, вот-вот начнется истерика. И о том, что она, возможно, сильно ударилась головой о пол. Он поспешил спросить об этом: — Ты не ударилась головой, когда упала? Соколова посмотрела на него с непонятным выражением и покачала головой: — Нет, это просто, — она неясно махнула рукой, — просто эмоции. Ладно, прости. Моя мама за такое поведение меня убила бы. Так пойдем? Они снова остались на месте. Услышав шутку, Реддл не улыбнулся. Он внимательно всматривался в ее глубокие серые глаза и вспоминал вчерашнюю ночь, когда Соколова точно так же стояла напротив него. Уверенная, уязвившая его этой своей уверенностью, потратившаяся на помощь едва знакомой студентке. Сегодня от этой уверенности не осталось и следа. Как будто бы все произошедшее было для Соколовой чересчур. Как будто бы она пыталась справиться, но справиться по определению не могла. Он моргнул и вдруг понял, что все то время, пока он всматривался в его глаза, она всматривалась в его. — Что с тобой было? Том не сразу понял, что на самом деле задал этот вопрос. Слова сорвались с языка самовольно, тяжело упав в полумрак, и он совсем об этом не пожалел. Ему нужно было, чтобы она сказала ему о плене сама. Ему было нужно узнать о Соколовой от нее самой хоть что-то. — Зачем тебе это? — спросила она усталым шепотом, понимая, что он не имеет в виду события вечера. — Не знаю. Это было честно. Том на самом деле не знал, почему ему было так важно услышать от нее хоть что-то. И он не был уверен в том, что хочет узнавать это. — Хорошо. Мои родители считали, что мы не имеем права бежать из страны перед войной. И мы остались, — ответила Соколова все тем же шепотом, не отрывая своих глаз от глаз Реддла. Тот почувствовал, что тонет в них. — Война пришла, я работала в госпитале с сестрой и матерью. Потом я оказалась у людей Грин-де-Вальда. Я была у них девять месяцев, а когда меня спасли, то выяснила, что вся моя семья мертва. Теперь я понятия не имею, что делаю. Том ждал, что она скажет что-то еще, но она молчала. Ее прямой ответ был для него неожиданным, — он до последнего думал, что Соколова не станет с ним откровенничать, — и, услышав его, он почувствовал, что услышать о плене от нее было в сотню раз хуже, чем от Слагхорна или Антонина. Для них это была катастрофа, а сама Аня говорила об произошедшем просто, как о рядовом факте биографии, о чем-то, с чем у нее вышло смириться. Том этого не понимал. — Мне жаль, — сказал он наконец. — Мне тоже. Пауза. — Теперь мы можем пойти?