СОБОР. КНИГА I. ☨ ПОСТУЛАТ ЯДОВИТОГО ЯЗЫКА ☨

— Валери — шоколадка с сурикатами, — Фрэнк протягивает сладкое. — С цукатами! Какие нахрен сурикаты? — А я знаю, что это за хрень такая? Сьюзи дала мне шоколадку и сказала, что ты такое любишь. — Фрэнк, цукаты — это сладкие кусочки, а не зверьки, — объясняю я. — Тебе, мамочка, я взял котлету в тесте, — Фрэнк передаёт мне полиэтиленовый пакетик. Валери смеётся, отвернувшись в сторону. — Чего? Сьюзи сказала, что это вкусно. — Спасибо, Тарантино, — с недовольным лицом я забираю что-то непонятное. На столик Фрэнк ставит три бутылки лимонада с разными вкусами. Себе взял овощной салат. — О чём болтали, девочки? — О женском, — отвечает Валери. — Ждали тебя, чтобы продолжить то, с чего начали. — О-о, — Фрэнк открывает ёмкость и берёт вилку, — переходим к ужасному Энтони? — Теперь о погонщиках. — Кажется, я слышала это слово от Шульца. — Верно. Он сказал, что Тауншенды не были погонщиками. Это правда. — Объясни, кто такие погонщики, — просит Фрэнк. — Те, кто участвуют в погоне. Отсюда и название. Они не относятся к Свите, у них другие полномочия. Люди в общине делятся на три категории: Свита, погонщики и обычные жители. Со Свитой понятно, кто и что делает. Она тоже участвует в погоне. Обычные жители, скорее всего, служат массовкой. Это старики, которые живут во благо Собора. Они также служат Энтони, но не участвуют в погоне. — Стоп-стоп-стоп! — у Фрэнка изо рта торчит кусочек огурца. — Я не понимаю, что такое погоня. Это что-то страшное? — Когда польётся кровавый дождь, Собор вырежет кресты на коже, и начнётся жатва. — Сбор урожая? — спрашивает Фрэнк. — А при чём тут погоня? — Жатва — это и есть погоня. Я прочитаю одну запись. Это слова Энтони, записанные Кейти, — Валери снова перелистывает на нужную страницу. Удивительно, как она ориентируется в чужом дневнике. — «Запись № 113. 10 июля 1991. Мы свободны. Никто для нас не указ. Мы живём, пока мы дышим. Никто не заберёт у нас жизнь. Мы существуем на костях, ибо мёртвые нас защищают. Тот, кто ступит на нашу землю, не переживёт погоню. Да польётся кровавый дождь, да начнётся жатва. Мы под покровительством Лоррейны. Это Собор». — Это погоня за чужаками, — догадываюсь я. — Это расправа над теми, кто ступил на их территорию. — А куда они гонят чужаков? — интересуется Фрэнк. — В лес, на болоте, в поле, к пещерам, на кладбище. Туда, откуда не выйти. Только Собор знает выход с территории. — Они гонят в тупик. — Фактически, да, — соглашается со мной Валери. — Никто не переживает погоню. — Ты считаешь, что те люди в 2010-м году… Попали под жатву. — А единственный выход — это Сад Прокажённых. — А что за кровавый дождь? Кто такая Лоррейна? — Фрэнку интересно, вижу по глазам, слышу интонацию в голосе. Но до конца он не понимает ужас ситуации. — Кровавый дождь, как обычный. Только с небес капает не вода, а кровь. — Шутишь? — Конечно, Кубрик. Ты когда-либо видел, чтобы с неба текла кровь? — Нет конечно. — И я не видела. А Тауншенды видели. — А Спрингвейл? — я сразу же подумала о шерифе Шульце. — Не сознаётся. Я как могла вытягивала клещами хоть малейшую правду о кровавом дожде. Город молчит. Почему они молчат? Значит, им есть, что скрывать. — Значит, такой дождь идёт в этих краях. — Подождите, ну подождите, девочки. Давайте мыслить рационально. Как это возможно? — Ответ заключается во втором твоём вопросе, режиссёр. Лоррейна. Символ и олицетворение веры пастора Санторе. В церкви Энтони нет распятого Иисуса, — Валери обращается к дневнику. — «Запись № 113. 10 июля 1991. На торце у самой крыши церкви должна быть огромная статуя в виде женщины в чёрном облачении, скрывающем её лицо, и белыми крыльями. Её зовут Лоррейна. И теперь мы ей поклоняемся». — То есть, у Энтони на церкви баба? — Фрэнк вытирает рот салфеткой. — Простите, что так грубо. А она существует в плане веры? Ну, я имею в виду, как распятый Иисус, как Будда. — Нет. Энтони выдумал её. Это собирательный образ. Вроде ангел, а вроде демон. Красотка, ты собираешься есть котлету? — Валери кивает на пакет возле меня. — Она сейчас протухнет на солнце. Я разворачиваю пакет и открываю бутылку клубничного лимонада. Мясо с клубникой? Фрэнк, я тебя убью! Валери смотрит на меня и ухмыляется. — Городские, — упрекает она. — Зажрались вы в своём Бостоне. — Слушай, ты так-то из Чикаго. Тоже большой город. — Я живу на два города и к местной еде привыкла. Она лучше городской, — Валера кивает на котлету руке. — Это как гамбургер, но без огурцов и соусов. Всё натуральное. Люди сами пекли тесто и лепили фарш. Это не резиновый фастфуд. Я задерживаю дыхание и откусываю. Хм. А это, правда, вкусно. Тесто нежное и пышное, а котлета сухая, но в то же время сочная. Ни в одном городе, где мы с Фрэнком снимали репортаж, я не пробовала ничего подобного. Это просто, но вкусно. Поднимаю взгляд на Валери и моментально опускаю. — У страха глаза велики, — произносит она с важностью. Я откусываю ещё раз и запиваю лимонадом. Сладко и газированно. Отлично. — Что? — Фрэнк следит за моими действиями. — Съедобно? — Вернёмся к Собору, — вытираю рот и продолжаю как ни в чём не бывало. — Мирные жители не участвуют в жатве. Подробнее о погонщиках. — Погонщики, — Валери отламывает квадратик шоколадки, — как и Свита, имеют вторые имена. В записях Кейти про них немного. Большая часть погонщиков появилась уже после её смерти. И основная масса — это молодёжь. — Потому что быстро бегают? — предполагает Фрэнк. — Дело не в скорости и молодости. У каждого свои таланты. Снова два рисунка. Женщина. Тёмные волосы, острый вытянутый подбородок, длинный нос, тонкая верхняя губа. Яркие носогубные складки — женщина часто улыбается. Черты лица не плавные, есть в них что-то неправильное. Она красивая, но про таких женщин говорят: «На любителя». Потому что не каждый мужчина потянет сильную даму. — Присцилла Баллер. Жена Калеба. Старше мужа на три года. Левша. Крест вырезан на внутренней стороне левого предплечья. На втором рисунке Присцилла в платке на голове. Повзрослев, она стала больше походить на деревенскую женщину. В ней что-то изменилось. В глазах появился блеск, которого на другом рисунке нет. Блеск, который я не наблюдаю ни у себя, ни у Валери. Присцилла стала мамой. — Энтони дал ей имя Мама Медведица. Её оружие — топоры. Также её называют Охотницей. В мирное время Присцилла выполняет исключительно хозяйственные обязанности: готовит еду для общины на праздничные столы, обеспечивает людей одеждой, следит за детьми. Общая мамочка для Собора. — А не в мирное время? — осторожно спрашивает Фрэнк. — Надевает медвежью шкуру и голову. У Присциллы острый глаз и колоссальное чутьё. Она способна запутать чужака в лесу и закидать его топорами с расстояния полкилометра. Сначала пугает внешний вид, а потом первый брошенный топор. Мама для всех, Медведица в жатве. Рукодельница, идеальная жена, которая вкусно готовит, и хищник в лесу, от которого не убежишь. — Присцилла обеспечивает Собор мясом. Хочешь кабана? Без проблем. Хочешь попробовать оленину? Охотница знает, на какой поляне кормятся животные. Присцилла знает каждый кусочек леса, каждую ягодку, каждый гриб. Лес — это территория Медведицы. — И её муж — правая рука пастора, — напоминает Фрэнк. — Баллеры не обладают привилегией. Для Энтони все в общине равны. Пастор никого не выделяет. — Они давно женаты? — интересуюсь я. — Вот тут интересная история. Дело в том, что Баллеры приехали из Коннектикута в Капеллу в 1985-м году. Калеб был совсем юнцом, Присцилла — чуть постарше. Община их приняла с удовольствием, новички сразу же влились в новую обстановку. Но поженились они не в Капелле и, тем более, не в Соборе. Я кое-что вспомнила. — Ты сказала, 1985-й? В том же году приехал Энтони в Капеллу. — Они приехали втроём из Коннектикута. — Они были ранее знакомы?! — кричит Фрэнк. — Вероятно. Никаких подробностей об этом нет в дневнике Кейти, а в Спрингвейле молчат. — Тогда неудивительно, почему Энтони сделал одного чувака своим личным головорезом, а его подружку — другим головорезом. Связи, — Фрэнк поднимает указательный палец. Я ещё раз рассматриваю рисунки. Крошки падают на бумагу. Присцилла Баллер. Мама Медведица. Не так я представляла жену Калеба. Совсем не так. Будь Калеб жителем города, рядом с ним оказалась бы высокая блондинка с надутыми губами и сиськами. Он сильный и привлекательный, а она наглая, громкая и ревнивая. Идеальная городская пара. Однако Присцилла не похожа на городскую дурочку. Женщина, что держит в руке топор. Калеб нашёл жену под стать себе: сильную, смелую, мужественную. Да, в Присцилле присутствуют мужские черты и качества, но они придают ей особый, индивидуальный шарм. Какие Баллеры дома? Как ведут быт? Как разговаривают между собой? Их связывает страсть в постели или что-то ещё? Какая она — идеальная деревенская семья? — Баллеры — большая семья. Это не только Калеб и Присцилла, — Валери достаёт рисунок. Калеб. Молодой. Чёрные зализанные волосы до плеч. Голый мышечный торс. Чёрные брюки и сапоги. Тёмный красавец. Цветочное поле и две маленькие девочки. Его дочки. Будущий генерал надевает на голову одной девочки венок из одуванчиков, второй висит у него на ремне. Папа Калеб. Через десятилетие вместо венка у него в руках будет гарпун. — Старшая дочка Гелла, она же Эуплектес, она же бархатная ткачиха. Вторая — Офелия, она же Лира. — Опять какие-то странные имена. Почему с Медведицей всё понятно? Зачем так мучить собственных детей? — возмущается Фрэнк. — Вторые имена даёт Энтони. Он решает, какое прозвище подойдёт общиннику. — Эти девочки и кресты себе вырезали? — Конечно. Когда выросли. Дочки Баллеров уже выросли. Как они выглядят теперь — неизвестно. На кого они похожи: на отца или на мать? Кем они стали, раз числятся погонщиками? — Сейчас им двадцать восемь и двадцать семь. С раннего возраста родители учили их тому, что сами умеют. Девочки полюбили лес и превратились в птиц. — Летают? — усмехается Фрэнк. — Прыгают, лазают. Это не шутка, Кубрик. Они ничуть не хуже родителей, — Валери открывает свою тетрадь и сверяется с записями. — Гелла похожа на мать. Она воинственная и грубая. Бархатный ткач — это такая птица. Гелла пошла по стопам матери и освоила шитьё. Мамина дочка. Главная помощница в доме. Истинная наследница. Быстрая, бесшумная, безумно красивая, статная, высокая. Такие девушки сводят мужчин с ума. Один взгляд на длинную чёрную косу способен поранить. — У меня, кажется, встал на её описание. Фрэнк смущается. Прыщавый парень падок на эффектных женщин, от которых ему ничего не светит. — У меня нет рисунков с её лицом сейчас. Только описание со слов других людей. Гелла вырезала крест рядом с левым виском. Она, как и мать, левша. Девочка, которой Калеб надевает венок на голову, вырастет амазонкой, первой красавицей. Неудивительно с такими-то родителями. — Офелия иная. Она совсем не похожа на сестру. Ранимая, нежная, ласковая. Хочет казаться сильной наравне сестре, но её талант совершенно в другом. Офелию называют певчей птичкой, потому что птица Лира подражает звуки. Услышите в лесу прекрасную трель, знайте, это не птица. Услышите бензопилу, знайте, это не инструмент. Офелия, как и сестра, передвигается по деревьям во время погони, но она не набрасывается на людей сверху. Лира запугивает и запутывает звуками. Элегантно, мелодично и неожиданно. Тонкая и ювелирная работа. Офелия — эстет. Интересно, она поёт? Офелия — творческая и утончённая натура. Наверняка её многие не понимают. Она одинока. Если с Геллой всё понятно, то как у брутальных родителей могла родиться настолько мягкая дочка? — Офелия вырезала крест на тыльной стороне левой ладони. — У тебя не встал на неё, Фрэнк? — смеюсь я. — Она миленькая, интересная, но я предпочитаю властных женщин. — Да, миленькая — это правильное определение. Есть и третья Баллер. Она ещё малышка. Ей — шестнадцать лет. Ни рисунка, ни точного описания у меня нет. Её зовут Леда, второе имя Аратинга, солнечный попугай. Вот эта чертовка — полная копия отца, как сказал Фронто. — Малявка тоже погонщик? — удивляется Фрэнк. — Она притворяется маленьким невинным ребёнком, но в погони имитирует зверька благодаря маминым шкурам. Шустрая, громкая. Её опора — земля, а не деревья. — Помнишь, я говорил, что Калебу не хватает попугая? — обращается ко мне Фрэнк. — Вот и попугай нашёлся. Мелкой крест вырезал папочка? — Леда — правша, как и отец. Крест вырезала самостоятельно на правой щеке, когда была малышкой. В общине всё предопределено. Уже при рождении ребёнка становится ясно, какое место он займёт в Соборе. Можно ли обрекать на такую судьбу своих детей? Тем более, девочек. Позволять им вырезать на коже отметки? Наверное, только родители-фанатики способны поощрять подобное. Некоторые отцы и матери даже взрослым детям запрещают делать татуировки, а тут шрамы. Мне не понять. Это дикость. — Сейчас приготовьтесь, будет страшно. Валери кладёт рисунок, на котором изображён монстр. — Это… это человек? — уточняет Фрэнк и поднимает камеру. — Это два человека. Леона и Георг Безу. Сиамские близнецы. Их второе имя Факультативный Мутуализм. — Это женщина?! — Фрэнк тычет пальцем на голову в платке. — А что за факультет? Студенты? Женщина с грубыми язвами на лице и жидкими волосами на голове. Сложно определить возраст. Из правой груди торчит человек или зародыш. Что-то маленькое с расплывчатыми чертами лица. Да и лицом субстанцию трудно назвать. Нечто торчит из тела женщины, словно… плод, вырывающийся наружу. — Биологию изучал в школе, режиссёр? В мире живых организмов существуют понятия «сотрудничество» и «сожительство». — Прости, красавица, я давно закончил школу. — Не гордись этим. Знаний у тебя ноль. Факультативный мутуализм — это два вида сотрудничества. При одном — существование по отдельности возможно, при другом — нет. Так же у Безу. Фактически, они не срослись, потому что Георг покидает тело Леоны, но и существовать порознь они не могут. Близнецы есть близнецы. — Это же ненормально. Почему это чудовище не в Саду Поражённых? — А зачем? Они не больны, не заразны. Это два здоровых человека. — Здоровых?! — Фрэнк, успокойся! — одёргиваю его. — Они не виноваты, что родились такими. В жизни всякое бывает. Неудивительно, что ты один, раз всех людей обзываешь монстрами и уродами. Нужно перестать замечать недостатки других и почаще смотреть в зеркало. Мне жаль сиамских близнецов. Помимо внешних особенностей, они страдают развитием. По лицам видно, что это неполноценные люди. Такие «монстры» часто становятся заложниками образа, хотя на деле оказываются красивее окружающих. — У тебя есть подробности про них, Валери? — Тауншенды описывали Безу, как добрых ребят. Они всегда всем помогают, выполняют любые просьбы. Кейти упоминала близнецов. Я не помню, чтобы она писала какие-то гадости про них, — Валери ищет записи в дневнике. — Кажется, что-то было. Одну минуту. Нашла. «Запись № 122. 25 августа 1991. Это время, когда строился Собор. Безу принесли четырёх щенков. Теперь у нас есть охрана. Калеб сказал, что щенки вырастут большими. Я таких собак никогда не видела. Калеб назвал их бойцовскими». Вот ещё одна запись. «Запись № 141. 8 апреля 1993. Чтобы хоть как-то порадовать Альфи, Безу принесли маленького птенца. Это филин. Девочка коричнево-чёрного цвета с оранжевыми глазами. Альфи назвал её Диорой». Снаружи — монстры, внутри — люди. Для горожан — страх, для деревенщин — добро. — Собаки? У них ещё и собаки есть? — А ты как думал, парниша? Это деревня! Разумеется у них будут и собаки, и коровы, и куры! — Валери сверяется со своими записями. — На груди Леоны крест вырезает Георг, она ему — серпом на спине. Больше ничего неизвестно про них. — А как они… — подбираю слова. — Как они родились такими? — Они были и в Капелле, — Валери тычет в высокую женщину во втором ряду на общем рисунке. — Вот как раз и Леона, а в руках у неё Георг. Не знаю, сколько им лет сейчас. Наверное, около сорока. У Энтони есть заповеди. И одна гласит: «Не трогай сестру свою, как не брат». — Фу, звучит ужасно! — признаётся Фрэнк. — Это запрет на сексуальные связи с родственниками. Инцест жестоко карается. Любое пренебрежение заповедям несёт последствия. — То есть, пастор против инцеста, но сам суёт пальцы в вагину маленькой девочки. Ты трахаешь сестру — голову с плеч, — Фрэнк опускает большой палец, — трахаешь ребёнка — ты святой, — большой палец вверх. — Это же равносильно. Ну, то есть, конечно, это не одно и то же. Я в том плане, что такие связи аморальны. — Да, — соглашается Валери, — но первое не карается судом, а за второе тебя могут кастрировать. — Ну так, а я про что! У Энтони нет заповеди про маленьких девочек? — Нет, потому что для него это нормально. — Валери, давай следующего. Не хочу об этом говорить, не хочу про это слушать. Пока не хочу. Мой целлофановый пакетик пуст. Жаль. Я, как могла, растягивала вкус котлеты в тесте. — Брутус Омаль. Экзекутор. Мясник. Забойщик скота. Старичок. Ему где-то шестьдесят лет. Кресты вырезаны на тыльных сторонах предплечий. Два рисунка. Это один человек? Слева от меня крупное морщинистое лицо. Большой сломанный нос, высокий лоб, вытянутые губы, глаза с прищуром. Европейская внешность. Справа от меня голова в чёрном капюшоне и торчащий зашитый рот. — Что с ним случилось? — «Запись № 199. 4 марта 1998. Брутус получил имя «Экзекутор». Энтони зашил ему рот и вырезал кресты на тыльных сторонах предплечий. Не надо указывать пастору». — Заповедь: «Не стоит перечить пастору»? — предполагаю я. — Какие слова Брутуса были последними? — Заповедь звучит, как: «Слово пастора — канон». — Это 1998-й год. Энтони только вышел из тюрьмы. Могла ли Брутусу не понравится новая вера? — Омаль вспыльчивый, за языком не следит, грубый, дикий мужлан. Энтони не поощряет такие качества в людях. Как заткнуть человека? Ответ очевиден: зашей ему рот. — Какую функцию он выполняет в погоне? Экзекутор — то же самое, что и палач. Брутус и капюшон соответствующий носит. — Здоровый топор Энтони ему не подарил, чтобы отрубать бошки? — Фрэнк подхватывает мою мысль. — У Брутуса и без того полно разного оружия для разделывания скота. Есть интересная запись, — Валери ищет. — Вот, нашла. «Запись № 109. 21 июня 1991. В записях Энтони меня смущает одна постройка. Зачем ему гильотина?» — О каких записях говорит Кейти? — новое для меня. — Энтони передавал из тюрьмы записи. Самая первая была касаемо обустройства Собора: какие постройки нужны на территории. — Захера им гильотина? — нервничает Фрэнк. — Ладно, собаки. Окей, тут я тупанул. Гильотина стоит в каждой деревне? Дурака из меня не делай, Валери. — Не в каждой, Фрэнк. Далеко не в каждой, — серьёзно говорит Валери. — Об этом следует задуматься. Гильотины строят не просто так и не для красоты. Держу пари, Брутус ею пользуется. Казни. Линчевания. Всё связано на древности, на священной старости. Дьявол в деталях. Собор строился по кусочкам. Энтони вкладывал в каждую доску, в каждый камень и маску звено длинной цепи, что находится в его голове. Секта не просто небольшая деревенька в лесу, это механизм с множеством шестерёнок. — Всех этих погонщиков, — Валери перебирает рисунки, — упомянула в дневнике Кейти. Она их застала, судя по рисункам. Кроме младшей Баллер. Кейти уже умерла, когда на свет появилась Леда. Но жена пастора упоминает ещё одного человека. Тогда она не знала, что мальчик станет тем, кем в итоге стал, — Валери перелистывает две страницы дневника. — «Запись № 155. 30 марта 1996. Альфи нашёл ребёнка на большой дороге у леса. Кто-то выбросил новорождённого в корзинке. Помимо малыша, лежали стопки книг на незнакомом мне языке. Альфи взял мальчика себе. Он воспитает его как сына. Альфи очень одинок». Вот ещё. «Запись № 158. 1 мая 1996. У найдёныша смуглая кожа и чёрные волосы. Я никогда не видела таких светлых глаз». Погодите. Я давно не перечитывала дневник. Уже плохо помню, что тут написано. «Запись № 161. 1 августа 1996. Альфи дал мальчику имя Самир. Его фамилия Аньези». И кажется, вот последняя. «Запись № 166. 20 декабря 1996. Альфи понял, что за книги выбросили вместе с Самиром. Это книги о ботанике и о болотах на персидском языке». Персидский язык. Смуглая кожа. Чёрные волосы и светлые глаза. Болота. Нет, только не это. Я кошусь на Фрэнка. Его глаза не двигаются, прикованы ко мне. «Самир», — читаю по губам Фрэнка. Валери не видит нашу реакцию, поглощена своими записями. — Самир Аньези. Он же Аир. Болотник. Белый цветок. Восточная притягательная внешность. Как видно по записям, по национальности парень — перс. Если его нашли в 1996-м году, значит ему сейчас двадцать два года. Высокий, красивый молодой человек. Крест вырезан на животе, — Валери отрывает взгляд от записей и смотрит на нас с Фрэнком. — Что такое? Мы с Фрэнком не шевелимся и не моргаем. Вежливые и хорошие ребята. Они знают. Собор знает, что чужие прибыли в Спрингвейл. — Что такое Аир? — тихо спрашивает Фрэнк. — Камыш, что растёт на болотах. Корень у него внутри белоснежный с розовым отливом. — Самир живёт на болотах? — как могу, убираю дрожь в голосе. — Наверное, развлечение, — предполагает Валери. — Во время погони болото — это обитель перса. Самир — единственный, кому не страшна топь. — А… а у тебя есть… примерное описание Самира? — Я же тебе его зачитала, — немного грубо отвечает Валери. — Ну, это старое описание. Может, он изменился с возрастом, или… его видели в городе. — Самир не ходит в город. Ошивается неподалёку от общины. Валери снова ковыряется в дневнике Кейти, готова предъявить нового погонщика. — Мне нужно в туалет, — признаюсь я. — Куда можно сходить, не подскажешь? Необходимо успокоиться. Минута тишины и одиночества. Мне необходимо унять волнение в груди. — На автобусной базе есть. Я отведу тебя, тоже хочу. — Да… не стоило. Хочу побыть одной без посторонних, а Валери навязывается. — Пойдём-пойдём. А то ещё забредёшь в какой-нибудь сарай. Фрэнк кивает мне. Он посторожит наши места. Везёт ему, остаётся наедине со своими страхами. Автобусная база недалеко. Её видно из парка. Мы молча идём с Валери. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Вот теперь мне реально страшно. Сжимаю кулаки, чтобы отвлечься. Не помогает. Мы видели Самира. «Красавчик, жеребец» — так я подумала про него. А он оказался погонщиком, что гонит в болота чужаков. Будь я на его территории, болотник, не задумываясь, утопил бы меня. С кем он был? Что за девчонка? — О чём задумалась, не красавица? Мы заходим на пустую базу. — Обо всём, лишь бы не о туалете, — смотрю на неё и улыбаюсь. — Слишком долго терпела. Моча в голову бьёт. Ну, знаешь. — Понимаю. Я тоже еле терплю. Хорошо, что там две кабинки. Небольшая постройка. Две двери. Я захожу в левую, Валери — в правую. Грязная дыра в полу. Вонь. Втулка от бумаги. На стенах… да, кому-то мало дырки в полу. Проблема в том, что я не особо хочу пи́сать. Мне нужна изоляция. Сажусь на корточки возле вонючей дыры и закрываю лицо руками. Тошнотворный запах не забивает нос. Я не замечаю окружения вокруг. «Вежливые, опрятные», — описал погонщиков Фрэнк. Помогают, потому что так принято, денег не берут. Они знают. Они ждали нас. В мою дверь осторожно стучатся: — Ты там не провалилась, не красавица? — Нет, — вытираю слёзы, — всё в порядке. За стенки держусь. — Жду тебя на улице. Встаю в полный рост и дотрагиваюсь до гвоздя, на котором висит туалетная бумага. Пора возвращаться в реальность и скрыть страхи. Я всё-таки пользуюсь туалетом. — Ты — брезгливый человек? — Валери стоит под палящим солнцем. — Не особо. — В «Заезжем дворе» толчок ещё хуже. Имей это в виду. Я отряхиваю руки и оборачиваюсь по сторонам. Вообще-то я хотела умыться, залить беспокойство, но кажется, воды в округе нет. — Ну всё? Размяли жопки? Пошли. Мне осталось чуть-чуть рассказать. Валери шагает вдоль открытой площадки, где останавливаются автобусы. Я замираю. — Подожди… Она оборачивается на меня: — Что? Не допи́сала? Или уже по большому? — Мы с Фрэнком видели Самира на бензоколонке. Валери хмурит брови и подходит ко мне: — Ты уверена? — Высокий, худощавый. Чёрные волосы убраны в хвост. Глаза очень светлые. Рисунки на шее и лице. Манящая внешность. Одет во всё чёрное, что-то похожее на мешковатую мантию, кожаные штаны и высокие сапоги до бёдер. — Это Самир, — кивает подбородком Валери. — Вы разговаривали с ним? — Он был не один, с девушкой. Они воровали сладости в магазине. Мы спросили у продавца дорогу к отелю, но тот нам не рассказал. За него это сделали ребята. — Да, он — козёл. Всегда пугает приезжих. А что за девушка? Как выглядела? — Высокая, но ниже Самира. Короткие коричневые волосы. Мужские повадки, мужской старый костюм. — Хм, — Валери задумывается. — А голос? Уверена, что девушка? — Голос женский, очень приятный… Я вспоминаю, что девушка постоянно держала руку в кармане. У кого в Соборе крест вырезан на руке? Валери кладёт ладони мне на плечи: — Так, не нервничай. Чего напряглась? Они были на территории Спрингвейла. Они не собирались вас трогать. Это не жатва. Я сразу вас с очкариком раскусила, как только вы услышали о Самире. Чего сразу не признались, что видели его? — Не хотели тебя впутывать. Раз Собор видел нас ещё на бензоколонке, значит они заранее знали о нашем приезде, потому что Самир с девчонкой были в магазине до нашего приезда. — Репортёрша, я повязла в это дерьмо восемь лет назад. Каждый в Соборе знает меня в лицо, а Калеб жаждет проткнуть меня гарпуном. И хорошо, что гарпуном, а то он может и другой своей стрелой. Запомни, Собор не выйдет на свет первыми. На территории Спрингвейла община тебя не тронет. Они боятся тебя, но в то же время ты им интересна. У леса есть уши, думай, прежде чем произнести слова вслух. Никогда не показывай волнение, иначе они сыграют на нём, — Валери встряхивает меня. — Слышишь? — Да. Я поняла. — Мы уничтожим Собор, для этого мы объединились. Будь уверенной и непоколебимой. Ты — женщина из большого города, не опускайся до деревенщин. Спрингвейл к ним тоже относится. Ты — «чёрная» баба с афрокосичками! Да ты гонишь?! Покажи своё нигерское эго! Мамочка приехала в захолустье! — Валери хлопает меня по плечу. — Погнали, блин, я на взводе! Валери выходит с автобусной базы, а я так и остаюсь стоять. Где моя нигерская бычка? Где мой пофигизм перед мужчинами с оружием и властью? Остались в Бостоне. Только в родном городе я могу быть такой, какая есть на самом деле. Перед камерой мне приходится становиться сильной и рассудительной. За кадром я — слабая и одинокая баба, которой уже пошёл пятый десяток. От меня ждут скандальный репортаж, но как его сделать, если встреча с болотным мальчиком помутила мой рассудок? Он лишь маленькая пешка на доске, он далёк от Свиты и ещё дальше от Энтони. Пока нас с Валери не было, Фрэнк навёл порядок на столе, выкинул пакеты и обёртки. Сейчас он лазает в настройках камеры. — Ты не дотрагивался до моих бумаг, режиссёр? — А? Нет, — Фрэнк качает головой. — Я в чужом не копаюсь. — Даже из любопытства? — Валери присаживается и допивает бутылку лимонада. — Как-то это некрасиво перед вами девочками. Я занимаю своё место возле Фрэнка. — Включай шарманку, Фрэнк! — командует Валери, и Фрэнк нажимает на кнопку. — На бензоколонке вы пересеклись с Самиром и Офелией. — Ты… — он часто моргает, глядя на меня. — Да, я сказала ей правду. — Офелия косит под мальчика, чтобы не быть похожей на старшую сестру, но вот голос выдаёт её. — Офелия — это та, которая певунья? — Именно, Фрэнк. Она прятала руки? — Левая рука в кармане, — снова вспомнилось. — Тогда точно Офелия Баллер. И кстати, это неудивительно. Офелия дружит с Самиром. Они частенько выбираются за пределы Собора, чтобы узнать последние сплетни. Но их не двое, а трое. Три лучших друга. — Продавец! — орёт Фрэнк. — По-любому это продавец на заправке! Валери тяжело вздыхает и поднимает глаза к небу. — Кальд Санторе. Мор. Младший ребёнок Энтони. — Ты же говорила, что сын Энтони больной и слабый. — Так и есть, Дженни. Похоже, у него ДЦП, судя по описанию Тауншендов, — Валери глядит сквозь меня, будто её одолевает грусть. — Как он может участвовать в жатве? Он — погонщик? — Да. — Ну? — жду продолжения. — Я не знаю, как он ведёт себя в погоне. В обычной жизни Кальд недвижим. Это просто тело. Как отец смог превратить собственного сына в убийцу? Где жалость? Где сострадание? Где помощь больному? — Есть одна версия. Самира воспитал Альфред, а тот в свою очередь лекарь. Соответственно, доктор передал какие-то знания приёмному сыну, а он сдружился с Кальдом. Они одного возраста, вместе росли. — Кейти же писала, что мальчик с детства изучает лекарство, — мыслит вслух Фрэнк. — Думаешь, два лекаря поддерживают состояние Кальда? — Кальд — сын лидера. Доктора выполняют свой долг. Еле живой, неизлечимо болен. Не думаю, что Кальд — брошенный ребёнок. У него есть титул благодаря отцу. Благодаря отцу Кальд не обделён любовью общины. Как он выглядит? Как живёт? Разговаривает ли? ДЦП бывает разным. Иногда поражает полностью, иногда — частично. Раз Кальд недвижим, значит болезнь поразила всё тело. Ему — двадцать лет. Как прошло его детство? Хочется верить, что в любви и заботе, потому что в городе с таким диагнозом ты будешь постоянно ловить косые взгляды. — Это был последний погонщик, о котором мне хоть что-то известно. Я даже не знаю, на каком участке коже у Кальда вырезан крест, — Валери проводит пальцем по своим записям. — Ещё есть Лигры. Грейс и Грант. Близнецы. Их родители Амелия и Джером Прадесы. Вечные дети, как говорили мне Тауншенды. Какая-то дама по имени Буратто. Откуда она взялась вообще непонятно, — Валери прикладывает пальцы к вискам. — Не думаю, что она чья-то дочь. Даже родственницей она не может быть. Какой-то человек извне. Кейти ни слова о ней не написала. Буратто появилась позже, после смерти Кэтрин. — Человек извне, — повторяю я. — А в Собор можно добровольно вступить? — Хороший вопрос. Собор против чужаков. Они стеной стоят за своих людей. Не помню, чтобы кто-то в Спрингвейле горел желанием стать частью общины. Но это, правда, интересно. К этой Буратто, — Валери стучит пальцем по написанному в тетради имени, — у меня множество вопросов. Девушка, что поменяла жизнь в городе на жизнь в общине. А если она не из города? Какой-нибудь беженец из другой деревни, которого Собор приютил. — Община в контрах со Спрингвейлом. Здесь в округе есть ещё деревни и посёлки? — Да. Оверест. Кейти писала, что они помогали им с обустройством Собора. — Буратто может быть оттуда. Собор принял её, потому что Оверест не причинял общинникам вред. — Логично. И более всего вероятно. — Буратто. Буратто, — бормочет Фрэнк. — Почему слово такое знакомое? Я слышал его раньше… — Остальное всё очень расплывчато, — Валери сверяется с личными записями. — Мирные жители: Нера и Фронто, но их вычёркиваем, Жанин и Лоуренс Тауншенды — родители Фронто, Амелия и Джером Прадесы, Финч Прадес, — она стучит по последнему имени. — Финч Прадес — это отец Джерома. Он не погонщик, но носит второе имя. Борджиа. Финч — патрульный. Его оружие — собаки. — Что это значит? — не понимаю. — Фактически, Борджиа не участвует в жатве. Он тупо спускает собак с цепей. В мирное время он ответственный за всех собак в общине, а также патрулирует кладбище. То есть, стоит на стрёме. — А почему Борджиа? Знаю, был такой сериал очень давно. Там, кажется, два или три сезона. Про какую-то старую крутую семью. Вроде даже про Папу Римского. Полный разврат! Там такие сцены! Голые задницы мужиков и голые женские сиськи. Неудивительно, что его прикрыли. Валери томно смотрит на Фрэнка, но ничего не говорит. — А как определить погонщика и мирного жителя? — решаюсь уточнить. Мало ли кого ещё придётся встретить. — Запомните. У всех жителей Собора вырезаны кресты. Но многие прячут их под одеждой. Вторые имена не даются мирным жителям. — Мирных жителей так мало? Всего четверо? — М-м, нет. Есть ещё Пьео и Стефани — родители Амелии. Кейти упоминала родителей Авроры — Тит и Иера Салливан, но мать Мадонны умерла ещё при Кейти. Да, и, конечно же, Камилла Санторе — старшая дочь Энтони. — Она не пошла по стопам родственичков? — Нет, Кубрик. Камилла выбрала другой путь. Она ухаживает за Кальдом, — Валери обращается к дневнику Кейти. — «Запись № 198. 28 февраля 1998. Энтони запретил Камилле вырезать крест». — Вот как! — подхватывает Фрэнк. — Реально? — Никто не знает, как выглядит Камилла. У меня есть детский портрет. Девочка лет десяти, скорее всего, меньше. Большие глаза, длинные волнистые волосы, пухлые щёчки, аккуратный носик. Миловидная. Дочка Кейти. Трудно поверить, кто является её отцом. Валери говорила, что в семье Энтони творится полный крах. Что она имела в виду? Овдовевшего мужчину? Двух детей, потерявших мать? Энтони не видел, как росла его дочь, а сын рос без матери. Каково это: остаться одному с двумя детьми на руках? — «Запись № 202. 18 апреля 1998. Энтони учится общаться с дочерью. Пока они чужие друг для друга». Похоже, Энтони так и не нашёл общий язык с девочкой или, наоборот, их сплотило общее горе. — И того сколько мы имеем? — Фрэнк имеет в виду количество сектантов. — Двадцать четыре сектанта проживает в Соборе. — Двадцать четыре чудика терроризируют трёхтысячный городок? Блин, тут делов-то на пару минут! Пригоните копов из Санфорда, из Мэна! И всё. Валери опускает глаза и обкусывает губы. Она что-то скрывает. Пыталась прикрыть Собор, но не вышло. Я собираю все портреты и раскладываю перед собой. Рисунки как фотографии. Спасибо Кейти. Кейти… — Ты рассказала о каждом, показала каждого. Но не девочку, что вышла замуж в одиннадцать лет. — Её нет, — Валери достаёт листок и читает в дневнике. — «Запись № 211. 19 июля 1998. Энтони попросил меня нарисовать общину, как когда-то я делала это в Капелле. Собор выстроился перед домами, и я полтора часа рисовала двадцать человек. С перерывами, разумеется. Энтони стоял в центре. Святая Троица окружила пастора. Это как фотография. Только от руки. Я нашла старый рисунок Капеллы. Все мы изменились. Людей со старого рисунка нет на новом, а некоторых новых людей нет среди старых. На обоих рисунках нет меня. Будто я вообще не существую». Она существовала. Я уверена в этом. Кэтрин Санторе не выдумка, не массовое помешательство. Я не считаю дневник подделкой. Не считаю рисунки произведениями подлинного художника. Это всё оставила после себя девочка, существование которой так и осталось тайной даже после её смерти. Валери кладёт рисунок Капеллы поверх портретов. Рядом со старой общиной — рисунок Собора. Энтони. В центре. Я хотела увидеть именно его. 1998-й год. Он уже не преподобный, он — пастор. Ему почти сорок лет. Вместо чёрного костюма священника одеяние обычного человека: чёрные брюки, белая рубашка с круглым воротничком, серая жилетка. Кисти на карманах, прорисован каждый палец, кроме больших, большие пальцы в карманах жилетки. Волосы зализаны назад. На лице борода. Кожа резкая, с морщинами. Пастор постарел. Снова на губах улыбка. Теперь это улыбка человека, пережившего заточение в тюрьме и вырвавшегося на свободу. Человека, создавшего нечто особенное и гордящегося своим творением. Глаза не прорисованы чётко, они простые, чёрные. Двадцать пять людей. Кейти запечатлела каждого. Три эталона возле Энтони. Свита заняла свои места. Аврора самая высокая, она похожа на смерть в чёрном платье. У Калеба взгляд с прищуром, грудь выпячена, руки скрещены на груди. Альфред среднего роста, руки заведены за спину, горделивый подбородок, на правом ботинке железная конструкция. Мощная Присцилла держит за руки двух похожих дочек, третья родится не скоро, но рядом с ними стоит ещё одна девочка. Это Камилла. На другой стороне рисунка близнецы Безу — у Леоны на руках младенец. Это не Георг, вероятно, Самир. Брутус уже надел капюшон, Кейти передала на бумаге зашитый рот. Многие погонщики совсем маленькие, а некоторые не родились. На задних рядах мирные жители. Брюнетка в белом платье, держащая за руку мужчину, чьё лицо в точках. Амелия. Предполагаемая убийца, о которой Валери ничего не рассказала. Рядом с парочкой ещё две пары. Родители. На другой стороне рисунка снова парочка. Оба улыбаются. Оба очень красивые, бритоголовый парень и невероятная девушка. Тауншенды. А за ними — родители Фронто: женщина с густой причёской и мужчина в котелке. Другие лица я не узнаю. Скорее всего, это родители Неры. Возле Авроры сидит мужчина в странной позе. Вероятно, её парализованный отец. Двадцать пять людей, двадцать шестая — Кейти, двадцать седьмой — Кальд в утробе матери. Их останется двадцать четыре. Я присматриваюсь к рисунку Капеллы. Лица тех, кто присутствует на обоих листках, разные. Одни и те же люди, но выжившие пережили ад. — Здесь есть родители Кейти? — показываю рисунок Капеллы. — Вот они, — Валери тычет пальцем на пару, стоящую позади Энтони. — Откуда ты знаешь? У Валери расширенные зрачки. Струйка пота течёт вдоль левого виска. Мимо моего лица мелькает камера — Фрэнк снимает рисунки вблизи. — Методом исключения, — спокойный голос Валери. — Я думаю, это они. Пару почти не видно. Сложно разглядеть их лица. Если это действительно родители Кейти, то почему она нарисовала так расплывчато? Они стоят сзади, во втором ряду. Их место за спиной Энтони. Для маленькой Кейти взрослый мужчина стал центром её собственного мира. Отрываюсь от рисунков и опускаю плечи. Я увидела Собор, хоть и на бумаге. — Ты вообще не знаешь, как выглядела Кейти? — спрашивает Фрэнк. — О ней не говорят? Валери долго ищет нужную запись в дневнике Кейти: — «Запись № 20. 8 августа 1989. Амелия кинула песок мне в глаза. Преподобный Энтони промыл мне глаза. Он сказал, чтобы я не переживала. Он сказал, что Амелия плохая. Он сказал, что Господь накажет Амелию. Преподобный Энтони назвал меня девочкой с пшеничными волосами». Девочка с пшеничными волосами. — «Запись № 43. 22 февраля 1990. Мы пошли на цветочное поле, когда садилось солнце. Он вновь назвал меня девочкой с пшеничными волосами. Я, наконец-то, разглядела глаза преподобного. Но он разглядел во мне что-то другое». Девочка с пшеничными волосами. — Тогда он решил на ней жениться, — понимает Фрэнк. — А что там было про Амелию? У Кейти были контры с ней? — Они были врагами. — Господь накажет Амелию, — повторяю я. — Напомни, где кресты у Амелии? Или лучше расскажи про Амелию. — Тауншенды рассказали про девушку по имени Амелия, которой Энтони вырезал кресты на глазах. Нера и Фронто плохо о ней высказывались. Они её недолюбливали. — Амелия — изгой в общине? — вопрос Фрэнка. Меня осеняет. Я вглядываюсь в рисунок Собора. У Амелии нет крестов на глазах. — Энтони вырезал кресты на глазах Амелии после смерти Кейти. Он сделал это, потому что маленькая брюнетка в белом платье бросила песок в глаза девочки с пшеничными волосами. Муж отомстил за жену, — девочка с пшеничными волосами. Это безумие. — Марсель сказал, что в отель пришла женщина со светлыми волосами и представилась Амелией. Тауншендов убила блондинка, но убийца назвала другое имя. Кейти дружила с Тауншендами, но с Амелией никто не дружил. Фрэнк и Валери молча таращатся на меня. — Кейти… — шепчет Фрэнк. — Теперь вы поняли, что смерть Тауншендов покрыта тайной. — Да ну нахер… — Фрэнк обхватывает голову. — Амелия — сучка, — Валери строит гримасу. — Подлая, меркантильная в каком-то смысле по меркам деревенских, заносчивая, высокомерная. Да. Её не любили в Капелле. Но она выросла, стала… спокойной. Затем родила детей. Но Энтони помнил. Он помнил всё, каждое слово. Пойдёт ли на убийство человек, мать, у которой забрали глаза? Думаю, нет. Амелия стала серой мышкой в общине. Её не видно, не слышно. Ненависть к Тауншендам? Старые обиды? Пф. Маленькие дети вырастают, а вот взрослые не забывают причинённое зло. — Не говори мне, что Кейти жива, — умоляю Валери. — Кэтрин Санторе умерла 15-о августа 1998-о года в городской больнице Санфорда. Валери кладёт на стол бумагу. Документ. Печати, подписи. Свидетельство о смерти. Листок на ощупь новый, а записи старые. Это фото. Распечатанное фотография. Я пробегаю снимок глазами. Кэтрин Санторе. «Дата рождения: 22 марта 1979. Дата смерти: 15 августа 1998». Ей было девятнадцать лет. «Причина смерти: внутреннее кровотечение». — Ты ездила в Санфорд? — Акушерка, что принимала роды, уже там не работает. Она ушла вскоре после «сатанинских родов». Так она назвала увиденное. Дама просила меня не называть её имя. Она не хочет нигде фигурировать. Медсестра помнит, как ночью приехал мужчина с женщиной на руках. А потом она помнит палату, залитую кровью. Кейти потеряла несколько литров и скончалась. — Её тело? — наклоняюсь к Валери. — Сожгли в местном крематории. Энтони уехал с ребёнком на руках, но без жены. Через несколько дней в Санфорд прибыл мужчина с усами. Калеб. Ему не выдали свидетельство, а только показали. Урну с прахом ему также не выдали, потому что он — никто для умершей. Я успела щёлкнуть на телефон свидетельство. Так что это единственное доказательство жизни и смерти Кэтрин Санторе. — А урна? — В больнице нет, — Валери поджимает губы. — Давно. — Энтони забрал? — Нет. После Калеба в городскую больницу никто не приезжал. — А акушерка-то что говорит? — Она сказала, что прах развеян. Скорее всего, его просто высыпали на поле, как удобрение. Если за урной никто не приезжает, то, увы, у работников морга есть право на такой поступок. — Как Энтони такое допустил? Бросил жену… — Вот таким он был мужем. Пастора заботит каждый житель общины. Он убьёт за любого. Как он оставил собственную жену в другом городе?! Это же легко: приехать и забрать урну… Но он послал Калеба. Почему сам… Кальд. Его мысли были о больном новорождённом сыне. Его мысли поглотила рутина. Два маленьких ребёнка: родная дочь стала чужой, а сын может умереть со дня на день. Вот он крах. Крах начался 15-о августа 1998-о года. Я обхватываю опущенную голову. Это сложнее, чем я думала. Подозревать можно каждого, но не каждый способен совершить отчаянный поступок. — Тауншендов убила не Кейти. Это точно. Но убийца скрывается под образом Кэтрин Санторе. Это не Амелия. Да, с натяжкой, но мотив есть, однако физические возможности отсутствуют. Энтони? Думаю, реально отличить женщину от мужчины. Кто-то третий. Убийца — кто-то третий. — Тауншенды не прямой мотив, — говорю с закрытыми глазами. — Так получилось. Они попались под руку. Через Тауншендов убийца хочет показать себя, заявить о себе. Тауншенды — это занавес, на сцене другой человек и другой мотив. Убийца ворошит прошлое, чтобы наступило будущее. — Энтони Санторе. Я поднимаю голову и вижу два рисунка. — Пастор. Лидер Собора. Перевёрнутый крест вырезан на сердце. Слева — молодой преподобный, под шее которого белый воротничок священника. Особенностью портретов является то, что лица нарисованы не в анфас, а в три четверти. На таких рисунках видно всё. Выступающие надбровные дуги, взгляд тяжёлый, длинные ресницы, глаза с ободком, брови нахмурены. Сжатые чувственные губы, уголки опущены. Гладкая кожа. Короткие волосы зализаны назад, чёлка — направо. Причёска на городской манер. Резкие челюстные дуги, щёки обычные, не впалые, не пухлые, скулы не выпирают. Ему — тридцать, и он красив. Кейти разглядела преподобного, но он разглядел в ней что-то другое. Справа — пастор. Лоб прорезали морщины. Взгляд стал тяжелее и притягательнее. Глаза нарисованы превосходно. Точно передан ободок между зрачком и радужкой. Вокруг глаз морщины. Борода на щеках и вокруг рта. Прорисован каждый волосок. Лицо массивное, мужественное. Это не водитель такси, не работник офиса, не строитель, не учёный. Это человек религии. Он работает головой, душой. Он может смотреть на тебя, но видеть иное. Ему — тридцать восемь. Он не постарел. Энтони стал совершенно другим. Убитым морально, но воскресшим с другой верой. В его глазах печаль, ответственность, сила, правота. Он свято верит в то, что совершает, что говорит. Он не самоуверен. Просто знает, что должен делать. Энтони помнит, как поступили с ним, с его людьми. Он будет мстить. Не открыто. Пастор ждёт, приглашает на свою территорию. Он знает, что Спрингвейл не изменился, но сам Энтони уже не будет никогда как прежде. Что он говорит? Как он говорит? Сектанты верят лидеру и поклоняются ему. Нет, они не фанатики, потому что Энтони не фанатик. Энтони — верующий человек, но он потерял веру в людей. Он будет поступать так, как поступили с ним. Но другими методами. Элегантно, в самое сердце. Не ударит в спину, не поступит, как крыса. Он живёт в деревне, но он не нашёл себя на помойке. Это не Чарльз Мэнсон, не Джонс. Энтони не верит в инопланетян, предпочитает реальность. А реальность ужасна. И нам порой так хочется верить в чепуху. Кейти нарисовала множество портретов, но идеальный один. Тот, который лежит по правую руку от меня. Она передала не только внешность мужа. Кэтрин приковала к бумаге само существо пастора Энтони Санторе. — Поехали, — Валери убирает в рюкзак бумаги. — Пока не стемнело. Я проверяю экран сотового. Половина пятого вечера. Мы в парке слишком долго. А я так и не позвонила Джеку, как приехала. — Да, что-то я засиделся, — Фрэнк выключает камеру и закидывает на плечо. — Я даже не прилёг с дороги. — А мы не в отель, Кубрик. Размечтался. Лето кончается, а темнеет раньше обычного. У нас есть пара часов до полной темноты. Не хочу в потёмках лазать по лесу. — По какому ещё лесу? Куда мы поедем? — Фрэнк со страхом смотрит то на меня, то на Валери. Лес. Нет, пожалуйста, только не Собор. — Вы должны увидеть руины и больше к ним не возвращаться.