СОБОР. КНИГА I. ☨ ПОСТУЛАТ ЯДОВИТОГО ЯЗЫКА ☨

Голубой Врангель подъезжает к участку. Я жду её на ступеньках. Она выходит из машины, и я теряю дар речи. К сожалению, она замечает удивление на моём лице. — Да-да. Извините. Я не при параде, — Дженни указывает на треники и футболку, — но и мы не в столице мира. — Вам… — все слова забыл, — Вам очень идёт. И цвет, и фасон. Наоборот, если бы кто-то увидел Вас в пиджаке или платье, подумали бы, что Вы — чиновник. А здесь не любят вышестоящие чины. Она прекрасна. Даже в спортивных штанах и футболке с короткими рукавами. Даже с пучком косичек на голове. Даже в светлой футболке на тёмной коже. Любая. Она прекрасна. Парень в очках подозрительно на меня смотрит. — Мистер Чаклз, добрый вечер. — Я не очень доверяю незнакомым людям, которые представляются шерифами и носят пистолеты на рёбрах. — Я не очень доверяю людям, которые ездят на голубых машинах, — поднимаю брови и широко раскрываю глаза в надежде, что Чаклз поймёт намёк. — К таким мальчикам лучше не стоять спиной к лицу. — Чего? Я не гей! Дженни смеётся: — А я говорила тебе, Фрэнк. — Мистер Чаклз, мисс Новацки в полной безопасности. Я умею пользоваться не только оружием, но и словами. — Главное, что не тем, что у Вас ниже ремня. Я чувствую, что покраснел. Слова Чаклза задевают меня, потому что несут на себе истину. Самое сложное — не показывать, что мне действительно симпатична Дженни. — Мы так и будем стоять на улице, или Вы откроете для меня эти двери? Я протягиваю Дженни руку, приглашаю с собой. Она поднимается по ступенькам и не касается ладони. Проходит совсем рядом. — Мамочка, не забудь о том, что я тебя просил. — Да, я помню. — Мистер Чаклз, я привезу Вашу коллегу в целости и сохранности. — Если что, я знаю, где Вас искать, шериф, — Чаклз садится на водительское место. — И допоздна не засиживайтесь, а то я сообщу твоему отцу, Дженни. — Езжай уже, Тарантино. Внедорожник отъезжает и скрывается дальше по улице. — Пройдёмте? — я открываю входные двери и пропускаю Дженни вперёд. Свет в участке почти не горит. Работает несколько лампочек на посту дежурного. На столах стопки бумаг. — Участок пуст? — Рабочий день кончился. Остались только мы с дежурным, — указываю на Скотта за столом. — Здрасьте, — здоровается Дженни. — Добро пожаловать, — Скотт дотрагивается до фуражки. — Не частите в это заведение. Мы проходим мимо дежурного и заворачиваем к лестнице. — Нам на второй этаж. Там мой кабинет. Она идёт сзади. Я постоянно слежу за ней через правое плечо. Она такая маленькая по сравнению со мной. Небольшой коридор. Несколько кабинетов. Мой участок маленький. Мне часто не хватает в нём места, не хватает воздуха. — Сюда, — открываю дверь и приглашаю в кабинет Дженни. — Выбор не такой большой, — указываю на стул для посетителей. — Присаживайтесь. Она остаётся в дверном проёме. — Если я живу в посёлке городского типа, это не значит, что я — деревенщина. Мисс Новацки, я не буду приставать. Подозрения Вашего коллеги — выдумки. Дженнис, я женат. — Это отговорка? — Это табу, через которое я не имею права переступить. — Что-то не похоже, что в Вашей жизни присутствует женщина. — Отчего же? Я плохо выгляжу? — Рабочий день закончился, но Вы не поехали к жене. Ваша рубашка идеально выглажена. Какой бы хорошей не была хозяйка, она оставит несколько заломов на ткани для шарма и естественности. Вы гладили свою рубашку долго и тщательно. — Меня так воспитали. Быть лучшим и в лучшей форме. Она проходит в кабинет, но не садится. Рассматривает стеллажи. Кубки приковывают её взгляд. — Вы — спортсмен? — удивляется Дженни. — Пришлось. — Стометровка, прыжки в длину, стрельба из пистолета. Похвально-похвально, — она хлопает пальцами. — Везде занимали честно первые места? — Иначе не мог. — На наградах выбиты 80-е годы. Перестали заниматься спортом? — Перестал быть молодым. — Да ладно. Вы в самом соку. Сколько Вам? — Пятьдесят три. Дженни вскидывает брови и вытягивает губы: — Хорошо выглядите для шестого десятка. — Благодарю, — снова смущаюсь. — Спорт закалил меня. Но я всегда хотел играть в баскетбол. С моим-то ростом. — А какой у Вас рост? — Метр девяносто. Дженни встаёт рядом и смотрит снизу вверх: — Солидно. Я бы взяла Вас в свою команду. Это флирт? Она флиртует со мной? Как мне вести себя? Не обращать внимания на провокации? Но я не могу… Дженни же… Дженни мне нравится. У нас в городе такое поведение у женщин «зелёный знак» для мужчин. А в Бостоне что это означает? Наверное, просто стиль общения, доброжелательность. — Вы говорили об условии, — сажусь за стол. — Я Вас слушаю. Чуть помедлив и ещё раз осмотрев награды, Дженни всё-таки занимает место напротив меня. — Можно записать наш разговор? — Вы же сказали, это условие, а не вопрос. — Мне нужна была гарантия, как для журналиста. Но как человек, я спрашиваю у Вас разрешения. — Что-то я не замечаю огромной камеры. Не говорите, что поместили её в сумку. В подтверждение моей догадки Дженни достаёт из поясной сумки большой сотовый телефон. Я его уже видел в отеле. В Спрингвейле такие не продаются. Представить не могу, сколько он стоит. Наверное, несколько моих зарплат. Когда Дженни пользовалась им в отеле, чтобы записать мой номер, мне стало стыдно за свою кнопочную Нокиа. — Это, конечно, не агрегат Фрэнка, но тоже сойдёт. Так что? — Мне будет неуютно. Лучше бы Вы просто спрятали его где-нибудь и снимали меня исподтишка. — Я думала об этом, но однажды вот так один коп разбил мой телефон. А новый мне пришлось покупать самой. Двигаю стаканчик с ручками и карандашами: — Ставьте, как Вам удобно, чтобы он не упал. Я готов дать Вам интервью. — Я хочу, чтобы это не было интервью, — Дженни кладёт телефон на бок к стакану. — Я хочу поговорить с тобой, Томас. Аппарат пищит — идёт запись. Мы переходим на «ты». — Я должен знать, что рассказала тебе Валери, чтобы ты не слушала одно и то же сто раз. — Я не скажу тебе, что мне известно. Расскажи то, что я должна знать по твоему мнению. — Это сделала не Амелия. — Ты принял сторону Валери? — Я на своей стороне, Дженни. — И в чём же она заключается? Дженни откидывается на спинку стула. Она расслаблена, плечи опущены, колени не напряжены. Почему я замечаю такие детали? Мои кисти на столе в замке. Отличный способ отвлекать внимание от Дженни. — Я не хочу быть врагом для Энтони, но и не хочу быть изгоем в родном городе. — И как ты это совмещаешь? — Да никак. Когда Энтони появляется в участке, полицейские готовы разорвать его на куски, а я им не даю. Потому что считаю их поведение неправильным. — Пастор приезжает к тебе? — удивляется Дженни. — Сегодня днём он забрал тела Тауншендов. Данный факт не сражает Дженни. Наверное, она понимает замысел Энтони, ведь в его поступке человечность. — И как он вёл себя? — Как и обычно. Спокойно. Приехал, попросил отдать и уехал. — Ты часто с ним видишься? — Нет, но бывает. По крайней мере, я стараюсь это делать неприлюдно. — Чтобы не запачкать честь, — догадывается Дженни. — Не честь. Её у меня никогда не было. Фамилию. Шульц всегда на слуху. — Расскажи о родителях. — О Шульцах? — хмурю брови. — Я думал, мы будем говорить о Соборе. — О Соборе тебе проще говорить, чем о родителях? К сожалению, да. О посторонних всегда легче размышлять, чем о родных. Не хочется вытаскивать на поверхность подводные камни. — Сколько себя помню, отец всегда занимал пост мэра Спрингвейла. Человек властный как на работе, так и дома. Мама тихая, уютная, скромная, красивая. Абсолютная противоположность мужу. — Уютная? Что это означает? — Огромный особняк на западе города простушка Вивьен заставила уютом. Золото и драгоценные камни она променяла на красный уголок и вязаные круги на полу. Мама всегда радовалась мелочам, а не кольцу с бриллиантом. Отца это выводило из себя. Он порвал все малюсенькие шторки на больших окнах, а также вырвал с корнем верёвочки, усыпанные бутылочными крышками. Мама так завешивала арки в доме, отделяя одну комнату от другой. Она готовила мне похлёбку, и это была самая вкусная еда. Постоянно что-то вязала: носки на зиму, варежки, шапки. Каждую неделю — новый половичок на кухне. Надо мной насмехались в школе, когда видели в вязаной шапке. А мне нравилось. Мне нравилось всё, что делала мама. — Ты с таким трепетом говоришь о ней. Я всегда любил маму. Она была для меня всем. Даже в тридцать лет, когда я вырос и уехал из Спрингвейла, мама тайком от отца каждый день звонила мне. А когда она медленно умирала в своей спальне, я держал её за руку и умирал вместе с ней. — Потому что я — маменькин сынок, Дженни, — прозвучало не как стыдливость, а как гордость. — Мама родом из Овереста. Это такая деревенька в двадцати километрах от Спрингвейла. Именно там больше пятидесяти лет назад Гарет Шульц нашёл себе жену. — Извини, я не понимаю, зачем мэру жениться на деревенской девушке? — Статус. Во-первых, это характеризует его как человеколюбца в глазах города. То есть, наш мэр вполне обыкновенная персона, которая не кичится статусом и женится на простушке. Отличный стратегический ход для капиталиста. Во-вторых, деревенские девушки не развратны. Они не зазнаются в городе. Им не нужны ни деньги, ни статус. — А как же любовь? — Никогда её не видел. Я никогда не слышал доброго слова от отца матери. Я никогда не видел, чтобы он обнимал её. Я никогда не видел счастья в его глазах. Я видел бешенство. Я слышал из своей комнаты громкие удары по голове и плач матери. Так отец выбивал из жены деревенские повадки. Но из простушки деревню никогда не выбьешь. — Я помню, как мама рассказывала мне об Овересте поздними вечерами, когда отец задерживался в администрации. Она мечтала жить в маленьком деревянном домике на левом боку от большой дороги. Левый бок — это ответвление, просёлочная дорожка, по обеим сторонам которой расположены дома. А левая, потому что нужно повернуть налево с асфальтированной дороги. Есть ещё правые бока, их два, они разделены пролеском и болотом, но соединены деревянным мостом, который постоянно уходит под воду, — я помню это. Мама рассказывала. До сих пор помню мамин голос. — Извини, Дженни, меня потянуло не в то направление. Взгляд карих глаз изменился. В нём теперь нежность, умиление и минимальное восхищение. — Ты — деревенский парень, Томас. Это всё, — Дженни обводит убранство моего мира, — этот кабинет, это не для тебя. Ты чувствуешь себя не в своей тарелке. Ты здесь чужой. Ты прячешься за пистолетами и значком на ремне. Какой была девичья фамилия твоей матери? — Эвре. — Ты — Томас Эвре, но не Шульц. Я опускаю голову и вспоминаю, как однажды увидел перевязанный венами кулак отца в голове матери. Никогда не прощу его. — Когда мамы не стало в 2003-м году, я поехал в Оверест и нашёл дом на левом боку. Вокруг забора росла рябина, а на маленьком огороде в самом центре стояла толстая горбатая яблоня. Я хотел жить там. В том доме. Есть яблоки с этого дерева. Но я вернулся в Спрингвейл и стал шерифом. — Почему умерла Вивьен? — Она болела. Смерть мозга, — я поднимаю глаза на Дженни, но вижу лицо матери, которое ни на что не реагировало последние месяцы. Никогда не прощу отца. Никогда. — Это страшное зрелище, Дженни. Я отворачиваю лицо на стеллажи, чтобы Дженни не видела мои мокрые глаза. Мама не хвалила меня, когда я приносил домой награды. Она обнимала и успокаивала, когда я рассказывал ей, каким трудом мне достались эти паршивые кубки. — Извини… что заставила вновь пережить утрату. — Нет, всё в порядке, — отнекиваюсь. — Я уже большой мальчик и научился жить со своей фамилией, — смотрю в камеру телефона. Она должна запомнить другой разговор. — Наверное, поэтому я — единственный в Спрингвейле, кто не хочет вражды с Собором. Друзьями с Энтони мы никогда не станем, но врагом не желаю ему быть. — Энтони свободен, поэтому тебе интересна его политика. — Его порядок в общине, — поправляю Дженни. — В руках пастора власть, но он пользуется ею с умом. Все любят Энтони в Соборе. Любят ли горожане мэра Спрингвейла? Только старожилы, но и те шепчутся в стороне. — Какие отношения между твоим отцом и Энтони? — Никакие. Мэр не выходит на контакт с сектой. — Почему? — А зачем? Они не трогают нас. Собор не убивает на чужой территории. — Собор — это часть Спрингвейла. Твоему отцу пофигу, что фактически его люди — убийцы? Община же очерняет образ города. — Каким образом? Дженни, в каждом городе свои достопримечательности. У нас это Собор. Любой приезжий первым делом узнаёт о двух достопримечательностях Спрингвейла — это лимонад и секта. Они оставляют кругленькую сумму за напитки, а после уезжают, не распространяя легенды о Соборе миру. — Кругленькую сумму? Томас, ты серьёзно? В Бостоне жвачки стоят дороже вашего лимонад. — Для посёлка городского типа любая мелочь — это деньги. — Исчезновение людей. Ты поощряешь это или закрываешь глаза на происходящее? — Никто не говорит об исчезновениях. Никто не просит найти пропавшего. — Хочешь сказать, никто не говорит об убийствах? — Каких убийствах? Я не видел трупы. — Потому что они ещё живы и находятся в Саду Прокажённых. — А ты уверена, что Сад действительно существует? — Да, — отвечает Дженни, будто бы я задал самый глупый вопрос, какой можно задать. — Со слов Валери. Только Валери говорит об ужасах Собора. Только она распространяет ведомую только ей ересь. — Ты не веришь сектоведу? — Дженни садится поудобнее, и стул под ней скрипит. — Она говорит убедительно. — Согласен. Но бездоказательно. Валери разносит слухи. Она пугает горожан. Она красноречива и убедительна. Валери — первоклассный диктатор, а главная особенность диктатуры — это красноречие. Ты можешь запудрить мозги любой чушью, красиво произнеся её. Именно Валери настроила Спрингвейл против Собора. Горожане верят словам учёной из большого города. Ведь она ерунды не скажет. Она — третий человек, родом из Чикаго. Лично ни с кем не знакома из посёлка. Валери ни на чьей стороне, у неё своя тактика. У неё такая работа — разоблачать секты. И уже восемь лет Валери не может покончить с одной маленькой общиной. Это удар по её самолюбию. — У неё есть доказательство, — осторожно произносит Дженни. — Ты гарантируешь мне подлинность дневника? Глаза Дженни бегают в разные стороны. Она не догадывалась, что я знаю о существовании дневника маленькой девочки. — Валери зачитывала нам с Фрэнком записи. — Она мне тоже их читала. И Спрингвейлу. Именно так она заявила о себе и деятельности общины в лесах. Но я не это имею в виду, — кладу ладони на стол и ложусь на них грудью. — Ты уверена, что это дневник жены Энтони? — Думаешь, это подделка? — Дженни пододвигает стул к столу и подставляет согнутую в локте руку под щёку. Мы шепчемся, словно разгадываем одну из самых страшных тайн. — Валери могла сама его написать. Детский почерк подделать несложно. Или, уж на то пошло, заранее написать текст и попросить какую-либо девочку переписать его в тетрадь. — Но там интимные подробности, Томас. — И что? Думаешь, Валери не занимается сексом? Хочешь вычитать оттуда что-то новое? Что-то новое в сексе? Существуют женские романы, может, Валери оттуда что-то брала. — Я мало в это верю, Томас. — Потому что Валери вдолбила тебе в голову секс взрослого мужчины с маленькой девочкой. Это совершенно другое восприятие, потому что сам процесс описан иначе. Просто, но эмоционально. Ребёнок не знает, что такое минет. Девочка понятия не имеет о кунилингусе, — загибаю пальцы. — Женский оргазм. Эрекция у мужчины. Сквирт. Мужская эякуляция. Поцелуй взасос. Анальное проникновение, — мои слова не смущают Дженни, хотя о таких вещах на первой личной встрече с женщиной не говорят. — Мы знаем, что это. Нас это не пугает. Все эти процессы естественны между женщиной и мужчиной, между женой и мужем. Девочка не пишет, что Энтони кончил в неё, она описывает, как Энтони стал быстрее проникать, тяжело дышать и стонать, а потом она чувствует влагу в промежности: иную, другую, и Энтони ложится на неё всем весом. Это описание, Дженни. И мы можем его представить. И мы ужасаемся, представляя взрослого мужчину и маленькую девочку под ним. И это правильная реакция. Но правда ли это? — Если бы ты видел этот секс, ты бы назвал его правдой. — Да… звучит страшно, но да. Есть различие между насилием и сексом. Секс может причинять боль, если партнёры неправильно подстраиваются друг под друга, но насилие всегда несёт боль. — Но у Санторе двое детей. Секс в любом случае был между ними. — Верно. Детей мы не отрицаем. Мы не берём их в счёт. — Я запуталась, — Дженни трясёт головой. — К чему ты клонишь? Ты говоришь, что дневник может быть подделкой, что Валери сама написала его. Это выдумка? Но также ты говоришь, что секс между Санторе был. Яркий, страстный, эмоциональный. Отсюда и дети. И… и что дальше? Существуют четыре человека с фамилией Санторе: Энтони, Кэтрин, Камилла и Кальд. — У Энтони была жена. Она родила ему двух детей. История начинается хорошо, согласись? Мужчина любит женщину, они женятся и создают семью. Опять же всё прекрасно. Откуда мы узнаём, что жена преподобного — это одиннадцатилетняя девочка? — Из дневника, — тут же отвечает Дженни. — Первая запись в дневнике говорит о возрасте ребёнка. — Ага, — зачем-то я беру ручку из стакана и кручу её пальцами. — И тут у нас перед глазами красивая история завешивается пеленой. Дневник может быть документом? Дневник может точно сказать нам возраст человека? — Ты считаешь, ребёнка не было. В реальности женой Энтони могла быть взрослая женщина. — А почему нет? Скажи мне, кто такая Кэтрин Хьюитт? — Она родилась весной… в Капелле… в… 1979-м году. У неё были родители, которые умерли… — Стоп-стоп. Не говори про родителей, говори про девочку. — Она хорошо рисовала. Кстати, что скажешь о рисунках? — Они потрясающие. Я склонен верить рисункам, но не дневнику. Дженни, рисунки являются доказательством, потому что люди, изображённые на бумаге, существуют в реальности. Но может ли одиннадцатилетняя девочка так рисовать? — Меня тоже это смутило. Половину портретов она нарисовала в Капелле, когда была маленькой. Другую половину — когда повзрослела в Соборе. Талант? Как ещё объяснить? — Сверхталант для деревни. Что ещё о Кэтрин? — Она не нарисовала себя. — Если ты презираешь свою внешность, — я задираю голову и качаюсь в кресле, — или тебя что-то в ней не устраивает, можно же фантазировать. В десять лет у детей хорошо работает воображение. Почему Кейти не нарисовала себя? Почему она не нарисовала себя такой, какой бы хотела выглядеть? Мы знаем, что когда-то жила женщина по имени Кэтрин Санторе. Она оставила после себя рисунки и двух детей. И я задаю весьма логичный вопрос: существовала ли девочка по имени Кейти? — Ты считаешь, Кейти существует вместе с дневником? Кейти существует только на страницах дневника? Рисунки мог нарисовать взрослый человек? — Что такое дневник? У тебя что-то было подобное? — Не-а. Я думала вести дневник в детстве, но считала глупым записывать, как прошёл день. А сейчас я не могу вести ежедневник, записывать распорядок дня. — Если ты пишешь дневник, ты будешь врать? — Нет, потому что это личная вещь, и я могу писать что угодно. — Так. А зачем ещё пишут дневник? Дженни думает: — Чтобы сказать бумаге то, что не можешь сказать реальности. — Как считаешь, дневник Кейти эмоционален? — Я слышала о сценах секса и нескольких бытовых моментах. Очень ёмко и сухо. Я чувствовала её боль, но не ощущала её слёзы. — Она берёт день и пишет о том, что произошло в этот день. Допустим, она садится за дневник вечером, или утром она пишет о том, что совершил муж. Секс, радость, горе, страх. Это свежие эмоции. Они впиваются в память. Тогда почему они не отражаются на бумаге? — Потому что они записаны, когда слёзы высохли. Они записаны, когда воспоминания остались, детали остались, но не эмоции. Они записаны спустя много лет после произошедшего. — Смотри ещё одну вещь. Изначально Валери узнала о существовании Кэтрин из рассказов Тауншендов, но сектанты не упоминали возраст женщины. Возраст опять же появляется только в дневнике. — И после этого она тычет этим фактом в лица Тауншендов, и те сознаются в правоте данной записи. — Это слова, Дженни. Мы не можем знать наверняка, что именно сказали Тауншенды. Они могли сказать другое. Сейчас я скажу тебе тоже слова, потому что у меня нет доказательств, — я, наконец, перестаю теребить ручку и снова ложусь грудью на стол. — Десять лет. Дженни выпучивает глаза: — Что «десять лет»? — Настоящий возраст Кэтрин Санторе. Не одиннадцать, а двадцать один. Валери скинула десятку, и получилась Кейти. — Томас, это притянуто за уши. — Я же сказал, это только слова. Легче скинуть десять лет, чем год или три года. — Двадцатиодналетняя Кэтрин Хьюитт выходит замуж за Энтони. Рожает дочь. Ждёт мужа из тюрьмы. Рожает сына. Умирает. Идиллия. Ко-нец, — Дженни выстраивает цепочку. Я развожу руки. Идеальная история и в то же время печальная. — А как же обвинения в педофилии? — Дженни, существует две категории, — показываю два пальца, — две профессии, которые всегда на глазах у толпы. Это священники и школьные учителя. Мужчин данных категорий очень легко обвинить в педофилии. — Однако Спрингвейлу не удалось доказать это. — А я о чём, — улыбаюсь. — В Капелле жило много детей. Там была школа. Дети учились. Там была церковь. Община молилась. Кто-то увидел священника наедине с ребёнком. Что означает «наедине»? Не забывай тот факт, что в 1990-м году Энтони не просто священник, он — глава Капеллы, то бишь, по-нашему мэр. Девочка могла прийти пожаловаться ему на личные проблемы? Могла. Он мог похвалить девочку за успеваемость в школе? Мог. Девочка, которая рисует портреты, могла рисовать преподобного один на один? Могла. Но он мог не приставать к ней. — Когда она рисовала его, он разглядел в ней что-то другое. — Это слова из дневника. — А если кто-то видел их свадьбу? Свадьбу, где невеста — маленькая девочка. Тогда это полный крах. Моё мнение об Энтони изменится. — Я уверен, этого не было. Я уверен, что обвинения в педофилии притянуты за уши. Санфорд не Спрингвейл. Санфорд не дурак, его не проведёшь. — Почему скрывали жену? Девочка приехала только на последнее заседание, и никто не знал, что она — жена преподобного. — Её защищали таким образом. Любой муж будет защищать жену. Камилла уже родилась. Возможно, послеродовая депрессия. Какой жене будет приятно на каждом заседании выслушивать ложные обвинения в педофилии мужа? — Но она могла защитить его своими словами, оправдать. — Оправдание и так пришло по данной статье. Энтони посадили за ерунду. — Но клеймо педофила так и осталось на нём. А после последовало возмездие. Народный суд. — О чём ты? — Уничтожение Капеллы. Горожане убили деревенских жителей. — Кто сказал, что их убили? Кто сказал, что это сделали горожане? — Томас, ты прикалываешься надо мной?! — Дженни нервно смеётся. — Нет. Я спрашиваю на полном серьёзе. — Шульц, кто убил ни в чём невинных людей? Это массовое убийство. Одновременно тридцать человек не могут умереть. — Могут, если перебьют друг друга. Лицо Дженни стало злым: — Старики убили детей, а дети убили стариков? Ты отдаёшь отчёт о том, что произносишь? — Там было семь стариков. Родители Кейти не старики, Дженни. Деревенские рано заводят детей, они не рожают в пятьдесят. Дети — да, — мне тяжело признать этот факт. Факт смерти десятка детей. — Дети там были. А также подростки и обычные взрослые. — Тебе не жаль их, Томас. Я перестал испытывать жалость, потому что меня никто не пожалел, когда мне было плохо, а чужих людей я никогда не буду жалеть. — Я должен мыслить разумно, а не поддаваться эмоциям. — Ладно, я не буду копошить эту историю, — Дженни машет руками. — Скажу только одно: если это дело рук горожан, и если это будет доказано, ты никогда не примешь правду, потому что шериф на стороне своего города. Я приму эту правду, но смириться никогда не смогу, потому что за этим делом в любом случае стоит мой отец, который всегда ненавидел Энтони Санторе и который проделал такой ужас за моей спиной. В момент, когда меня не было в Спрингвейле, в момент, когда я был Томасом Шульцем — сыном мэра Гарета Шульца, когда я не был шерифом, когда я был никем. — Я могу разрушить твою гениальную теорию одним фактом. Свидетельство о смерти Кэтрин Санторе. — И что? — Даты рождения и смерти. Ей было девятнадцать лет. — Я спрошу тебя тогда: где её паспорт? Дженни хмурит брови и не понимает моего вопроса. — У сектантов нет документов. Ни паспортов, ни свидетельства о рождении ребёнка, ни заключения о браке. Поэтому Санфорд не поверил в ложь о женитьбе на маленькой девочке. Где бумажка, где написано, что брак заключён? Я видел только три паспорта: Энтони, Калеба и Присциллы. У Альфреда тоже был когда-то паспорт, но он утерян. Знаешь, откуда у этих людей документы? Потому что они приехали из других городов. Все остальные родились в Капелле и Соборе. Они не существуют на бумагах. — Зачем подделывать дату рождения на свидетельстве о смерте? — Не дату, Дженни. — Само свидетельство… Я киваю. — Кэтрин Санторе не умерла. — Кэтрин Санторе умерла двадцать лет назад. Даты на свидетельстве записаны со слов. Со слов кого? Муж привозит жену в больницу, потому что у той начинаются преждевременные роды. Она умирает. Энтони не видит труп жены. Он молча увозит новорождённого младенца домой. — А потом Калебу показывают свидетельство о смерти и урну с прахом, но забрать ему не разрешают. — Я ещё раз спрашиваю: кто назвал дату рождения Кэтрин? Врачи спрашивают срок беременности, но не возраст роженицы. — Это сказала сама Кейти. Но… — Валери уменьшила возраст умершей на десять лет. — Зачем, Томас?! — Потому что это план. Свидетельство сочтут, как документ. Факт смерти. Вот, пожалуйста, возраст умершей. Девятнадцать лет. Вторые роды. Первые были в одиннадцать. Санторе. Не однофамилица. Липовое доказательство того, что Энтони — педофил. — Единственное доказательство, единственный документ, подтверждающий существование девочки по имени Кейти. Это слишком сложно, Томас. Слишком муторно. Какой исход? У меня всё равно ощущение, что Кэтрин жива, — Дженни меняет позу на стуле. Слишком долго мы сидим. Уже опустилось солнце, и наступил вечер. — А что если… Томас, — зрачки расширяются и блестят, — Кейти — это Валери. Я уже думал об этом. Эта теория первой пришла в голову, когда Валери читала мне кусочки дневника маленькой девочки. Но Энтони прогнал эти мысли. Потому что Кэтрин умерла, а её муж до сих пор несёт скорбь по ней. — Я проверил документы сектоведа. Всё чисто. Она никогда не была Кэтрин Санторе. Тридцать пять лет несёт на себе имя Валери Келлер, что родилась в Чикаго. Её родители — физик Роберт Келлер и уборщица Джулия Престон. Валери светилась в хрониках, консультировала полицию. Её ценят не за полученное образование, которого нет, а за пылкость и отверженность. Она, как ты, только по сектам. И я спрошу тебя: как Валери получила дневник? — Доброжелатель. — Чудно. Будучи рожающей, будучи переживающей адские боли в животе, ты возьмёшь с собой дневник и рисунки? — Абсурд. — Это план, Дженни. Всё было по другому. Я сказал тебе, где работала уборщицей мать Валери? В больнице. — Санфорд?! — Мэн. Портленд. Час езды на автобусе до Санфорда. — Но… они же из Чикаго. — Переехали на время. У Роберта Келлера была долгая командировка. — Кэтрин рожала ночью и… было много крови. — Для этого и существуют уборщицы. Рабочий день закончился, но женщину срочно вызвали. Сколько рожала Кэтрин по времени? Неизвестно. Там была акушерка, что принимала роды. Могла ли она рассказать матери Валери о том, что произошло? Могла. А по приезде в Портленд могла ли мать рассказать дочери, почему её срочно вызвали? Могла. И тут вступает Валери. Ей — четырнадцать-пятнадцать лет. Она может воодушевиться этой историей? Может. Поэтому она выдумывает. — Но подросток не может подделать даты в свидетельстве о смерти. — Не может. Но Валери видит свидетельство только после 2010-о года, когда загорается мыслью о Соборе. Почему? Потому что её друг пропал. Это две линии, которые Валери соединила. Калеб в 1998-м году видит настоящее свидетельство. Валери тоже видит настоящее, фотографирует, а дома в Чикаго изменяет в фотошопе. И вуаля — новая фотография. — Она хочет отомстить за Кеннета, поднимая прошлое Энтони, но при этом переделывая его. — Слушок о педофилии она хочет превратить в реальность. — Окей. Дневник — подделка. Свидетельство — подделка. Но… получается, что рисунки тоже подделка? — Открою тайну. Фронто тоже хорошо рисовал. — Чёрт… это могут быть его рисунки, и он передал их Валери. Пазл сложился. На что готова пойти женщина ради справедливости? На всё. Что связывало Валери с Кеннетом? Только ради любимого человека его половинка очернит и перепишет истории виноватых. — Таким образом, — Дженни хочет выстроить в цепочку мою теорию, — Кэтрин Санторе умирает при родах в возрасте тридцати лет. Мать Валери была практически свидетелем той трагедии. Спустя десять лет у Валери без вести пропадает друг. Фигурирует некий Собор, о котором она вспоминает. Она начинает копать и понимает, что Энтони и есть тот вдовец. Валери общается с сектантами Тауншендами и опирается на их факты, но переворачивает. А после она создаёт историю маленькой девочки Кейти, которая пишет о насильнике и прекрасно рисует портреты. Насколько сильная ненависть в сердце Валери? — Не знаю, Дженни. Наверное, огромная. — Я не верю, Томас. У меня в голове одна мысль: Валери и есть Кейти. И она хочет заявить о себе. — Легко проверяется. Попроси Валери снять футболку. У Кейти на сердце вырезан перевёрнутый крест. — Что? И как мне это сделать? Валери, а разденься-ка ты передо мной! Шульц, ты так это представляешь? — Тебе это сделать проще, чем мне. — Ты — мужчина. — Думаешь, мне легко раздеть женщину? Думаешь, я раздеваю всех женщин, с которыми общаюсь? Взгляд Дженни замирает на моих глазах. Я сказал лишнее. У неё отложились в памяти два слова: женщины и раздеть. Я окружён женщинами, но перейти грань не могу. Или Дженни считает меня местным ловеласом. И что теперь делать? — Дженни, если у неё крест на груди, значит это Кэтрин. Но она не Кэтрин, я уверен. — Откуда такая стопроцентная уверенность? — Так сказал Энтони. Он всегда узнает жену. Эта штука, — указываю на телефон, — не взорвётся? Он уже долго записывает. — Не взорвётся, — Дженни проводит пальцем по экрану. — Он снимает. Последняя модель надёжная, к тому же я плачу деньги каждый месяц, чтобы памяти хватало на качественный художественный фильм. Я кладу руку на карман брюк, в котором лежит кнопочный телефон. Как же стыдно. На что я надеюсь? — А если Кейти всё-таки существовала? Просто представь, что Валери говорит правду. Энтони женился на одиннадцатилетней девочке. Что ты на это скажешь? — Что я поступаю подло, пытаясь наладить связь с педофилом. Все в лицо говорят мне правду, а я, как дурак, не слушаю их, — потому что слушаю Энтони, а он мне не врёт. — Это слухи. Не нужно им верить. — А ты не знаешь, Энтони уделял особое внимание ещё каким-нибудь детям? — Нет. Только касаемо жены. Дженни долго смотрит на меня и молчит: — Это история любви или болезни? — Любовь тоже может быть болезнью. — Достаточно теорий. Я хочу услышать слухи. Я ухмыляюсь. Теорию легко доказать, а в слухи ты либо веришь, либо — нет. И слухи страшны. — Энтони укажет правой рукой, и Аврора зажжёт ладан в кадиле. Энтони укажет левой рукой, и Калеб зарядит гарпун. Энтони выпрямит спину, и Альфред огласит приговор. Да начнётся погоня. — Ты видел кровавый дождь? — Нет. — Какой финал у этой истории ты видишь? — Все пострадают, но финал удовлетворит каждого. Три стороны. Спрингвейл. Собор. Сектовед. Три трупа. Три финала. — Кто убил Тауншендов? — Кэтрин Санторе. — Она умерла. — Она воскрешается.