СОБОР. КНИГА I. ☨ ПОСТУЛАТ ЯДОВИТОГО ЯЗЫКА ☨

— Завтра будет рынок на главной площади. Машины прибывают в восемь утра и уезжают в час дня. Приезжайте, посмотрите на горожан. Возможно, понравится какой-нибудь товар. Там всё дёшево, но поживиться есть чем. Десять часов вечера. Томас везёт меня на маленьком джипе в «Заезжий двор». По пути фонарей нет. Очень темно и холодно. Только дальний свет фар. Как в моей голове. Кто светит мне фарами? Валери или Томас? Чью сторону выбрать? Они оба правы, и в то же время у обоих ложное восприятие ситуации. На чей путь мне ступить? — Дженни? — вырывает меня из раздумий Томас. — А? Что, прости? — Я тебя обидел? Напугал? — Что ты, нет. Ты меня не обидел. — Значит, всё-таки напугал. — Меня не покидает мысль, что Валери могла убить Тауншендов. А это означает, что я живу на одном этаже с убийцей. — Это не Валери. Я даю тебе гарантию. Она — теоретик, но не практик. Валери воротит от кусков разделанной коровы. Она всегда на рынке проходит мимо развала со свежим мясом. Убийца разделывала сектантов хладнокровно. Так что выкинь ты этот страх из головы. — Попробую. Я смотрю в окно на таинственные чёрные хвои. Ночь страшна, она играет с тобой, преследует. Над входом в отель горит лампочка, немного освещая передний двор. Мотоцикла Валери, как и голубого Врангеля, нет, но свет в комнатах горит. Куда делся транспорт? Томас ставит джип на нейтралку. Мотор еле гудит. Личная встреча подходит к концу. — Завтра будет новый день, — воодушевлённо произносит Томас. — Завтра мы снова поговорим? Я поворачиваю на него голову. Меня встречает взгляд исподлобья. Томаса что-то гложет. Он что-то ещё не рассказал. — Я рассказал тебе всё, что мне известно. Сказал, кого опасаться. — Но мы не поговорили о тебе. — Во мне нет ничего интересного. — Это не тебе судить. Пять секунд. Ровно столько я смотрю на него, но Томас не приближается ко мне. Робкий и застенчивый. Взрослый и ранимый. Непробиваемый и хрустальный. Я забираю поясную сумку и покидаю машину. — Так ты придёшь завтра на рынок? — Тебя дома ждёт жена, Шульц. — Ты видишь меня насквозь. Я хлопаю дверцей и отдаляюсь к отелю. — Дженни! Дженни! — кричит из машины Томас. — Что? — обхожу джип и застываю перед водителем. Окно наполовину опущено. — Что бы ни говорила Валери, не езжай в Собор. Не ступай на их территорию. Не переступай закон. Слухи не беспочвенны. В глазах Томаса страх. Он боится, что я перейду грань. — Я не ступлю за калитку. Томас уезжает. Я захожу в «Заезжий двор». Марсель за стойкой смотрит маленький чёрно-белый телевизор залипшими глазами. — О-о, Вы вернулись, мадам! — он подскакивает. — Да, наконец-то. Я уже соскучилась по твоей берлоге. — Ещё уезжать отсюда не захотите. Вот увидите. — А где транспорт? Машина? Мотоцикл? Признавайся, куда дел? — Так они под навесом на заднем дворе. Мало ли какой придурок ночью проедет и окатит пылью Вашу машину. Или дождь. Или не дай бог сонный водитель не справится с управлением и съедет с главной дороги. — Понятно. Вода в бочке ещё есть? — Ой, я не проверял. Ею Валери с Фрэнком пользовались. Если осталась, то совсем чуть-чуть. — Надеюсь, мне хватит. Хочу ополоснуться. Спокойной ночи, Марсель. — Спокойной ночи, мадам. Я поднимаюсь на третий этаж, прохожу мимо второго, не думая о кровавой комнате. Свет в коридоре горит. Все двери закрыты. Подхожу к комнате Валери — тишина. Решаюсь зайти к Фрэнку. — Я же просил тебя позвонить… Он лежит на кровати весь бледный и мокрый. — Господи, что с тобой произошло? — подбегаю к маленькой кроватке и подсаживаюсь к Фрэнку. — Меня пронесло минут пять назад. Так что в туалет лучше не ходи. И да, одного рулона бумаги уже нет. — Ты отравился? — трогаю его лоб. Холодный. — Температуры нет. — Грибочки были очень вкусные, — Фрэнк хлопает глазами. — Говорила мне мама, не есть чужие грибы. — Почему ты мне не позвонил? Я бы зашла в аптеку, купила бы лекарства. Чай хотя бы! — Я купил чай в пакетиках. А лекарства всегда вожу с собой. Ты же знаешь, у меня пунктик на таблетки. Не выйду из дома, зная, что в кармане нет пилюли от головы. — Я заварю тебе чай, — поднимаюсь с кровати. — У Марселя должен быть кипятильник. — Не надо, — Фрэнк берёт кружку с подоконника. Я не заметила её из-за шторы. — Мне уже лучше. Надеюсь, шестой раз был последним. — Ты шесть раз ходил… — Да. Это за последние полтора часа. Всё было нормально, когда я приехал, — речь Фрэнка заторможенная и сухая. — Немного обмылся с дороги и засел за комп. А потом началось. Кстати, кадры крутые получились. Очень естественные. Репортаж будет что надо. — Ты — молодец. Я никогда в тебе не сомневалась, — глажу его по мокрым волосам. — Есть новости от твоей соседки? — Она не выходила из комнаты. По крайней мере, я не слышал. Надеюсь, она не слышала то, что я устроил в туалете. — Внедорожник под навесом? — Да, Валери посоветовала. С проезжей части этот навес не виден, а машина видна из окошка сортира. Что сказал Томас? То, что не сказала Валери. Фрэнк и так сейчас плохо себя чувствует. Не хочу, чтобы добавились тревога со страхом. — Много интересного, — уклоняюсь от правды. — Я записала. Посмотришь, когда тебе станет лучше. А теперь спи, — целую в лоб. — Я дома, и со мной всё хорошо. — Так почему ты мне не позвонила? Я испугалась и думала совсем не о Фрэнке. — Потому что у меня старческий склероз. В моём номере всё осталось прежним. Неразобранная сумка на одной из кроватей и приоткрытое окно. Холодно. Я закрываю его и не наблюдаю чёрный пикап. Чёрный пикап. Они были утром здесь. Они знают. Вытаскиваю из сумки полотенце и спускаюсь на улицу. Врангель под навесом. В бочке меньше половины воды. Достаточно. На чёрной коже хорошо видна пыль, как на белой коже кровь. Плюс африканских косичек — мыть один раз в месяц голову. Неудивительно для города, практично для деревни. Туалетом не пользуюсь — прислушиваюсь совета Фрэнка. На природе в ночи можно сходить и в кустики. За пятнадцать минут комары меня искусали. Возвращаюсь в отель — колокольчик над дверью звенит, Марсель открывает глаза. Убийца заглушил звон колокольчика, когда покидал «Заезжий двор». В шкаф вешаю одежду. Переодеваюсь в пижаму и ложусь в кровать с телефоном в руке. Нужно записать мысли на диктофон. Не могу. Не знаю, как соединить воедино два пути. — Привет. Не спишь ещё? — стучусь и захожу в комнату Валери. Она ест на кровати заваренную лапшу. — Половина одиннадцатого. Я засыпаю после двенадцати. Садись, — кивает носом на вторую кровать. — Что сказал Томас? Я опускаюсь на кровать и пялюсь на свисающую с вилки макаронину. Чёрт. Конечно, это было очевидно, когда Фрэнк приехал в отель без меня. — Давай договоримся сразу? Без лжи. Я всё понимаю. Людей много, нужно выслушать каждого. Говори, как есть. Говори в лицо. Я не хочу чувствовать себя обведённой вокруг пальца. Не хочу чувствовать себя лишней, Дженни. Я не буду ей всё выкладывать. Нет. Но и на сторону Томаса не перейду. Я буду на своей стороне. Между сектоведом и шерифом. Буду слушать их, но решение приму самостоятельно. — Ты — Кэтрин Санторе? Валери округляет глаза и замирает с вилкой в руке: — Никогда бы не хотела быть ею. — Почему? — Не хочу быть женой Энтони. Я бы не пережила то, что пережила она. — Докажи. Валери убирает на прикроватную тумбочку лоток с лапшой и встаёт в полный рост: — Прости, я в пижаме и без лифчика. Она задирает полосатую футболку и показывает оголённый торс. Я приближаюсь к ней и всматриваюсь в кожу. На левой груди нет шрама. Нет намёка на шрам. Чистая кожа. Валери не Кэтрин. — Я догадывалась, что Томас подозревает, будто бы я — Кейти. Меня это не обижает и не затрагивает. Это логично. Правда. — Так считает не Томас, а я. Но я теперь так не считаю. Извини. — Ты стала подозревать меня после слов Томаса, — Валери садится на кровать и возвращается к своему занятию. — Когда мы были в парке, ты не задумывалась об этом. Каждое произнесённое слово способно повернуть мысли в противоположную сторону. Потому что у каждого своё мнение на этот счёт. Я не Кейти, и я не знала Кейти. — Ты уверена в том, что она существовала? — Дженни, делать мне больше нечего, как подделывать детский дневник. Она писала такие подробности, о которых даже Тауншенды не знали. И я сейчас говорю не о сексе с Энтони. — Фронто тоже рисовал. — Пейзажи. Ему нравилось рисовать природу. Он оставил свои работы в сожжённой Капелле, а после не притронулся к бумагам и карандашам. Он решил оставить талант в старой общине, тем самым начать новую жизнь в Соборе. — Скажи мне то, что нельзя подделать. Валери вытаскивает из тумбочки дневник: — «Запись № 96. 19 апреля 1991. Сегодня Гелла произнесла своё первое слово. Это было «Мама». Калеб не расстроился. Он надеется на Офелию». Как думаешь, Тауншенды знали о таком? — А почему нет? — «Запись № 133. 2 января 1992. Зимой ночью холодно в доме. Цилла накрывает наших детей медвежьей шкурой. Калеб спит на полу. Нужно утеплять дома». Кейти жила с Баллерами, пока Камилла была маленькой, — поясняет Валери. — Они помогали друг другу. Баллеры фактически заменили девочке родителей. В их доме было три ребёнка, один мужчина и две молодые матери. Невероятная история. Мило читать об их жизни, и в то же время слёзы наворачиваются. Написано очень просто и понятно. Это мог написать ребёнок. Но также это можно выдумать. Женщина-охотник и генерал, их семья. Не знаю. Нужно осмыслять чистым, незатуманенным разумом. — Как тебе ещё доказать, что дневник подлинный? — Дай мне его прочесть. — Нет. Исключено, — наотрез заявляет Валери, и капля бульона падает на пижамные штаны. — Это старая вещь. Я не могу ею рисковать. Испортишь одну страницу, и потеряется весь смысл. — Зачем мне его портить? У меня руки из правильного места растут. Почему она не даёт дневник? Что тут такого? Это же просто тетрадь. — Нет, Дженни. Прости. Я никому не даю дневник Кейти. — Потому что он поддельный. — Не доверяешь тому, что я читаю тебе вслух? — Визуально мне воспринимается лучше, чем аудиально. Валери открывает первую страницу и передаёт дневник: — Читай. Только одну страницу. Обложка с внутренней стороны чистая. Я бы разрисовала. На правой странице чёрный карандаш и детский почерк. Всего три записи. Первая запись. Вступление. Как и говорила Валери. Ничего нового. А вот вторая интереснее. И третья тоже. — Кто такой Джером? — Её лучший друг, — Валери протягивает руку, и я отдаю дневник. Уговор — одна страница. — Просто друг? — А маленькие дети способны любить? Ты забыла? Я упоминала его в парке. Я уже запуталась, кто есть кто. Джером? Наверное, мирный житель. Погонщика я бы запомнила. — Напомни, пожалуйста. — Джером Прадес. Муж Амелии. Отец Лигров. Амелию недолюбливали в Капелле. Джером — лучший друг Кейти. Джером женился на Амелии. Что за любовный треугольник? — Точно. Теперь я поняла, о ком речь. — Ещё вопросы? — грубит Валери. — У вас с Кеннетом какие были отношения? — Я его любила, — ответ с горечью. — Он догадывался. Между нами ничего не было. А я очень хотела. — Ты когда-нибудь была поблизости с Собором? Видела кого-то, кроме Тауншендов? — Я знаю, где Собор, но калитку никогда не открывала. Одной ходить страшно. Сектантов я не видела. Мне и портретов хватает. — Как ты думаешь, кто убил Тауншендов? — Тот, кто разрушил Капеллу Ману. — Горожане? Но зачем? — Потому что Нера и Фронто были не на своей территории. Гарет Шульц позаимствовал закон у Энтони. Город убрал чужаков. — Кого ты хочешь разоблачить? Пастора или мэра? — Если бы Энтони не женился на Кейти, город бы не обвинил его в преступлениях. Если бы Спрингвейл не уничтожил Капеллу, Энтони не создал бы Собор. — Ты хочешь столкнуть их лбами, как двух быков. — А после они сами погубят друг друга. Это не месть Валери. Это не моя война. Это конфликт, который длится тридцать лет и который должен прекратиться, потому что страдают невинные люди. Есть две стороны. Невиновного нет. Оба виноваты. — Ты искореняешь секты, но если секту создал собственноручно город, ты заберёшь и его, — приходит озарение. — Можно победить Собор, но махинации продолжаться. Можно убрать мэра, но секта расширится. Гарет Шульц и Энтони Санторе. Вот главные лица. Главные герои моего репортажа. — Ты видела утром чёрный пикап неподалёку от отеля? — Чёрный пикап? — Валери задумывается. — Что-то не припомню. Я ухожу к себе в комнату. Фрэнк уже заснул. Одиннадцать часов вечера. Я не надиктовала ни одного слова на диктофон. Гарет Шульц и Энтони Санторе. Валери обвиняет обоих. Томас защищает обоих. Правых нет, оба виноваты. И во всей этой истории фигурирует маленькая девочка Кейти. Любовь или болезнь? А Тауншенды брали с собой вещи в отель? Они же собрались ехать в Техас. Томас забрал как вещдоки? А откуда пижама и сменная одежда Валери? У неё же с собой только небольшой рюкзак, а мотоцикл не предназначен для багажника. В рюкзаке две тетрадки. Как туда помещается одежда?