СОБОР. КНИГА I. ☨ ПОСТУЛАТ ЯДОВИТОГО ЯЗЫКА ☨

— Хватит ржать! Подавишься, дурень! — А ты меня спасёшь, солнышко. Слышатся за спиной голоса Кайзера и Медведицы. Вечер наступает быстро, ночь приходит ещё быстрее. Ночь такая длинная, а вечер такой короткий. Как бы я не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Кайзер громко рыгает: — Ой, это было неожиданно, но эффектно. — Папа… — Лира мотает головой. Жанин принесла покрывала, чтобы не сидеть на мокрой траве. Три ведра картошки съедено, но мы с Лирой ни к одной не притронулись, а отец не разрешил дочери кинуть хотя бы один клубень в костёр. Отец не разрешил, но разрешу я. Голод не играет роли, момент играет роль. — Что за реакция? Я думал, ты привыкла к выходкам отца. Две картофелины вот-вот запекутся. Два человека вот-вот поцелуются. Я снимаю очки и кладу рядом с собой. Она сидит слева от меня. Чтобы ноги не сжирал костёр, Лира подтягивает их коленями к подбородку, а голени обнимает руками. Плечом к плечу. Локтем к локтю. Брёвна трещат в пламени. Лира пахнет костром. — Я привыкла, но он ко мне так и не привык. — Он — хороший человек. Конечно, со своими недостатками, но идеальных людей не бывает. Только Присцилла считает его идеальным, несмотря на то, что постоянно ругается на него. Не в этом ли отношения между мужчиной и женщиной? Это ли не любовь? Мои вопросы так и виснут в воздухе, пропахшим костром. Мои вопросы так и остаются не отвеченными. Я вытаскиваю из костра палкой две картофелины. Готово. Пускай немного остынут. — Можно ещё пожарить сало. Только чтобы на кусках было много любовшины. Оно будет зажариваться до углей, а сок течь на чёрный хлеб. Вкусное же не сало, а как раз таки хлеб. Всё дело в хлебе. — Я так наелся мясом и рыбой, — хватаюсь за живот, — что в меня и маленький кусочек сала не влезет. — В другой раз? — Лира кладёт щёку на колено и смотрит на меня. Тихое пламя подсвечивает карие глаза. — Можно, — маленькая искорка прилетает на волнистые волосы Лиры, и мне приходится её снять. — Разожжём костёр для нас двоих, возьмём кусок сала и две буханки чёрного хлеба. В другой раз. Было бы здорово. — Ловлю тебя на слове. Ты мне обещал. Она смотрит на меня и улыбается. Дольше положенного. Дольше, чем все, кто это делал до неё. — Давай есть, а то остынет. — Важна не еда, а момент. Мне легко с ней. Она понимает меня. Она искала одобрение, но нашла в пасторе нечто иное. Я хочу этого и так боюсь. Боюсь оттолкнуть её от себя. Спина затекла. Я беру картофелину и откидываюсь на левый локоть. Правая нога согнута, левая вытянута. — Остыла, — кидаю сожжённую кожуру в костёр. — Надо было держать дольше или болтать меньше, — второй вариант произношу с упрёком. — А у меня горячая. Лира ложится так же, как и я, очищает половину картофелины и протягивает мне. Длинные пальцы и крест на тыльной стороне ладони. Я обхватываю её кисть, а после три пальца и половина картофелины оказываются у меня на языке. Чуть дольше положенного. Чуть ближе, чем остальные. — Важна не еда, а момент, — повторяю её фразу. — У тебя уголёк на бороде. Видимо, от моих рук. И я позволяю ей убрать этот счастливый уголёк. И я позволяю ей коснуться моего лица. Мы запекаем ещё по одной картофелине. Тихая музыка из машины смолкает. — Всё, пиздец, аккумулятор сдох, — голос Кайзера. Время последней песни на сегодня. Я помогаю Лире подняться и надеваю очки. Границы снова возведены. Мы возвращаемся к общинникам за стол. Пустых бутылок становится больше. Тепло сменяется холодом. — Как же я его ненавижу, — плачет Эскулап. — По сей день я его ненавижу! — Альфи, задолбал реветь! — плюётся костями Кайзер. — Крайняя плоть от этого не восстановится. — Побольше поплачет — поменьше поссыт, — Буратто попивет самогон. — Не в его случае, сладкая. Лира съёживается от холода, и я беру её за руку под столом. Она смотрит на отца, пожирающего заячьи кости, на мать, положившую под столом больные ноги на бёдра мужа, на старшую сестру, шепчущуюся с лучшей подругой, на младшую сестру, склонившую голову на плечо мальчика, которому нравится. У каждого кто-то есть. Они все сидят по двое. Птица Лира никому не нужна. — Споёшь мне? Она отпускает мою руку и молча выходит из-за стола. Никто не обращает на неё внимания. Кальд бросает взгляд на будущую невесту. Да, они должны быть вместе, и это будет правильно. Я сажусь нога на ногу и вытягиваю руку на спинку скамьи. Офелия Баллер встаёт немного поодаль от стола и смотрит в сторону кладбища. Кальд Санторе закрывает глаза. Он знает, что Лира сейчас запоёт. Я смотрю на неё и жду, когда послышится волшебный голос.

В залах пустых, где уж нет королей,

Дженни танцует во сне.

Призраки тех, кого вновь обрела,

Кто любил её всех сильней.

Те, кто оставил её так давно,

Чьих было не вспомнить имён,

Кружили с ней в танце на старых камнях,

Превращая печаль в сладкий сон.

И она не хотела уйти,

Никогда не хотела уйти.

Она не хотела уйти.

Она не хотела уйти.

Она прекрасна, но Лира никогда не будет моей. Никто не аплодирует, а у меня не поднимаются руки. Все знают, что Лира чудесно поёт, но таланта никто не видит. Кальд встаёт с места и, еле держась на ногах, не оборачиваясь на Лиру, хлопает вывернутыми ладошками. Они должны быть вместе. Лира проходит мимо Кальда, смущаясь, и возвращается ко мне: — Почему у тебя такие руки холодные? — она берёт меня за руку под столом. — Кровь неправильно двигается по телу. Твоё пение было изумительным, Фиелька. — Понравилось? Как может не нравится пение девушки, что так нравится мне? — Что ж, спасибо за вечер, — Камилла встаёт из-за стола. — Уже поздно, да и я как-то устала. Всем спокойной ночи. — Спокойной ночи, — желаю я дочери, но ответ не слышу. — Сладких снов, Киса, — говорит Кайзер. — Больше не пей, — крестница подмигивает крёстному. — Кто пьёт? Я пью? Я вообще трезвый! — он лезет ложкой в банку с вареньем. — Благослови меня, — шепчет Лира на ухо. — Ты уходишь? Ещё есть время. — Мне нужно подготовиться. — Ты и так прекрасна. — Мне нужно быть другой, Энтони. Я кручу браслет на правом запястье и зажимаю пальцами перевёрнутый крест: — Тебе посвящаю все мои труды и старания, чтобы они послужили для блага и спасения моих ближних. Через Лоррейну, Богиню нашу. Аминь. Лира уходит, и больше я её сегодня не увижу. Дженни. Журналистку зовут Дженни.