"Жизель" майора Трофимова

без разделенья,

Как все другие, эта страсть — мертва.

М.Кузмин.

      Выйдя после спектакля на улицу, Николай едва не вздрогнул: у служебного подъезда стояла черная машина. Работники театра пробегали мимо, внимательно глядя себе под ноги. У машины стоял и курил человек в плаще. Николай не сразу узнал его и успел испугаться нового ареста: у майора была невзрачная внешность, удобная, должно быть, в его профессии. Товарищ Трофимов небрежно выкинул окурок и открыл перед ним дверь. Сощурил свои светлые, почти желтые, волчьи глаза — и все это молча. Однажды Николай бегал на лыжах на Кавголовском озере и наткнулся на волка. Это был средних размеров зверь с подпалинами и жуткими янтарными глазами. Животный ужас помог тогда Николаю убежать, несмотря на усталость и трудный подъем через лес. Сейчас, с этим матерым чекистом он чувствовал в себе ту же овечью душонку, почти желающую подчиниться зверю, шепчущую, что этот — твой, теперь не уйти, задерет, вырвет горло, вылакает твою парную кровь, он уже слышит биение твоего сердца, чует твой запах, он всегда будет идти по твоему следу…       Трофимов странно, без удивления посмотрел на цветы в руках Николая, молча протянул папиросу, щелкнул крышкой дорогой зажигалки и даже заслонил ладонью от ветра огонек, почти касаясь его лица черной перчаткой.       — А труппа годами гадает, кто присылает букеты артистам, а не артисткам, — сказал Николай. — Так вы любитель балета, товарищ Трофимов?       — Скромный поклонник. Но взгляд его скромен не был. Зверь внутри майора уже облизывался на Николая, как на кусок мяса.       — И что же, по-вашему, мне лучше всего удается?       — Принцы, — не задумываясь ответил Трофимов. — Альберт. Зигфрид, Дезире, Щелкунчик, — и взгляд его стал чуть отрешенным и даже как будто мечтательным.       Николай хмыкнул и затянулся папиросой. Остаток поездки прошел в молчании. Сестра и мать были в восторге от фиалок.       В следующий раз они увиделись дней через десять. Репетиция прошла плохо, артисты шушукались и не могли собраться: вывесили график спектаклей на февраль. Николай и Галя были в первом составе, но другие солисты, Алексей и Оля, оказались задействованы в большем количестве спектаклей. После убийства Кирова в театре назревали перемены, но какие точно, было неясно. Галя была обижена до слез. Она шепотом сказала Николаю, что Сергея Мироновича убил муж «этой женщины» — из ревности. Галя долго пользовалась благосклонностью товарища Кирова, а «этой женщиной» была Мильда Драуле; и добрая половина женской части труппы ревновала к ней Кирова. Театр погрузился в бабьи дрязги и сплетни. Кто-то даже говорил, что театр назовут именем Кирова. Николай усмехался: если Сталин назовёт Ленинградский театр оперы и балета Кировским, он будет дважды прав — и политически, и по существу.       Трофимов уже привычно распахнул перед ним дверь машины и дал прикурить.       — Трудное время? — немного натянуто поинтересовался он.       — Вы наблюдательны, — кивнул Николай. — У вас тоже.       Выглядел Трофимов хуже, чем в прошлый раз: посерел лицом, выглядел измотанным: работает, сволочь, без продыху.       — Я, Николай Михайлович, многое о вас могу сказать, только по одному вашему Альберту.       — Неужели?       Трофимов кивнул:       — Первые полгода после того, как стали солистом, вы были вне себя от радости, вы были работоспособны, как никогда, жили одним танцем, горы были готовы свернуть и очень боялись ошибиться. Потом это прошло. Вы стали увереннее. Вы любовались собой и красовались перед публикой. Это было… прекрасно, — Трофимов прикрыл глаза и затянулся папиросой.       — Вы бредите, — поморщился Николай.       — А потом вы влюбились. Сильно, страстно и взаимно. В феврале тридцать первого, да? А вы говорите — брежу. Это не по службе, не пугайтесь, имени я не знаю, но осенью случился какой-то разлад, и вы страдали. С вами так раньше не поступали? Вы были растеряны и несчастны. А потом смирились. И эта боль не прошла. Тогда наконец второй акт стал у вас по-настоящему гениален.       — Хватит, — Николай, ничего не видя, уставился окно. Ему было мерзко до тошноты.       — Как скажете, — миролюбиво согласился Трофимов.       В конце декабря танцевали премьеру этого сезона — «Бахчисарайский фонтан». После поклона Николаю шепнули:       — Там твой чекист опять пришел…       Николай поморщился: можно было не спрашивать, почему постороннего пустили за сцену. Он кивнул майору, тот оттеснил его от остальных артистов, мгновенно став в два раза больше. В грим-уборной Трофимов вальяжно расселся на колченогом стуле, закурил, не спрашивая разрешения, и не сводил глаз с Николая, пока он стирал грим.       — Прекрасный Вацлав снова убит? — наконец спросил он.       — Вы не видели? — Николай старался выглядеть как можно более непринужденным.       — Не успел к началу, — в голосе его было сожаление, но нельзя было понять, искреннее ли.       Помедлив, Николай спросил:       — Видели кинокартину «Чапаев»?       — Хотите пригласить меня в кино?       Николай вздохнул и прикрыл глаза:       — Говорят, ее в «Сатурне» крутят каждый день и некоторые ходят, надеясь, что Чапаев выплывет.       — Понял, понял, простите, — примирительно сказал Трофимов, подавая Николаю его ботинки.       Теперь Трофимов больше бесил его, чем пугал. Его самодовольство, его уверенность в том, что он хозяин положения, выводили Николая из себя. Это было плохо: потеряв чувство опасности, он рисковал раздразнить зверя. С другой стороны, и раздразнить было бы интересно. И заставить его лизать себе руки — ведь и это возможно? Трофимов вытащил его из НКВД, зачем-то же спас — Николай старался не думать об этом, ему просто хотелось посмотреть, что будет.       — В театре меня считают сексотом*, — выплюнул он уже в машине.       — Сожалею, — беспечно отозвался Трофимов.       — Не о чем, — зло сказал Николай.       Не велика потеря в самом деле: атмосфера в коллективе была нездоровой и без этого, а теперь ему выделили отдельную грим-уборную и подправили в его пользу график спектаклей.       — Я сегодня без цветов, — сказал Трофимов. — Зато вот, — и протянул увесистый бумажный пакет.       Николай заглянул: палка колбасы, армянский коньяк, несколько мандаринов, банка черной икры… Он почувствовал, что нечто, тщательно сдерживаемое с первого дня знакомства с Трофимовым, неудержимо рвется через ненадежную плотину показного безразличия:       — Надеетесь, что я за банку икры раздвину ноги? — прошипел он.       Трофимов сыто ухмыльнулся, наклонился к уху и прошептал:       — Думаю, ты раздвинешь ноги, потому что течешь, как сучка.       Николай думал, что Трофимов положит ему руку в пах, но тот только скалился по-волчьи: знал откуда-то, подонок, что стояло у Николая, как у подростка. Николай тяжело дышал, переживая унизительную минуту. Когда доехали до дома, он уже взял себя в руки и со всем возможным высокомерием и небрежностью приказал, кивая на шофера:       — Отпустите его.       Трофимов выглядел заинтригованным. В квартиру поднялись молча.       — Семья на даче у знакомых в эти выходные — объяснил Николай. — Наберите мне ванну и займитесь закусками.       Ноздри Трофимова дрогнули, будто учуяв добычу. Николай колебался, не закрыть ли дверь на защелку. Не закрыл. Трофимова это не остановит, а с домашними по поводу выломанного шпингалета объясняться не хотелось. Он медлил, чувствовал гадкое стеснение и надеялся, что Трофимов в чужой квартире стеснен еще сильнее.       Выйдя, Николай не успел выключить свет в ванной, как Трофимов прижал его к стене.       — Извини, — прошептал, — заждался.       От него пахло мандаринами и коньяком. Он крепко ухватил Николая за талию, поцеловал висок, щеку. Губы Николай подставил сам. Трофимов не торопился: ласково сжимал его бока под халатом, целовал деликатно, почти сухо, только чуть-чуть прикусывая губу зубами. Голова слегка закружилась. Николай притянул его за затылок, другую руку положил на бедро, прижался, чувствуя стояк. Трофимов нехорошо ухмыльнулся: понял, гад, что у него это не впервые, что обжимался Николай уже с мужиками. Николай оттолкнул его, ожидая комментариев, но Трофимов только часто дышал, и лицо его как-то обмякло и как будто подобрело. Мокрые ноги мерзли, и Николай кивнул в сторону спальни.       — Я устал, вам придется сделать все самому, — предупредил он, принимая бокал коньяка.       Внутри у него что-то дрожало, как в ознобе, но он старался двигаться и говорить как можно вальяжнее.       — Прекрасно, — улыбнулся Трофимов. — Еще пожелания?       — Массаж умеете?       — Постараюсь. И прекрати выкать. Меня Василь зовут.       Николай вдоволь накомандовался, заставив Трофимова как следует размять ему мышцы ног и натруженные стопы. Пальцы Трофимова оказались сильными и умными, и было похоже, что происходящее ему нравилось. Николай уже начинал засыпать, когда майор вдруг вздернул его на колени и вцепился обеими руками в ягодицы. Раздвинул их в стороны, погладил и вдруг сильно шлепнул одновременно по обеим.       — Стоять! — прикрикнул он, когда колени Николая дрогнули от удара. — Ебушки-воробышки! Ты тут волосы бреешь? Занятно!       Было невыносимо, до горящих щёк, стыдно. Но едва ли от майора укрылось, что Николай начал возбуждаться от его действий. Он несильно надавил на анус, обвел пальцем по кругу, хмыкнул и отошел куда-то.       — Не зажимайся.       Одним движением он ввел скользкий палец. Ощущения были тягостными. «Если обделаюсь, — подумал Николай, — убьёт», — и вдруг захотелось сделать этому человеку грязно и мерзко. Трофимов имел его резкими движениями, а другой рукой, похоже, дрочил себе. «Надо же, ногти состриг», — думал Николай, чтобы отвлечься. Неожиданно он заметил, что двигается в такт, монотонность движений зачаровала. Выматеревшись в подушку, он опустился животом на постель и согнул колени.       — Сучка ты блудливая, Николаша. Нравится, когда тебя ебут?       В голосе Трофимова не было ехидства, и даже его грубые слова звучали как-то не обидно, но Николай в ответ мог только протяжно выдыхать в подушку.       — Руки назад и разведи ягодицы, чтобы я видел, — приказал Трофимов сиплым голосом.       Николай подчинился. Трофимов иногда убирал пальцы и прижимался к нему горячим ртом, облизывал и слегка кусал, а потом возвращался, и все продолжалось.       Он отогнул его член вниз так, что нельзя было тереться о постель, несколько раз лизнул самую головку и стал яростнее драть его пальцами.       — Сможешь так, Николаша? — тяжело дыша, спросил он, — Как девочка?       — Иди ты, — глухо отозвался Николай, чувствуя, что вот-вот его накроет.       На несколько минут он забылся. Трофимов навалился на него и спустил на поясницу, шепча:       — Обязательно, мой хороший, позже.       Кое-как обтерлись простынями и развалились, пытаясь отдышаться.       — Папиросу дай, — сказал Николай. — И брейся в следующий раз. Исцарапал меня щетиной своей везде.       — В следующий раз?       Трофимов взглянул удивленно, но встал, открыл форточку, прикурил ему папиросу, принес банку для окурков и лёг снова. Зад зудел, тело устало и блаженно таяло, и даже новые запахи умиротворяли.       — Эй, не засыпай, — позвал его Трофимов. — Иди смой с себя, а я перестелю.       Стоило бы выгнать эту гниду чекистскую, даже побить, пожалуй, стоило бы попытаться. Николай теперь был уверен, что ему бы это сошло с рук. Но отчего-то не хотелось. Вернувшись в комнату, он уже знал, что сделал свой выбор, и спрашивал себя, было ли это малодушием или искренним желанием.       Он целовал кого-то в полусне, и ему было хорошо. Тьма, тепло одеяла, тишина спальни, чужое тепло давали давно забытое ощущение если не защищенности, то хотя бы уюта. Можно было притвориться спящим и не помнить, кто именно был этот ласковый любовник. Когда его перевернули лицом вниз, он был уже перевозбужден.       — Дашь? — спросил шепотом Трофимов.       Николай промолчал. Ему подсунули под бедра подушку. Одной рукой Трофимов держался за его упавший член, другой помогал себе входить. Получалось плохо, Трофимов ругался сквозь зубы, а когда все-таки протолкнулся, боль прострелила от ануса до, казалось, самых мозгов. Это было похоже на какой-то антиоргазм; его тело, привыкшее к мышечной боли, отреагировало странно: он знал, что нужно расслабиться, но сжимался все больше, смутно желая продлить эту агонию. Трофимов, как будто поняв, в чем дело, не стал пережидать, а начал немедленно двигаться, вжимая голову хрипящего Николая в подушку. Когда первое неистовство закончилось, его отпустили.       — Боже, блядь… — шептал Николай, утирая наволочкой слезы, сопли и даже слюни.       — Тихо-тихо, Николаша, сейчас будет хорошо, — уговаривал его Трофимов, целуя шею и плечи.       Это было почти невыносимо долго, хотя, скорее всего, длилось несколько минут. Трофимов его совсем заездил, ебя то медленно, то быстро, подразнивая член и шепча что-то невразумительно-скабрезное. Наконец Николай вырвался и перевернул его на спину, яростно и зло, больше всего на свете желая спустить и перегрызть майору горло. Трофимов больно выкручивал ему соски, хватал, как когтями, за бедра и ягодицы, а когда Николай кончил и расслабленно лег на него грудью, почти вытряс из него душу, и это было так хорошо, как никогда ни с кем не было.       — Копыта свои подвинь, — проворчал Николай, а в следующую минуту проснулся совершенно один. Даже оставалось время до классов, и он успел принять душ и позавтракать вареными яйцами с икрой.       На классе он с оторопью понял, что все еще чувствует в себе член Трофимова и что ему это нравится. А когда на grand jeté внутри что-то прострелило болью, ему пришлось отойти и отвернуться от коллег, чтобы скрыть эрекцию.       Трофимов больше не объявлялся, и Николай, чувствуя и облегчение, и разочарование, решил, что расплатился за свое спасение.       Это случилось одиннадцатого января. Трофимов после спектакля заявился к нему в грим-уборную, резкий и злой. Запер дверь и резко развернул стул, на котором сидел Николай. Ножки с неприятным звуком проехались по полу. Трофимов уселся прямо на пол.       — Подожди, хоть в душ схожу, я же потный весь, — попытался сбежать Николай, но не сумел.       — Так даже лучше, — оскалился Трофимов, стягивая с него трико.       «Не порвал бы,» — успел только подумать Николай.       Трофимов втянул в рот его член и несколькими энергичными движениями добился возбуждения. Потом он замедлился. Поласкал в горсти мошонку, оттянул крайнюю плоть, облизал круговым движением и повторил то же большим пальцем. Николай дернулся: ладони у Трофимова нежными не были. «Он же палач. Он же этими вот руками…» — пронеслось у него в голове.       — Нравится? — усмехнулся Трофимов. — Ты только не шуми, пожалуйста.       Пристальный взгляд Трофимова нервировал, и Николай потянул его голову к члену. Трофимов принялся с революционным энтузиазмом, старался взять поглубже, что-то делал языком, пальцами впивался в бедра, — и Николай отдался этим ощущениям, уже не думая о поте, о потекшем гриме. Если Трофимову нравится, то и пусть. Николай покрепче ухватил его за волосы и несколько раз толкнулся, вызвав кашель и слезы, которые смазал большим пальцем. У Трофимова были красивые черты лица.       — Не кусайся! — хотелось, чтобы это прозвучало строго, но не вышло, дыхания не хватило.       Он был уже близок, когда Трофимов вдруг вывернулся, отпрянул и, прислонившись к стене, утер лицо прямо рукавом. От возмущения у Николая не нашлось слов. Он хотел отдышаться и продолжить переодеваться; просить этого ублюдка он, конечно, ни о чем не будет.       — Неплохо, а? — спросил Трофимов. — Ты куда? Сиди, мы еще не кончили.       Он огляделся, подобрал забытые кем-то «наушники» — головной убор с перьями. Наверное, забыла какая-то из артисток после последнего «Лебединого озера».       — Ох, какая штучка, — улыбнулся Трофимов и провел перьями по промежности к головке. — Лебяжий пух? Или это страус? Нравится? — и он снова принялся облизывать его. — Тьфу, линяет.       Он отплевался от пуха и продолжил щекотать. Глаза Трофимова довольно блестели, и было понятно, что дай ему волю, он бы продолжал так долго. Но Николай, взвинченный и нервный после выступления, не дал ему такого удовольствия. Он злорадно размазал сперму по губам Трофимова, небрежно кинул ему одно из полотенец и наклонился к зеркалу, чтобы стереть остатки грима.       — Ебливое же ты создание, майор, — неприязненно бросил он. — До койки дотерпеть не можешь.       — Сам-то… Задом вертишь… Как блядь вокзальная.       Трофимов обнял его со спины и прижался пахом к ягодицам. Николай резко двинул локтем назад, услышал болезненный вздох и приготовился к ответному удару. Но Трофимов только развернул его лицом к себе, удерживая руки и не давая драться.       — Все-все, молчу, — будто запыхавшись, прошептал он и полез целоваться. — Гордый мой… горячий… прекрасный…       Николаю стало досадно. Никакой близости больше не хотелось и он с силой отпихнул Трофимова:       — Да дай же ты мне переодеться.       Трофимов больше не лез, сидел и сверкал глазами.       — Какая же ты ледяная сучка, Николаша, — сказал он наконец, закуривая. — Снежная моя, блядь, королева.       Николай молча стаскивал с себя куртку от костюма, решив просто обтереться полотенцем, а как следует помыться дома.       — Насчет койки. Спасибо за предложение, — сказал Трофимов, вернув себе самообладание. — Но принять я его не могу. Очень занят.       Трофимов был зол и откровенно издевался. Он встал, с неприятным взглядом провел тыльной стороной ладони по щеке Николая и ушел.       Николай зарычал в бессильной ярости и швырнул одну из расчесок в стену. Пытаясь успокоиться, он до мяса состриг себе ногти. Он презирал себя за слабость и трусость, за то, что ухватился за покровительство. За полученные в этом сезоне роли и спектакли. За то, что повелся на обожание, на эту больную чекистскую любовь. За то, что захотел власти. За пошлую стереотипность их пары: яркий, легкомысленный артист и его сдержанный до мрачности покровитель — стоило признаться, что такой расклад амплуа возбуждал его, и за это он себя тоже ненавидел. «Нет, товарищ майор, — сказал он себе. — Если вы хотели яркокрылую райскую птичку, вы прогадали. Мне нечем потешить ваше тщеславие.» Ему очень хотелось, чтобы этот приступ уязвленного самолюбия означал, что у него хватит гордости и смелости послать Трофимова куда подальше. Если бы они в следующий раз встретились в театре, возможно, так бы и случилось. Но вышло иначе.       Николай потянул плечо на утренней репетиции. Чтобы не рисковать безопасностью Гали на поддержках, вечером на спектакле его заменил Алексей. В 19.30 раздался звонок в дверь, открыла мать. Услышав ее взволнованный голос и грубоватые окрики, Николай вышел в коридор и увидел там Трофимова. Его лицо вмиг изменило выражение с сердитого на притворно сердитое, кажется, даже промелькнуло облегчение:       — Вижу, товарищ Швецов вполне здоров, чтобы проехать со мной.       — Николенька! — воскликнула мать.       — Мама, все в порядке, — постарался он ее успокоить. — Я вернусь через несколько часов.       — Но он нездоров! — заявила мать Трофимову.       — Я вполне могу сделать то, что от меня требуется. Мама, не беспокойся…       Больших хлопот стоило убедить ее, что это не арест и что собирать ему с собой ничего не надо. Кажется, не поверила.       — Я вам этого не прощу, — спокойно сказал он Трофимову на лестнице.       Глядя на майора, можно было подумать, что он чувствует себя виноватым.       — Николенька… — вдруг позвал он.       Николай оглянулся:       — Что?       — Нет, ничего, — рассеянно ответил Трофимов, и они вышли на улицу.       Трофимов вел сам, привез в Пески, они молча вошли в парадную. На третьем этаже Трофимов остановился перед опечатанной квартирой, сорвал печать, отпер ее и вошел.       — Чего ты ждешь? Николай стоял на площадке, совершенно оторопев.       — Где жильцы? — спросил он, повыразительнее округлив глаза.       — Их нет дома, — развязно ухмыльнулся Трофимов.       В бога Николай не верил, а вот в дьявола почти уверовал. Как низко он еще падет из-за чертова майора? Николай шагнул в квартиру. В прихожей был порядок, только на натоптанном полу лежали зонт и театральная сумочка, расшитая бисером. Николай замешкался у большого зеркального трюмо в тяжелой раме.       Он не хотел проходить дальше, ожидая, что увидит следы обыска.       — Нравится? — Трофимов зашел ему за спину, их взгляды встретились в темном зеркале. Свет не зажигали.       — Понравится, — уверил Трофимов и обхватил его рукой за талию, а ладонью другой — за горло. — Стерпится, слюбится.       — У меня травмировано плечо, — быстро предупредил Николай, помня о любви Трофимова к балету: не станет же он усугублять.       — Хорошо, что предупредил.       Трофимов поглаживал его, касаясь совсем легко, почти нежно, ткнулся носом в лопатку и сказал:       — Объявили, что артист заболел, я бог весть, что подумал, кинулся к тебе…       — Думал, я не выдержал позора и наложил на себя руки? — поддел Николай. — Увы!       Меланхоличную нежность Трофимова как рукой сняло. Он сдавил пятерней горло, с прищуром глядя в глаза через зеркало, а потом стал резко расстегивать его ремень и брюки.       — Ты примешь меня. Полностью. Сейчас, — заявил он, наклоняя его над бюро.       Из-за болевшего плеча Николай мог упираться только одной рукой, лишаясь всех преимуществ в этой борьбе.       — Нет!       — Пидора ответ.       — Пусти. Василий! Я не шучу.       — Я тоже.       Он сдернул его брюки до колен и быстро стал смазывать. Ну хоть вазелина не пожалел, на том спасибо.       — Сам, — приказал Трофимов, пристраиваясь сзади и ощутимо потянув его за мошонку на себя. — Вот так, хороший мой, молодец.       Трофимов замер, обнял его обеими руками, несколько раз быстро поцеловал в спину, шепча:       — Вот и хорошо, вот и умница. Расслабься теперь. Я о тебе позабочусь.       Обычно Николай был чувствителен к прикосновениям и любил нежности, но в последнее время хотелось посильнее, до боли, и эта боль вызывала сильнейшее удовольствие. Он отгонял мысль о том, что это в нем было всегда, и Трофимов только смог раскрыть это. Еще лучше и еще страшнее была внутренняя сторона их отношений. Николаю не случалось быть пассивным орудием чужого наслаждения, а оказалось, что это лучше всего. Недостаточная мужественность собственных вкусов удивляла, но узнавать себя было страшно интересно. Именно так: и страшно, и интересно. Он покривил бы душой, сказав, что им не было хорошо в постели. Каждый раз это было целое приключение, захватывающее, опасное, открывающее что-то новое и требующее преодоления. И не нужно было объяснять всю эту сложность желаний: Василий сам нащупал и пробудил в нем все это и, вероятно, знал, что делал.       — Что тебе в этом больше всего нравится? — спросил Николай, ловя в зеркале взгляд Трофимова, когда все закончилось.       Трофимов задумался и ответил:       — Твое лицо. И еще эта маленькая игра, которую ты каждый раз затеваешь.       Действительно: во время близости Трофимов всегда пристально на него смотрел. Он, кажется, даже во время поцелуев жутко не закрывал глаза.       — А ты думал, как я отвечу? — спросил он. — Власть? Боль, страх?       — Да, так и думал, — сказал Николай и отвернулся.       — Пойдем чайку попьем, — Трофимов отстранился, обтерся носовым платком, застегнулся и ушел.       На кухне было чисто и убрано.       Только на столе стояла половина засохшего ягодного пирога. Трофимов поставил чайник, легко нашел чай и заварник, прикурил от конфорки и сказал:       — Я в людях разбираюсь лучше тебя, Николенька. Служба такая. А ты весь в себе, ты артист, тебе положено. Но мне приятен твой вопрос. Не ожидал, что ты заинтересуешься.       Николай молчал, досадуя: и зачем ему было спрашивать? Трофимов продолжал:       — Мне нравится, как твое лицо становится бездумным, нравится, как эмоции, которые я в тебе пробуждаю, отображаются на твоем лице. Как у Фета, помнишь? «Ряд волшебных изменений милого лица». Кстати, страха никогда нет, можешь не обманывать, — он потушил окурок и снял чайник.       — Ты насилуешь меня, — тихо сказал Николай в спину Трофимову.       — Мм, — протянул Трофимов. — И поэтому ты кончаешь по три раза за вечер?       — Это было всего раз, — зло прошептал Николай.       — Прости, — Трофимов обернулся с улыбкой, которую можно было бы назвать нежной. — Немного преувеличил свои заслуги. Беру комсомольское обязательство перевыполнить план!       — Иди ты! — отмахнулся Николай.       — Тебе с сахаром? — спросил Трофимов. — Ах, да, режим, прости, — он поставил перед ним чашку и продолжил. — Расскажи мне, как я тебя насилую и почему у тебя встает, когда тебе говорят всякие гадости?       — Отстань!       Трофимов зашел ему за спину и зашептал около уха:        — Что, уже? Видишь? Хочешь, чтобы я растянул твою дырку так, чтобы она не закрывалась, да, милый мой? Хочешь, чтобы я ебал тебя, пока ты не потеряешь сознание? И не остановился бы, даже когда ты отключишься? Я могу. Хочешь?       — Иди нахуй! — Николай попытался встать и уйти, но Трофимов удержал его за здоровое плечо и весело откликнулся:       — Это я тоже с радостью. Хочешь мой рот или жопу? Отомстишь, так сказать, за поруганную честь.       Николай в бешенстве вырвался, опрокинув чашку. До нее, конечно, уже никому не было дела.              Изменилось ли что-то после того раза или действительно стерпелось и слюбилось, но Трофимов перестал тяготить, напротив, его присутствие придавало существованию какой-то вкус, ощущение чего-то захватывающего, настоящего.       Летом ездили в Сестрорецк, бродили по бору, прятались от ветра среди дюн, в длинные ночные сумерки сидели у костерка, жарили хлеб и молча смотрели на залив. Трофимов клал голову ему на колени, и Николай перебирал пальцами его волосы, жесткие и влажные от купания. Лицо Трофимова смягчалось, становилось каким-то беззащитным и даже красивым. Бывало ужинали в ресторане гостиницы «Интурист», там же и оставались ночевать, в смежных номерах. Дома уже давно поняли, что у Николая роман, но деликатно не спрашивали. В театре Трофимов по-прежнему старался не пропускать ни спектакля, к нему привыкли: без вопросов пускали в директорскую ложу и в гримерку Николая.       Двадцать пятого декабря он пришел какой-то особенный, задумчивый и улыбчивый, не лез с грубоватыми ласками, не язвил. Его лицо, непривычное к улыбке, выглядело диковато. Николай переодевался и ждал. Молчать с Трофимовым было удобно, а стеснительностью Николай не страдал. Он повернулся полубоком и поставил ногу на стул, стягивая трико и зная, что Трофимов не отрывает от него взгляда.       — Я увидел тебя под Рождество, — вдруг сказал Трофимов с мягкой улыбкой. — Увидел и смертельно влюбился. В двадцать восьмом. Ты танцевал Щелкунчика. Такой вот подарок. Жаль, теперь на Рождество не дают «Щелкунчика».       — Смертельно? Не сильно ли сказано? — удивился Николай.       — А что, по-твоему, то, что происходит со мной, нормально?       — Нет, — покачал головой Николай, — Это чертовски ненормально.       — Только не делай из меня демона. «Дух беспокойный, дух изгнанья»… Знаешь, в Японии поклонники артистов кабуки отрезали себе пальцы и кидали на сцену, чтобы показать, что они готовы на любые жертвы. Даже если это легенда или такой был один... Мне кажется, я понимаю.       — Теперь и Рождества-то нет, — невпопад заметил Николай.       — Ну, поедем, отметим годовщину знакомства? — предложил Трофимов.       — Не могу, меня ждут дома. Правда ждут, — Николай с неудовольствием понял, что чувствует жалость. Сегодня Рождество, и Василий будет один, хотя, конечно, предпочел бы быть с ним. Николай спросил себя, с кем бы он хотел быть сегодня: с семьей или с ним — вопрос оказался не так прост.       — Пойдем, довезу тебя, — вздохнул Трофимов, выходя из гримерки.       Он был не похож на себя. Николай ожидал вспышки гнева, приказов, насилия, но не этой почти печальной задумчивости.       — Держи шапку! — крикнул ему Трофимов. — Там метель!       Они добежали до машины и сели. На лобовом стекле намело приличный слой снега, и пока водитель его сметал, Трофимов поцеловал его мокрую от снега ладонь и улыбнулся:       — Совершенен, как и всегда.       Николай не понял, говорит ли он о сегодняшнем спектакле или лично о нем.       Он больше не испытывал самодовольного желания «приручить зверя», сидящего в Трофимове. Ему хотелось узнать самого Трофимова, бешеного, страшного в своих противоречиях. У Николая была дружная и любящая семья, и он совершенно точно умел чувствовать, когда его любят по-настоящему, а когда это просто лесть или похоть. У Василия было пусть нездорово, изломанно, но по-настоящему. О его профессии Николай предпочитал не думать. Так и жил, зажмурившись. Пил люминал. Было страшно, но как захватывающе. Он теперь все чаще думал, что страсть Василия к нему — от бога она или от дьявола — больше самого Василия, сильнее человеческих сил. Эта ее сверхчеловеческая сущность пугала, конечно, иногда очень сильно пугала, — но не позволяла отказаться от нее.       — Подожди, у меня есть кое-что, — сказал Трофимов, когда доехали, и вышел из машины.       Шофер открыл багажник и вытащил оттуда длинный сверток из мешковины, обвязанный веревкой.       — Что это? — в свете фонаря над подъездом было не разглядеть.       — А вы читайте советские газеты, товарищ Швецов, — усмехнулся Трофимов. — Вот в «Правде» призывают организовать к Новому году детям хорошую елку, а у вас сестра, сколько ей? Пять, шесть? Вот и берите елку ребенку, конфет повесьте, подарки положите. Да бери, не бойся, теперь можно, — Трофимов окончательно развесился, сунул ему в руки елку и умчался на служебной «марусе» в ночь и метель.       Из пикантной приправы Трофимов постепенно стал частью жизни. Не приелся, нет, не стал предсказуемым, но однажды Николай понял, что Василий ему необходим. С ним спокойнее и правильнее, в голову не лезут дурные мысли и не крутятся там без остановки. С ним просто было хорошо. Ну или непросто, но хорошо. И об остальном не думалось и не хотелось.       Однажды, в тридцать седьмом, Трофимов привез его на ведомственную дачу в Парголово. В стекло веранды скреблась мокрая черемуха, и ее запах навевал тоску и мысли о несвоевременной смерти.       Дача была не топлена с осени, и Трофимов, разобравшись наконец с печью, нашел Николая меланхолично дремлющим над книжкой под шум дождя.       — Что читаешь?       Николай показал белую обложку с синими буквами: «Форель разбивает лёд».       — Нравится?       — Не знаю, странная, — пожал плечами он, не понимая, знает Трофимов эту книгу или нет. — Тебе бы понравилось. Как ее вообще издали? Ты не помогал?       — Там есть покровители помогущественнее, — загадочно улыбнулся Трофимов. — Сейчас будет чай с малиновым вареньем, согреешься.       — Я думал, ты, как всегда, галантно предложишь свою помощь.       — Ты хочешь? — приподнял брови Трофимов.       Николай отложил книгу и устроился в кресле поудобнее. Трофимов уселся прямо на пол, на полосатый деревенский половичок и снимал с него штаны, деликатно стараясь не касаться голой кожи холодными руками. Николай закрыл глаза и откинул голову. Руки нащупали линию уха, горячую шею, воротник рубашки. Пахло сыростью, печью и — пронзительно — черемухой. Под окном из водостока в жестяное ведро лилась вода: Трофимову было лень идти к колодцу. Василий делал это хорошо и мог так долго. Приятно было никуда не торопиться, ни на кого не оглядываться и не пытаться быть тихим.       — «Последний стыд и полное блаженство», — вспомнил Николай.       — М? — откликнулся Василий.       Николай открыл глаза и непроизвольно отшатнулся: лицо Василия было в красных потеках.       — Это варенье! — рассмеялся он, хватая Николая за колено. — Ну что ты дергаешься, дурашка? Варенье же, говорю.       — Тьфу ты, черт. Нет, не надо больше, уйди. Отмой меня, — он отталкивал смеющегося Василия, пытаясь найти полотенце, салфетку, что угодно, чтобы стереть с себя липкое.       Опустили шторы, включили свет, решили поставить самовар. Николай вернул книгу на полку в мрачном кабинете.       — Поищи там «Правду» что ли для растопки! — крикнул ему Трофимов.       — Ну хоть что-то в тебе проснулось человеческое, — хмыкнул Николай.       Он посмотрел на полках, в столе, но газет не нашел. Только писчую бумагу под пресс-папье из змеевика.       — Оно никогда не спит в твоем присутствии, — Трофимов подкрался неслышно, даже половица не скрипнула. — У меня на тебя всегда стоит, ты же знаешь. Все, не ищи, я так растопил.       — Врешь.       — Проверь.       Да что там проверять, после варенья и так было все ясно.       — Даже если преувеличиваю… — продолжал Трофимов. — Плоть слаба. А так бы всегда стояло. Вот построим коммунизм, тогда у всех всегда будет стоять.       — В жопу засунь этот свой коммунизм, — огрызнулся Николай.       — А ты, Николенька, поаккуратней, — Трофимов опасно тянул гласные, уже совершенно явно наслаждаясь игрой. — А то я ведь могу…       Взгляд его вдруг остановился на письменном столе. Рядом с пресс-папье стоял маленький фарфоровый бюстик Ленина. Трофимов задумчиво взял его и повертел в руках.       — Нет! — Николай понадеялся, что не выдал ни испуга, ни лишнего волнения.       — Коммунизм. В жопу. Гениально, — в полумраке Трофимов выглядел совершенно помешанным. — Ложись на стол. Нет, на спину.       Стол был хороший, еще царских времен, покрытый какой-то синей тканью для удобства пишущего.       — Ноги согни и обхвати себя под коленями, — Трофимов снял с него только ботинки, брюки и трусы; даже носки оставил, видимо, не желая слишком заморозить. — Приятно иметь в любовниках артиста балета. Всяко-то тебя изогнуть можно. Страшно?       — Нет. Волнительно, — это должно было звучать как шутка, скрывающая его ожидание и отвращение.       — Ты мой хороший.       Василий долго целовал и облизывал его, усыплял ласками и неожиданно кусал, смеясь над вскриками. Но бюст был слишком большой и твердый, Николай кусал губы, но все-таки издавал противные страдальческие звуки, и темнота была недостаточной, чтобы скрыть его гримасу.       — Расслабься, попробуй его вытолкнуть и медленно выдыхай. Вот… и… все…       Василию все-таки пришлось применить грубую силу, и Николай тяжело дышал ртом, весь мокрый от пота, чувствуя, что все, сколько не бейся, не сорваться, пойман. Тело сковала дремота перед взрывом. Василий дал ему отдохнуть и, понимая, что боль все равно не пройдет до конца, медленно вынул и вошел сам. Тут Николай снова взметнулся, ничего не видя, прижимая ладонь к его ладони. Что-то разбилось. И вот — даже тихий стук собственного сердца, слышный, когда лежишь ухом на столешнице, казалось, стих.       Потом пили чай, в котором было больше коньяка, и Трофимов вдруг выпустил свою нервозность:       — Ни с кем ни о чем не разговаривай. Вообще ни о чем. И никому не доверяй.       И он досадливо махнул рукой, понимая, как глупо это звучит.       — И тебе? — ехидно спросил Николай.       — Мне, блядь, вообще в первую очередь, — скривился Трофимов.       — А тут…? — Николай выразительно обвел глазами веранду с кружевными занавесками.       — Нет, тут не прослушивают, я проверял.       Они помолчали. Трофимов закурил. Надежда на мирный спокойный вечер таяла. Трофимов явно собирался надраться с неясной целью.       — Хотя, конечно, такие, как ты, не умеют не доверять, — вздохнул он и закурил. — Пропадешь зазря.       Николай поморщился:       — Какие «такие»?       — Хер знает… прекраснодушные.       Николай вздохнул и плеснул себе коньяку:       — Я и так знаю, что ты кровопийца и что руки у тебя по локоть в крови. Может, мне это в тебе и нравится. Не думал об этом?       Трофимов вздрогнул:       — Я сталинский пёс.       — Ты палач, — неприязненно сказал Николай. — И оправдываешь себя, как палачи всех времен.       — Не боишься мне это говорить?       — Я, Васенька, живу в Советской стране. Тут уж или решительно всего бояться — или ничего.       Трофимов смял окурок, схватил Николая за плечи, до скрипа вжимая в кресло, и стал заполошно целовать щеки, глаза, шепча:       — Люблю тебя, Николенька, обожаю. Сожрал бы, так люблю.       Николай смеялся и увертывался:       — Что вы, товарищ майор, белены объелись? Белая горячка?       — Заткнись! — он зло отстранился.       — Вот теперь узнаю своего милого, — сказал Николай, вытирая лицо.       — Если я исчезну, не ищи меня. Забудь, как страшный сон. Обещай. Николенька?       Трофимов смотрел снизу вверх, требовательно, зло, но чуть не с пьяными слезами на глазах.       — Пойдем, Василь, тебе бы проспаться.       — Обещаешь?       — Обещаю, неделю не появишься, я и имя твое забуду.       Николай открыл окно пошире, чтобы не дышать перегаром, разделся и повалился на кровать.       — Комары заедят, их тут знаешь в июне сколько, — сказал Трофимов. — Иди сюда.       Он подгреб Николая рукой к себе, устроился у него на плече и через минуту негромко захрапел. Николай думал, что не заснет, но провалился в сон, как в черную яму, и проспал до полудня, непривычный к полной загородной тишине.       Это была их последняя встреча. Трофимов как чувствовал — пропал. От беспокойства Николай не мог ни спать, ни есть, ни танцевать. Состриг ногти до самого мяса. Жил в полной неизвестности. Никто к нему не приходил, ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. Так прошла осень, пока однажды вечером не позвонили в дверь квартиры.       — Николенька, тут к тебе пришли, — позвала мать из прихожей.       В дверях стояла незнакомая женщина, немолодая, но все еще очень красивая.       — Меня зовут Ирина Овсянникова, — смущенно сказала она. — Я нашла ваш адрес в бумагах моего племянника.       Она протянула ему картонку, на которую была наклеена вырезка из газеты: Николай с Галей в «Спящей красавице», на обороте значились его имя и адрес.       Он торопливо провел ее в свою комнату и попросил все рассказать. Сказал, что дружил с Василием. Оказалось, что Ирина Семеновна через следователя обменивалась с Трофимовым письмами. У них был специальный код: «целую крепко» значит «все хорошо», «целую» — «нормально», а если «привет всем» — то дела плохо. И еще Василий просит целовать какого-то Николеньку, Ирина Семеновна сказала следователю, что это соседский мальчик, к которому бездетный Трофимов очень привязан. (Мальчик Коля, конечно, существовал, это следаку было легко проверить, но Ирина Семеновна понимала, что речь не о нем). Восемь месяцев они обменивались письмами, а потом следователь исчез. И нового нет, и спросить не у кого.       — И еще за мной начали ходить: на службу провожают, со службы…       — А как вы узнали, что за вами идут? — заинтересовался Николай.       — Когда пойдут за вами, вы поймёте, — усмехнулась Ирина Семеновна и, дождавшись разрешающего кивка, закурила и продолжила рассказ.       Заключенным в «Кресты» можно было передавать деньги, женщины научили Ирину Васильевну, что если эти передачи берут, то заключенный еще там… Дважды брали, а потом — нет. А потом позвали на объявление приговора. Ирина Семеновна не могла прийти с утра, пришла к четырем. Там была толпа, сотни женщин, заводили по несколько человек, объявляли. Ее очередь подошла к полуночи.       — У всех одно было. Десять лет без права переписки.       Николай сглотнул.       — Это значит расстрел? — прошептал он.       Она прикрыла глаза и мелко закивала.       Неожиданно он заметил, что у него трясутся пальцы. Неужели он надеялся? Он хотел бы заставить себя радоваться: чекистская гидра пожирает сама себя, — но радостно не было. Было жаль готовящуюся к своему аресту Ирину Семеновну. Жаль себя со своими нелепыми чувствами. Жаль их всех, уже сгинувших, и тех, кто еще сгинет, мертвых и особенно — живых. * сексот — секретный сотрудник, осведомитель.