Вернись

У меня было так мало времени, Чтобы узнать, как ты умеешь любить, Ты оказался тем, Кого я всегда искала, Я не могла рассуждать, Я отдалась тебе, не думая, Был ли в этом риск, И значила ли я что-то для тебя. Devuélvete (Carla Morrison)

Дудаков поймал ее за предплечье и аккуратно провел в обнимающуюся кучку фигуристов, прикрыв спину своей рукой. Как будто спрятал. Стало сладко и немного больно. Теперь так бывало часто. Вот этого она всегда и боялась в их отношениях - неоднозначности. У Франсуазы Саган есть мысль, что мужчина и женщина могут дружить либо до близости, либо после. А дружбы без этого - не существует. У Этери с Сережей был шанс опровергнуть эту прописную, в смысле написанную другой женщиной, истину. И они б смогли, если бы Пекином не пришибло. До отъезда Дианы мать держалась за нее, как за спасательный круг. Был кто-то, кто оставался с ней, обнимал, ночевал, не давая потерять ощущение благополучия мира. Но Диша и Глеб уехали, а пустота осталась. Она преодолела день. И ночь. И поняла, что не справляется. Может, кто-то другой рванул бы в толпу. Но эта олимпиада и толп не предполагала, да и Этери к толпам была привередлива до равнодушия. А теперь ближний круг превратился в две точки. Точка Даня и точка Сережа. От Глейхенгауза до окончания женского турнира толку было меньше, чем от неодушевленного объекта. Даниил Маркович кружил вокруг Ани. И это было крайне разумно. Вот говорят, что спортсмен должен быть думающим. В общем, правильно. Но если у вас спортсмен, который думает столько, сколько Щербакова, то на пользу ему его раздумья не идут. В задачу Дани в первую очередь входило останавливать поток мыслей Аннушки, прибивая его к какому-нибудь берегу и этим успокаивая. Поскольку мыслей у Ани было много, то работал швартовый Глейхенгауз в любое время суток. Не до Этери ему было. У него своя головная боль. Да и слава богу, если подумать. Период восхищения начальницей у Дани уже сошел, а период равного уважения еще не очень пришел. Поматывало парня. Успокоительно из него не выглядело обнадеживающим. А вот Серега в этом качестве вполне бы себя оправдал, но и тут были минусы. Когда Этери всерьез втянулась в легкого и всегда уместного Дуда, текучего, как полноводная река, никогда не срывающегося на людях, сама не заметила, но как поняла, так и отпрыгнула подальше. Любить чужих мужей и вообще не надо, в этом деле Тутберидзе была краеведом; а уж женатых подчиненных, от которых столько добра и пользы - и тем более. Так что отошла подальше, стояла и любовалась потихоньку. Это было опасное любование. Слишком много достоинств при все недостатках. Его хотелось любить. Более того, хотелось влюбиться. Но не позволила. Так что Дуд тоже в утешители не подходил. Сходила к врачу, попросила снотворное. Хоть так, отключить тумблер лекарствами. А по возвращении в номер наткнулась на спокойно стоящего у дверей Дудакова. - Где так долго гуляла?- поинтересовался мужчина. В ответ раскрыла ладонь и показала пачку успокоительного и еще одну - снотворное. - Ну, что-то такое я и думал,- кивнул Дуд.- Пошли. Взял за руку, не ожидая возражений и потянул за собой. Она даже не спросила - куда ведет. Привыкла за долгие годы, что Сережа ведет туда, куда нужно. В итоге дошли до его номера. На правах хозяина Сергей помогал освоиться, снять форменную олимпийскую куртку, при этом почти все время говорил, с характерной дудаковской легкой смешинкой: - Я чего-то сегодня на тебя поглядел, да и думаю, скучно тебе одной. И мне чего-то ночами одному стало скучно. Решил, позову через стенку перестукиваться. - Я не хочу перестукиваться,- не поддержала шутку Этери. - А чего хочешь? Я полностью открыт для предложений,- улыбнулся друг. И пока она думала, чего же хочет, смотрел на нее, длинно, с внутренним поиском в себе и в ней. И ответа не дождался, обнял. Прикоснулся пальцем к виску, губами нашел ее губы. Как будто проверял, правильный ли ответ услышал в обоих. Ответы были одинаковые, потому что Этери подалась вся вперед прижалась в поисках силы и покоя и чувствовала, как ее уносит ровным, уверенным течением души Сергея. Отпустив женщину, Дудаков аккуратно разжал ее пальцы и вынул таблетки: - Обойдемся без этого. И повел за собой. Во внутрь ощущений, мимо страхов, даря свою силу и уверенность. Как минимум той ночью он ее любил, в этом Этери не сомневалась. И утром - тоже. В том, как бережно будил, как помогал собираться, как уважительно, но безапелляционно сводил позавтракать, как чуть заслонял плечом на тренировке. А потом была произвольная. И всем было сильно не до жизни вообще, тем более не до обсуждения личной жизни. А потом Сережа уехал, увозя с собой Ками. К моменту встречи в Москве все как-то само собой протекло. Стало прошлым. Они не разговаривали о той ночи. Не вспоминали. Ничего между ними не изменилось. Да и что могло поменяться? Все же понятно. У всех своя жизнь. Ну, может, с той поры он немного чаще, прикрывает ее своим плечом. Это почти незаметно. Никому и не нужно замечать. Теперь правда уже не скажешь себе, что в просто друзья, пусть и очень хорошие. Но, может, только такой и бывает дружба - либо до, либо после любви. Вот она отлюбит потихоньку. И будет дружить. А если и не отлюбит, то все равно навсегда останется благодарной той ночи, и Сереже, и даже ненавистной пекинской олимпиаде. Поверить, что можно любить, когда вроде все про всех понял, давно рассортировал внутри себя, и мысли, и чувства, разве этого мало? Защищающая ладонь соскальзывает с лопаток и снова открывает ее миру, но тут же мужская рука находит женскую и возвращается уверенность и покой. И не надо никаких точек над i. Счастье не любит, когда вода мутится, когда душа мутится.