Кьёка – грибная принцесса

      Кьёка с усилием оторвала свои горячие, влажные губы от растянутых в беззаботной, торжествующей улыбке губ Каминари. За такое выражение лица молодому лорду хотелось надавать по голове. Пуф! – наслать на него волшебные споры, и пусть бродит по лесу в горьком одиночестве! Грибная принцесса уже знала, что значит «лорд», и ни разу не была впечатлена человеческой глупостью. И в то же время...        – Я же просила: не делай так! – выпалила она, хватая парня за отвороты камзола. – Никогда!.. – Ее тело двигалось само: встав на цыпочки, Кьёка вытянула губы и вновь приникла к коже любимого.       «Поцелуй». Это было так ново и странно. Так... неправильно, непривычно! Когда он сделал это с ней в первый раз, грибная принцесса сначала долго моргала, пытаясь понять, что произошло. Ударила его, а потом убежала. Отчаянно плакала. Но вернулась... Конечно, вернулась.        – М-м-м! – Кьёка положила ладони ему на щеки. Зажмурилась. – М-м-м!       Оторвавшись вновь, она опустила голову, ткнувшись лбом парню в подбородок.        – Никогда больше не делай так... – повторила грибная принцесса. – Не приходи. Не ищи меня.       Пальцы Каминари сжали ее запястья.        – Ты так уже говорила.        – В этот раз – правда! Серьезно! Не мучай!        – Тебе нравится.       Кьёка зажмурилась. Шляпка в форме огромной фиолетовой рядовки сползла ей на лоб.        – Это... неважно. Человек... и грибная принцесса... Нельзя. Уходи.        – В чем дело? – Его улыбка была такой глупой. Такой ободряющей. – Тебя накажут?        – Нет.        – С лесом что-то случится?        – Да нет же!        – Тогда что?       Она сдалась:        – Ты, дурень! Я не хочу, чтобы кто-то сделал тебе плохо! Ты понимаешь, что не все хранители – такие? Принцесса Ибара, например!       Каминари наклонился к ней.        – Ради тебя – не боюсь...        – Нет, нет, нет... Дурак! Ты просто не понимаешь... Ты человек, ты не знаешь нас... – Потеряв голову, Кьёка бросилась целовать его снова и снова. Быть может, хоть так получится донести до этого олуха проснувшиеся у нее в груди странные чувства? Пугающие, и такие сильные. Такие, от которых сердце лупит, как сумасшедшее. От которых не спишь по ночам. И рядовочки сочувственно попискивают, слыша, как у их хранительницы никак не ослабевает пульс... – Уходи, уходи, уходи же! – твердила принцесса, хватая юношу за камзол и крепко держа. – Оставь меня, забудь, верни все, как было! – Ее голосок надломился, как шляпка гриба. – Пожалуйста... – проканючила Кьёка. – Верни...       Это было так необычно. Чувствовать, как твое сердце бьется в груди другого. Как становится холодно, пусто, когда он уходит. И солнечные поляны не вызывают улыбки. Ключевая вода безвкусна. Пыльца не щекочет нос. А когда юноша возвращается... она чувствует его издалека. В вещих снах. Мечется. Бежит прочь из лесного чертога, подальше от других хранителей и принцесс, и встречает Каминари на скрытых полянах, в тени елей. Целует его... Только так можно было теперь почувствовать себя целой. Только так – вернуть на время ощущение сердца!       Юноша обнял ее, потянул за краешек грибной шляпки. Кьёка сняла ее и сжала поля пальцами. А затем, теряя рассудок от поцелуя, уронила головной убор на ковер из хвои. В груди у Каминари было так светло и так жарко. Не помня себя, принцесса схватилась за застежки камзола вмиг онемевшими пальцами. Долго, до горьких, беззвучных слез боролась с каждой из них. Затем задрала его белоснежную сорочку – и припала ладонями к коже.        – Кто ты такой, – лепетала бедняжка, не слыша самой себя, – что делаешь мне так больно? И за что? Чем я провинилась? Всего лишь защищала своих сестричек-рядовок...        – Тс-с, тише... Ну, ну... – Каминари обнимал ее, целовал нежно и мягко. – Ты же не хочешь, чтобы я уходил! Мы могли бы быть счастливы...        – Нет! Я боюсь за тебя, ты не понимаешь, боюсь! У меня сердце болит! Но и расставаться тоже невыносимо! Что это за чувство такое? Денки, дурак... что это, скажи!..       Его улыбка была светла, как разрыв в тучах после грозы. Его глаза – как два солнечных блика в смоле. Его лицо – глупое!.. И смешное. И милое. Такое, что по ночам снилось, а Кьёка плакала...        – Любовь, – отозвался юноша. – Это любовь, и ты знаешь...        – Дурак! Дурак! Ненавижу! Грибных спор напущу... Пришел и все испортил! Что мне теперь делать?! – Потеряв дыхание, принцесса вновь бросилась целоваться.       Она водила пальцами по его голой груди. Скользила подушечками по рельефному животу – для изнеженного отпрыска лорда Каминари был на редкость подтянут...        – Все не так! Не люблю тебя...       Юноша вдруг схватил ее за плечо, положил свободную руку на щечку. И поцеловал в ответ с такой силой, напором и страстью, что Кьёка пискнула. Обмерла. И расплакалась.        – Ты не помогаешь! Ты портишь все... – Ее губы уже тянулись к нему в ответ. Принцесса, не утирая слез, отчаянно чмокала парня в нос, щеки, подбородок и шею. Льнула к груди, ища защиты от собственных чувств и мыслей. – Я не хочу, чтобы ты уходил, и не хочу, чтобы ты оставался! Денки, я пополам разрываюсь!.. – прорыдала она.        – Иди со мной, – шепнул парень. – Будем жить в моем замке. Я там примерно, как ты здесь, в лесу... Тебя никто не обидит.        – Ты не слушаешь, что я тебе говорю?! Ты идиот! – Кьёка застучала по его голой груди кулачками. – Я же сказала: небезопасно сюда приходить!.. Еще как обидят! Не сравнивай! Ты не понимаешь, что тебе могут причинить вред? Или не веришь? И как я там?.. Как без меня рядовки жить будут? А если ты ошибаешься? Ты такой дурак!.. Это ты думаешь, что никто не тронет! Дубина! Уходи! Просто... уходи!.. – Ее удары становились все слабее и жалче, пока, наконец, не превратились в преисполненные внутренней борьбы поглаживания. Пальцы у принцессы дрожали, кожа Каминари обжигала их удивительным жаром.       Она плакала, ее плечи ходили ходуном, а на сердце было так тепло и уютно – еще бы, она же чувствовала его в обнаженной груди юноши!        – Что ты со мною сделал... Посмотри, как я теперь... Места себе не нахожу! Думаю о тебе дни и ночи... Жестокий, жестокий!..       Его ладонь была у нее в волосах. Перебирая пальцами тонкие пряди, Каминари целовал Кьёку, уткнувшись носом ей в нос, и принцесса ощущала на коже его прерывистое дыхание. Ей хотелось быть с ним еще ближе; так что, когда юноша мягко надавил ей на затылок, подсказывая вместе опуститься на пружинистую, ароматную землю, она подчинилась, будто зачарованная своими же спорами.       Каминари скрестил ноги. Мгновение – и Кьёка ощутила свои ляжки поверх его; парень усадил принцессу на них, скользнул руками по талии.        – Ты дурак, дурак, ненавижу... – машинально продолжала лепетать несчастная.       Сплетя с юношей пальцы, она уткнулась лбом в его лоб. Мучительно покачала головой, разглядывая широкую, обнаженную грудь Каминари. «Я погибла», – осознала Кьёка, и на глаза навернулись то ли горестные, то ли счастливые слезы.        – Ладно... – Принцессе не верилось, что она это говорит. – Можешь п-приходить... приходи ко мне так почаще... М-м-м! – Их губы вновь соединились. Целовать его было так сладко, так обжигающе-влажно. – Как я могу?.. – Шептала Кьёка, прерываясь на новые и новые ласки. – Как... отказаться от этого? Что ты наделал... Как... ты... сумел?..       Ее уши пылали, и щеки сияли от жара. Смотреть было трудно – глаза щипало, как при взгляде на солнце. Отчаянно, часто моргая, принцесса чмокала и чмокала любимого раз за разом. Теряла рассудок от того, как вкус его губ остается на коже, пропитывает ее.       Воздух был влажен и свеж – надвигалась гроза. Лес, примолкший перед непогодой, оледенил душу принцессы молчанием, стоило только замереть на мгновение и прислушаться. Но настойчивые губы Каминари уже вновь накрыли ее собственные, и Кьёка, обалдев, отдалась его все более и более жарким, прямолинейным ласкам. Они целовались до самого последнего момента, до первых капель, ударивших по хвое и остудивших отчаянный пыл. Словно сама природа пыталась отрезвить двух влюбленных – тщетно.       Мгновение, и они уже были под дождем. Весенние капли разбивались об их горящие щеки, пропитывали волосы дыханием пасмурного, благословенного для грибов дня. Кьёка позволила вывести себя на поляну, где перестук дождинок слился в сплошной серебряный гул. И приняла игру Каминари, кружась с ним по высокой траве, промокая до ниточки. Длинные стебли шуршали по ее голым лодыжкам, пальцы в сандалиях сжались от сладкого холодка.       Они танцевали, пылая щеками и взглядами, виновато отводили глаза и робко хихикали. Кьёка не умела красиво двигаться, но юноша был рядом, поддерживая, направляя, подсказывая, когда покрутиться, когда что... Вел ее, ослепнув от ливня, сквозь пелену алмазных струй, пока сиреневое платье не прилипло к узким плечам принцессы, а подол не обклеил коленки. Оказавшись вновь под сенью деревьев, Каминари мягко подтолкнул Кьёку. Та ощутила беззащитной спиной влажную кору ели и выдохнула.       Расстегнутая сорочка, ставшая полупрозрачно-серой от капель, никла к его коже. Капельки стекали по груди, животу юноши, и принцесса вдруг совсем потеряла дыхание. И нисколечко не удивилась, когда Каминари обнял ее за талию, горячо, без спросу, целуя в мокрые, дрожащие губы. Затем вздрогнула, чувствуя, как ладони возлюбленного шуршат вверх по липнущей к лопаткам сиреневой ткани. Кьёка уткнулась затылком в дерево.       Юноша возвышался на полголовы над ней. Он был повсюду, всем ее миром – слева, справа его уверенные, крепкие руки, сверху – его румяное лицо и безжалостные, непрекращающиеся поцелуи... Кьёка осознала вдруг, что висит у него на шее, обнимая обеими руками и трепеща. Нельзя было больше пошевелиться без того, чтобы не стать еще ближе к любимому, к его обнаженной, мокрой, широкой груди, и золотым волосам, и бьющемуся, горячему сердцу.        – Люблю тебя, – выдохнула принцесса. – Ты был прав, люблю!.. И буду с тобой – пока мы есть во вселенной!