Дорога сна

– Да и кто ж такую возьмёт, – Весея хорошо помнила слова Марфы, те отпечатались на самом сердце, на ребрах, то и дело вновь звучали в ее голове. – Ни рыба, ни мясо. Ни вышивки с нее, ни огорода, ни хозяйства, ни фигуры нет, чтобы хоть грела кровать. – Она может и косорукая, но не глухая, – шикнула на нее одна из подружек. – А пусть слышит, пусть. Пусть на ус-то мотает, что пора искать кривого-косого. Ноги ее не будет в этом доме, – рассуждала Марфа. – Да неужто брат родную сестру-то за дверь выставит? – Выставит, выставит, – отвечала Марфа, и в голосе ее слышалась хищная улыбка. – Он к жене-то любимой прислушается, вы мне поверьте. Обузу в доме не оставит. А уж когда я рожу ему сына, выгонит с радостью… «А если вдруг оставит, она все равно тебя со свету сживет», – подумала тогда Весея. Марфа была красивой, действительно ладной девкой. Высокая, большегрудая, с такими мягкими и нежными руками... Златояру повезло привести ее в дом. Первая жена старшего брата умерла через два года после свадьбы, Весее тогда было всего пять лет, она не помнила ни ее  лица, ни ее голоса. Не то, чтобы обычаи сковывали, но Златояр горевал, долго не решался жениться снова. Матушка проела ему плешь, все причитала о детях, о хозяйке в доме, о продолжении рода. Старшие сестры ушли, средний брат перебрался в дом дальше у большой дороги, и только Златояр жил без жены и малышей. А ведь мать не молодела, изба требовала все больше ухода, скотина множилась. Тут на глаза ему и попалась Марфа. Лицо круглое, словно блин, глаза большие – ну точно два зимних озера в свете морозного солнца. Весея понимала, во что именно можно влюбиться. Она помнила сватовство, помнила хитрые переглядки молодых, помнила, что семья Марфы не слишком-то хотела отдавать ее вторым браком, но согласилась. Молодая, красивая, здоровая. Мать ещё тогда заподозрив какой-то подвох, но ничего не сказала. Она радовалась тому, что сын решил остепениться. Подвох вскрылся лишь через год – Марфу портил ее характер. Злая, ворчливая и верткая, как змея в печи. Родители, должно быть, боялись, что дочь их с позором вернут в отчий дом, что брак кончится катастрофой, и вся деревня начнет потешаться над ними. И, надо сказать, основания у них имелись. Марфа действительно была злобной девкой, жестокой и избалованной. Но она явно не была глупой. Марфа не пыталась строить свекровь, матушку своего мужа. С ней она вела себя весьма покорно: опускала взгляд к полу, показательно убиралась, кашеварила, пряла под надзором старшей хозяйки. Целью для битья, мишенью для проклятий она выбрала Весею, позднюю дочку. Марфа переживала, что младшая из сестер останется жить под «ее» крышей, потеснит ее будущих детей, станет обузой. Видят Боги, и светлые, и темные, Весея не слишком-то хорошо вела хозяйство, и толку от ее присутствия было мало. Марфа частенько украдкой била ее палкой по спине, пинала своими мощными ногами, если заставала без дела. Марфа настраивала Златояра против сестры, жаловалась ее матери, трепалась и соседям. Она хотела превратить жизнь Весеи в кошмар, надеялась, что девчонка сбежит из дома с первым встречным. Только встречного все не находилось, и планы менялись на ходу. – Чтобы ни звука от тебя, дрянь, не было, – сказала она Весее не так давно, всего за пару недель до побега. – А то что? – огрызнулась девчонка. – Пузом меня удавишь? – А то узнаешь, вот узнаешь еще. Проснешься, а я тебе глаз так и выбила иглой. – Ведьма, – шепнула Весея, убегая на улицу. В тот день Марфа сообщила всей семье о том, что уже скоро родит, и мать от радости забила во дворе петуха. Тот давно клевался, так и напрашивался на скорую расправу... А тут и повод нашелся. Хвост и гребень бросили в реку, задобрить божков, принесших в дом такую радость. Мать не заговаривала об этом с домочадцами, но Весея видела, понимала: она боялась. Боялась, что Златояру на крови написано жить без детей. Первая его жена умерла, так и не зачав, да и Марфа целый год проходила без пуза. Соседи перешептывались, люди болтали ерунду, а мать-то все слышала. «Нет хуже участи для человека, чем прожить свой век без детей», – говорила она. Но Весея знала, что бывают судьбы и похуже. Она, разумеется, как и все деревенские девки, хотела родить и сыновей, и дочерей, но не бесплодия боялась больше всего на свете. – Чур меня, – снова произнесла Марфа, мертвая теперь уже Марфа, стоявшая перед ней в окровавленном сарафане. Она держалась за округлый живот, но по форме его девушка сразу поняла: ребенка уже нет в ее чреве. Когда невестка приподняла руки, задралось и ее неподпоясанное платье, на ногах виднелись следы крови, черные подтеки, что мать не вытерла мокрой тряпкой, не достала. И крови, очевидно, было много. Девиц не пускали на роды, боялись напугать, отбить все желание. Весея понятия не имела о том, что происходит за порогом бани, когда повитухи запираются там с роженицей. Знала она только одно: процесс не самый приятный. Судя по всему, для Марфы он выдался особенно сложным. Не многие умирали после рождения первенца, но и такое случалось… Златояру снова не повезло остаться одному. – Как она померла? – спросила Весея у Чернобога. – Как? Посмотри-ка, дитя, – ответил тот, разыгрывая удивление. – Да ты ведь улыбаешься. Словно не веря его словам, Весея подняла вверх руки, пальцами ощупала губы. И действительно... Уголки их тянулись вверх. Колокольчики зазвенели в ее косе, девушка дернула головой в сторону. Стыд окрасил щеки розовым румянцем, и Весея спрятала рот за ладонью. Она боялась смотреть в лицо своего спутника, знала, что он ухмыляется ей, что смеётся над произошедшим. Весея сделала глубокий вдох и заставила себя задержать дыхание, прислушаться к собственным мыслям. «Не дай ему погрузить тебя во тьму», – подсказывала ей Мара. Неудавшаяся беглянка вдруг вспомнила, что проходила путь почившей ведьмы, не свой собственный. Мара упомянула крестьян-предателей, сказала, что Чернобог привел ее сюда, чтобы вершить их судьбу. Интересно теперь, что же выбрала ведьма, какой вынесла им вердикт, встретив обидчиков в новом положении. – Она умерла от заражения крови, – пояснил Чернобог. – От хвори… Иными словами, – так Весее было понятнее. – На третий день после родов. Сначала помучалась в родильной горячке, а потом и закрыла глаза навсегда. – А ее ребенок? – спросила Весея, и сердце ее дрогнуло. – Что с ним станется? Он жив и здоров, и его час не придет ещё долго, – успокоил мужчина. – Это – мальчик, Весея. Твоя невестка родила мальчика, которого так и не смогла взять на руки. – Какая ужасная судьба, – сквозь зубы произнесла Весея. Ей стоило пожалеть несчастную, но сердце не сжалось от боли. Она вспомнила, как Марфа со своими пустоголовыми подружками предрекали ей одинокую долю, как смеялись над ее попытками вышивать, как обсыпали пшеном, когда Весея шла кормить кур. «Она надеялась, что ты кинешься в реку, утопнешь в колодце от горя», – понимала Весея. Марфа хотела убрать ее с дороги любыми путями. Мать стара, стара даже по меркам деревенских старост, и жить ей осталось не больше пяти зим. Весея и тогда, и сейчас понимала, что как только мать ее отправится к праотцам, и саму Весею ждёт скорая гибель. Если, конечно, она не успеет покинуть дом своего детства быстрее, выйти замуж и уйти в другую семью. Сбежать. Весею словно прошибло молнией, пущенной с далёкого темного неба, с облака, на котором живёт сам Светлобог. Марфа. Это Марфа виновата в том, что Весея попалась в ловушку. Если бы не опасность, не страх, что невестка вселила в ее сердце, Весея никогда бы не решилась на колдовской обряд. Она бы не поднялась к погребальной избе, чтобы под лунным сиянием выспрашивать о женихе у мертвеца. Она бы никогда в жизни не полезла к неведомому... Никогда в жизни не попалась Чернобогу на глаза. Гнев вспыхнул, точно сухая солома. Одной искры хватило, чтобы все тело сотрясло мелкой дрожью. Весее захотелось прыгнуть вперёд, схватить Марфу за спутанные волосы и таскать ее из стороны в сторону. Ладони сжались в кулаки, ногти больно впились в кожу, оставив после себя следы-полумесяцы. Весея почти пожалела о том, что сбежала раньше, чем начались роды, что не взглянула умирающей в глаза, не одарила ее холодным презрительным взглядом на прощание. «Но ведь так даже лучше», – подсказало что-то темное из глубины ее души. Серый волк, стоявший возле старого дерева, поднял вверх морду и принюхался, оскалил острые зубы. Он чуял кровь. – Что будем с ней делать, дитя? – спросил Чернобог, наклонившись к самому ее уху, тёплыми губами задев мочку. – Что ты здесь делаешь, Весея? – Марфа нахмурилась, выражение ее лица изменилось, невестка расхрабрилась, решив, что и здесь позволит себе лишнего. – И где мы, и почему я... – Замолчи! – выкрикнула Весея в ответ. И Марфа действительно замолчала. Губы ее сжались в тонкую нить, желваки заходили, будто от испуга, от страха. Прежде она никогда не смотрела на нее так. Что-то злое и темное заурчало внутри Весеи, свернулось довольным клубком и принялось перебирать лапками.  «Поставь ее на место». Гнев вспыхнул с новой силой, мысль о том, что, увидев ее, Марфа тут же решила прижать Весею к ногтю, заставила голову закружится от гнева. Опьянённая безнаказанностью пузатая дрянь намеревалась закошмарить ее даже здесь, перед лицом самой смерти. «Не смерти», – поправила ее Мара. «Правосудия». Чернобог все же не был злым богом, злых богов вообще не существовало в природе. Злыми могли быть только потусторонние сущности: кикиморы, лихо, полуденницы... Боги всегда оставались справедливыми существами, пусть некоторые из них и отличались суровым нравом. – Как ты смеешь открывать свой поганый рот в присутствии Бога? – спросила Весея громко. – Как ты вообще смеешь говорить в его царстве? Пустоголовая ты дура. – Я... – Марфа дрогнула, и Весея заметила, что в уголках глаз ее собрались слезы. – Я хочу увидеть своего ребенка. – Нет. Никогда ты его не увидишь, не прижмешь к груди, не погладишь, нет… Ты не достойна стать матерью, Марфа, – выплюнула она. – Ты... Лживая, двуличная гадина, сейчас пожнёшь плоды своих трудов. – А ты хорошо уловила суть происходящего, Весея, – она не видела, но точно знала, что бог улыбается. – Я повторюсь, раз уж мы отошли от этого разговора. Это – мой тебе подарок, – бог помедлил. – За твое послушание. Но она не во всем была ему послушна. «Играется с тобой, как дитятко с котёнком. Сейчас он ласков, а потом свернет тебе шею в случайном порыве» , – шепнула Мара. Но Весея поджала губы. Она действительно оценила предложенный ей дар. Губы сами собой сжались плотнее, Весея замерла, смотря в лицо покойницы. «Растерялась», – подумалось ей. По щекам Марфы покатились слезы, осознание приходило к ней медленно, что взять с тугоумной дурехи. Несчастная точно не могла поверить не в собственную смерть, но в то, что теперь именно Весея будет решать, что с ней случится дальше. Удивительный поворот судьбы. Чернобог положил руку Весее на талию и слегка подтолкнул ее вперёд. Жест этот не укрылся от взора покойницы, но на этот раз она промолчала. Зазвенели колокольчики, вплетенные в длинную русую косу, и Весея снова прикусила губу. Чернобог взмахнул рукой в воздухе, и серебряные перстни заблестели  в серо-зеленом свете. – Посмотрим? – спросил он, но ответа не ждал. – Чем она жила... – Я могу рассказать, – нахмурилась Весея. – Сплетнями, склоками, злыми мелкими пакостями. Эта змея только и делала, что портила всем вокруг жизнь. – И твоему брату? – шепнул Чернобог, и голос его показался обманчиво ласковым. – Ты же уже знаешь, Весея, что мир не чёрно-белый. Не бывает абсолютно злых или добрых людей. Над головой Марфы появилось облако, собралось из мелкой серой пыли, а после заполнилось картинками. На них Марфу показывали со стороны, освещали ее жизнь, самые важные моменты. Весея увидела ее ребенком, маленькой пухлощекой девчонкой. Та сидела в полумраке избы, а позади нее стола девочка, лишь немного взрослее. Старшая сестра заплетала ей вторую косичку, а Марфа улыбалась, показывая на свое лицо в маленькой бронзовой тарелке – зеркальце. Сестра тихонько кашлянула себе в кулак, нагнулась вперёд и поцеловала Марфу в щеку. Солнечный свет заполнил почти всю избу, но сестра отчего-то куталась в платки да шерстяную юбку. Весея нахмурилась, словно предчувствуя, что произойдет дальше. Весь вид ребенка говорил о том, что девочка сильно больна, что она ближе к Нави, чем к Яви. – Какая ты хорошенькая, – произнесла сестра, и голос ее звучал хрипло, точно в горле что-то застряло. – Беги, поиграй во дворе, пока так тепло. – А ты, Ладочка? – испуганно спросила маленькая Марфа. – А я побуду дома. – Эх! Ты всегда дома, – обиженно фыркнула та, но тут же изменилась в лице, подумав о чем-то своем. – Хорошо, как знаешь, Лада, только ты не плачь больше. Я принесу тебе маков с поля! – Как здорово, – хрипло ответила девушка, с виду ей не было и двенадцати. – Ну беги скорее. Воспоминание растаяло, и на место его пришло уже другое. Марфа и вся семья ее у поминальной избы, серый дым тонкой струйкой вился прямо в небо, указывал путь свежей покойнице. Марфа держала в руках букет из маковых цветов, но все не могла отпустить его. Она смотрела в сторону погребальнецы, все следила за дверью, ждала, что Лада вот-вот выйдет оттуда. Выйдет не такой, какой ушла. Она снова должна была стать румяной, полноликой, в голубых глазах ее должны были гореть искры. Только дверь оставалась закрытой, и дым все шел, шел, шел прямо вверх... Весея поняла, что не чувствует жалости. Она смотрела за тем, как пустела изба Марфы, как в дом ее пришел голод, когда отец занемог. Молодой ещё мужчина лежал возле печи, мать суетилась, вливая в его горло подсоленный бульон, и в воде не плавало ничего, кроме куска мелко нарезанной кожи. – Осторожно укради куру у соседей, – шепнула мать Марфе, когда та ночью выходила на улицу. – Они ничего не заметят,зажрались… Но осторожно, только осторожно! Весея и Чернобог смотрели за тем, как малый ещё ребенок лазает по чужим огородам, как Марфа собирает в лесу черемшу, как она оббирает до голых листьев кусты черники, кидает в корзинку козлят и сморчков, грибы, обходимые многими. Весея не застала голода, в доме ее всегда водилась еда, даже муки было в достатке. Чернобог смотрел на происходящее бесстрастно, Весея поджимала губы, понимая, что плохо знала Марфу до ее вступления в семью. Да и должна бы она ее знать? Голод миновал, отца подняли на ноги, но лишения изменили девочку. С самого детства ей приходилось тяжело трудиться, мать выменяла все ее игрушки на репу да пшено, о девичьих безделушках не было и речи. Встав на ноги, отец принялся делать новых детей, одного за другим, чтобы заполнить все лавки. Марфа превратилась в няньку. «Вот, почему она так боялась оставлять тебя в доме. Боялась, что и ее детям суждено будет голодать», – подсказала Мара. Весея сжала губы плотнее, зубы ее заскрипели. И что с того? Что с того? Мара замолчала, не стала развивать свою мысль, а в голове Весеи бился пульс. Громко, точно бубен заморского шамана: бум-бум-бум. В облачке чужих воспоминаний теперь показался ее брат, Златояр, он широко улыбался, держа руки в замке на собственном животе. Гладкобритый, точно совсем еще юноша, без шапки, в чистой рубахе… Не похож на самого себя. Весея видела, как мать и отец сидят рядом с Марфой за столом, и поняла, что дело происходит после сватовства. Она помнила этот день смутно, но теперь понимала нутром. Чернобог покосился в ее сторону, но Весея не повела и бровью. Она смотрела Марфе в глаза, той Марфе из воспоминаний. – Очень уж люб он мне, мама, – говорила Марфа. – Но ты у нас девка хоть куда... За вдовца? Да без детей. Кто знает, а может он хворный? – женщина показала ладонью вниз, под стол, намекнула на немощность Златояра. – Да говорят в деревне, что хаживал к соседке, – ответил отец. – Значит, ходок! – подхватила мать. – Мы могли бы сыскать жениха получше, побогаче, помоложе... – Али не могли бы, – снова вмешался отец. – Приданного у тебя – кот наплакал, Марфа. Нужно соглашаться, пока щеки пухлы. – Он мне нравится, мама, – уговаривала Марфа. И сноха, очевидно, согласилась. Она успела родить еще пятерых детей, и всех требовалось кормить, собирать всем то выкуп, то приданное, Марфу требовалось срочно сбыть с рук. Весея видела свадьбу, видела себя в большой темной избе, видела, как Марфа шугает ее из угла в угол. Теперь она бросила взгляд в сторону Чернобога и поняла, что мужчине нет до нее никакого дела. Он не изменился в лице, смотря за ее прошлыми страданиями. Обида отчего-то поселилась в ее душе, заскребла по ребрам острыми длинными коготками... Но стоило ли вообще надеяться на божественную жалость? Вряд ли. Весея понимала, что Чернобог ненавидит человеческую слабость, и если уж что и почувствовал к ней в это мгновение, так только презрение. Может, он и был прав? Весее стоило убить Марфу первой, подкараулить в темном углу и шибануть камнем по темечку. Так убили одного их соседа: тихо и быстро, и никто не узнал, кто же нанес тот удар. Она поджала губы, когда облачко воспоминаний растворилось, последним, что запомнила Марфа, было лицо супруга, лицо Златояра, склоненное к ее собственному. Красное, заплаканное, скорбное. Она даже не помнила крик собственного сына, не услышала его в агонии боли. Марфа молчала, она теперь боялась открывать свой поганый рот, плакала беззвучно. Чернобог цокнул языком, лениво повел плечами, ожидая чего-то. Человеческие трагедии его не трогали, бог видели тысячи судеб, миллионы жизней, и Марфа прожила не худшую из них. Молчание затянулось, и Чернобог положил свою ладонь Весее на плечо, мягко сжал пальцы. – Что же ты думаешь, дитя? Заслужила она прощение за все свои страдания? За все, что пережила? – Нет, – поспешила ответить Весея. – Отправь ее в вечную мглу. – Да будет так, – не без удивления ответил Чернобог, и на губах его снова появилась улыбка. Что же сделала Мара на ее месте?