это любовь

*** — Юль, пойдем, обойдем. Игорь берет девчонку под левую руку. Они на пути к крыше решили пройти через дворы. Тут тише, спокойнее, да и вроде около школы — ничего не криминального быть не должно было. Но они видят пьющих на скамейке малолеток. Игорь противно морщится, прикованный к ним взглядом, он испытывает смешанные чувства: Юля все твердила, что таких людей ей жалко, что им нужно помочь. Игорь этого не понимал, поэтому и сжимал руку подруги в своей. А Юля и не смотрела в ту сторону. Плечи у нее были напряжены. — Из них же ничего не выйдет, да? — в другом, соседнем, дворе Юля подает голос и поворачивает голову в сторону Игоря. У нее хмурый и озабоченный взгляд. — даже, знаешь, никаких надежд нет. Ни у них, ни у близких. — Зато у нас есть. — Игорь мягко улыбается, утыкаясь носом в ее мягкие, красные волосы. Юля не видит улыбки, но чувствует. *** Наверное они затронули эту тему слишком поздно. Говорить о будущем, которое планировал все школьные годы, на пороге собственных чувств — страшно неправильно. Юле это кажется эгоистичным. Она говорит о журналистике, правде и справедливости, лепечет о том, что охота за тайнами — это ее. Она не говорит о том, что ее мечты не изменились после встречи с Игорем. Ей жутко стыдно. Его в этих мечтах даже нет. То есть, Юля думала по началу, что он где-то там, дома, в ее квартире, где-то в стабильном будущем, которое ждет ее после будущего активного, того, которое полно ее работой, журналистикой, людьми, которые буду на пути ее обучать своим секретам. После слов Игоря о том, что он хочет поступать в Москву в академию при МВД, она поняла одну поганую вещь: в ее мечтах Игоря не было. Не было не потому, что она не любила его или, скажем, считала его — парня, засевшего в ее голове, заставляющего трепетать, волноваться, дышать чаще, улыбаться и краснеть, смеяться до упада, ерничать и сходить с ума, потому что с ним это так просто и легко получается — лишь проходным этапом в своей жизни. Игоря не было в них потому, что все Юлины мечты появились до него, они яркими стали не из-за Игоря, не из-за их чувств, а из-за Юлиных фантазий, из-за ее собственной целеустремлённости. Юле было стыдно и горестно. Внутри сердцу было неудобно даже биться, ему хотелось выпрыгнуть и существовать где-то вне Юлиного тела, чтобы на просторе, чтобы на виду у всех, чтобы кричать во все ослушанье о любви к Игорю, и о мечтах о журналистике, и о том, что теперь она совсем не знает что ей нужно делать. Она ведь не любит Москву, она не любит людей там, ритм — не ее. Она всегда смела думать, что и он Москву не любит. Она смела думать, что коренные петербуржцы навсегда прикованы к городу своей к нему любовью. Но это оказывается неправдой. Игорь тянется в Москву, потому что «Юльк, да там же отец мой начинал с дядь Федей! Это семейная традиция». Юля видит его влюбленность в профессию даже в тот момент, когда парень откусывает от одной на двоих шаурмы кусок, и соус течет по его рукам вниз из дырявого пакета. — Значит, Москва. — она цедит слова. Но пытается быть достаточно аккуратной, до нее доходит обратный смысл своих мыслей: ее в его мечтах о работе в полиции тоже быть не может. Игорь существовал до Юли. Точно также мечтал в снах ночных, грезил короткими минутами между контрольными. Мечты его сформировались точно до Юли еще, может, маленький мальчик сделал свои мечты яркими еще тогда, когда потерял отца. — А ты давно хотел в Москву поступать? — пакет с шаурмой изнутри становится противно скользким, шаурма даже издает «пуф», когда оказывается в Юлиной руке. Гром смачно жует. — Не сказать, чтобы давно. «С твоего появления в моей жизни, Юльк» — Я точно с самого детства хотел полицейским стать, — он жует основательно, им лаваш попался не сегодняшний, из-за соуса жуется тяжело. Юля кивает. Понимает. — а где учится — это, ну, дело неважное особо. Тут скорее Фёдор Иваныч подсказал: мол, мы с твоим батей учились в Москве, ты, Игорек, если хочешь, тоже можешь. — А теть Лена что? Держи, — коленки парня под головой теплые, ушам тут же становится комфортнее: по ним больше не бьет ветер. Она теперь смотрит на Игоря снизу вверх, замечает все смешные детали в его раздолбайском образе. Кепка от отца — неизменная будто — совершенно беспорядочно прикрывает светлые кудри. Игорь, когда снимает кепку, выглядит потом так, будто по нему проехался утюг. — Угу. — у парня глаза шире чуть-чуть раскрываются. От шаурмы ничего почти не осталось, и он не помнит, то ли это они вместе так быстро доели, то ли Юля снова оказалась голодной. Да ему и не жалко. — теть Лена, знаешь, она только на вид такая порядочная и скромная. В молодости мне дядь Федя рассказывал, когда мы пельмени лепили, что байк-то он только из-за нее купил. Они оба встречаются глазами, они оба в ту же секунду смеются, они оба в ту же секунду делают одну и ту же вещь: Юля прячет свое лицо за поднятыми ладонями, а Игорь — за спущенной кепкой. Минуты в темноте рук и ткани помогают отойти о того, что произошло. Но произошло будто бы ничего. «Да ну, блин, просто посмотрели друг на друга. Что такого-то?» «Да ну, блин, Юль. Нашла кого смущаться» — Игорь! Парень пугается, потому что Юля чуть ли не начинает его колошматить по руке — Да подними ты свою кепку уже, блин! — А ты чего бьешься-то? Юля визжит, а Игорь, не успевший приподнять кепку, подскакивает. Теперь, когда закат с крыши он видит прекрасно, становится все понятно: пакет из-под шаурмы протек в его руке, и соус капнул на Юлины ладони. «Ладно, что не в глаза.» Пока Юля брезгливо отряхивала руки, а розовые капли короткими и мелкими брызгами разлетались в стороны, Игорь пытался что-то придумать. Целлофановый пакет был второпях выдрошен под ноги, но тут же его сдуло порывом ветра, катающегося по бетонному потолку крыши, на которой они сидели. Глаза на лоб от мата Юли не лезли: он был тоже ругался, если бы обляпался в самый неподходящий момент. «Стоп, Гром» Парень останавливает поток своих мыслей, но продолжает рыскать по карманам куртки и джинсов. «Неподходящий момент, ага, да, Игорь. Думай, думай, думай!» — Юльк, погоди! Его дрожащие руки надёжно обхватывают ладони Юли, каждый пальчик ее накрывая частью найденной влажной салфетки. Салфетка почти что доисторическая, оба прекрасно понимают, что руки девчачьи почле них будут противно-липкими. Юля даже морщится в какой-то момент. — Спасибо. — она щурит немного глаза. Игоревы пальцы мнут салфетку ловкими движениями. — оперативно. — Только теперь у тебя руки все липкие будут. Юля прыскает. — Да ничего страшного, — она отмахивается беззаботно. — до дома недалеко, отмою. Лучше так, чем ходить в соусе от твоей коронной шаурмы. «Я могу держаться за твою ладонь и другой рукой»