Трое на двуспальной кровати

Музыка сменялась быстрые и легкие мотивы переходили в плавные и тягучие. Даня больше не задавал вопросов, не говорил. Молча ставил треки и смотрел, как наполняется чемодан. Знакомо и привычно. - Давай я чай приготовлю,- предложил мужчина в перерыве. Этери кивнула, задумчиво осматривая сложенные вещи: что сложила, что забыла, что можно уложить удачнее. Вот вроде годами пакуешься, все отработано до деталей, а каждый раз опасаешься что-то упустить. “Синдром отличницы”,- всегда подшучивал Даня над ее педантизмом. В очередной раз провела рукой по уложенным предметам и решительно закрыла чемодан. На кухне звякали чашки, извлекаемые из шкафа. Надо бы пойти помочь, но почему-то показалось, что это будет чуть ближе к интимности. Лишнее. - А ты заварку переложила куда-то?- раздалось через стенку, но тут же Даня продолжил.- Все, нашел! Глейхенгауз вытащил коробку, поставленную на непривычную полку и разместился на столешнице разделочной зоны, готовя напиток, как делал это всегда. Небрежно сдвинул все, что мешало. Закружившись, на пол полетела салфетка. Мужчина ловко подхватил бумажку на лету и думал было выбросить, но, увидев, что что-то написано, развернул, чтобы понять, нужный ли листок. Да так и замер. Он бы и без подписи узнал почерк, но подпись не оставляла сомнений. Текст - тем более. Дудаков прав, целовать ее - лучше любого кофе. Чайник кипел и булькал, а Даня смотрел на салфетку и не знал, то ли он зол, то ли убит. Было глухо, пусто. Наверное, так больно, что это даже не чувствовалось. Первое желание - пойти и сунуть злосчастную салфетку под нос, чтобы она объяснилась. Но тут же стало понятно, что объясняться ей не в чем. Даниил Маркович в этом доме больше никто. И силы кончились. Он не мог с ней поговорить. Не мог спросить. Не мог предъявить претензию. Мог сидеть и понимать, что внутри пусто. Совсем. - Ты куда пропал?- Этери стояла в дверях и с удивлением смотрела на Даню. - Извини, задумался что-то,- голос, как ни странно, не выдавал эмоций, почему-то думал, что будет срываться и звенеть, а вышло просто и спокойно. - А, ну, ладно,- еще больше удивилась женщина.- Помочь, может? - Да нет, иди. Я сейчас,- махнул свободной рукой, чтобы она занялась своими делами. Больше всего боялся почему-то измять этот предательский кусок салфетки. Главной мыслью стало незаметно положить назад на столешницу и оставить там,чтобы ни о чем не говорить. Он не хотел. Он все и так понимал. Его вправду позвали работать. Ничего больше. Насыпал заварку в чайничек, взял поднос, поставил кружки и заварник. Отнес в комнату, потом принес воду. на ночь Этери не пила крепкий, а он пил только такой. Странное дело - привычки и память. Вот они стали чужими, а не забывается. - Дань, с тобой точно все в порядке? Как ты себя чувствуешь?- озабоченно уже поинтересовалась женщина. - Все хорошо, Этери. Все нормально. Я просто… не знаю,- и правда не знал. Она сделал первый глоток чая и вдруг предложила: - Дань, а ты бы хотел услышать мою версию того, что было бы, родись у нас ребенок? Кивнул, хотя уже не хотел. Или хотел. И этого больше не знал. - А было бы примерно так,- начала женщина, складывая руки в замок и ставя локти на колени, уперевшись подбородком в пальцы.- Сначала ты бы метался. Мучился сам, мучил меня. Хотел бы куда-нибудь сбежать подальше, но не позволил себе. Да и работа. Ты ведь любишь работу? Глейхенгауз снова кивнул, при том, что начало рассказа не сулило ничего хорошего ему. - Но главное, Дань, в этот период ты бы как никогда понял, что совсем меня не любишь. И не хочешь прожить свою жизнь рядом со мной, с нашим ребенком, со всем вот этим, что теперь будет навсегда. Но все равно бы жил. Злился, но жил. Так правильно. Может, ждал бы, что я тебя выгоню. Он понимал, что Этери права, только не про сейчас, а вот еще про месяц назад. Неделю назад. Да, так бы все и было. Действительно злился бы и не хотел ничего. И уходить бы не хотел. Только в одном ошибается. Он бы и тогда ее любил. Просто любил зло от отсутствия возможности уйти. От того, что исчезла она без его решения,а волею судьбы. - А потом, Дань, ты бы встретил женщину, даже девушку. И изменял мне с ней. Может, их сначала было бы и много, но потом обязательно появилась бы одна. И эта одна тебя бы ждала. А ты ей рассказывал, что стерва Тутберидзе всю карьеру испоганит, если вот так ее бросить. И приходил бы домой, пах чужими духами. А я бы сидела и думала, стоит ребенок того, чтобы терпеть, потому что у меня уже был один ребенок без отца. В ней это до сих пор болит. Или вот все же - пусть болит, но избавить себя и тебя от мук души и совести. В общем, решать бы в итоге опять пришлось мне. А мне так надоело решать что-то за взрослых людей! Так надоело! Глейхенгауз потер лицо, посмотрел в болезненно изменившиеся черты женщины рядом и смог только одно сказать: - Я никогда не думал, что в твоих глазах выгляжу таким злобным монстром. И еще, неужели вот это вот стоит того, чтобы быть пятой справа в углу и ждать, когда он порешает что-то? - Кто он?- Этери склонила голову непонимающе. - Дудаков, конечно,- истерически засмеялся Даня.- Кто у нас мастер по решению всего и вся? Сережа! Всем угождает, всех ублажает. И тебя тоже! Он не видел как поджались губы блондинки. Взгляд стал недобрый. - Скажи мне, Этери, тебе и в постели Сереженька решателем? Кто решает, когда, как и где? Звонкая оплеуха через журнальный столик обожгла мужскую щеку: - Пошел нахер из моего дома!- процедила Тутберидзе. И вещи мои оставь! Без тебя разберусь. Как обычно! Сжимал дрожащие губы, щека горела от удара. Нервно складывал ноут. А она продолжала сидеть и смотреть за ним. Собаки трусили кругами, ластились к ногам, пока грозный голос хозяйки не окликнул: - Теона! Мишель! Обе отбежали к Этери. Та забрала лохматые комочки на колени и продолжила наблюдать за сборами Глейхенгауза. Входная дверь на прощание шарахнулась об косяк. Мужчина сбежал по ступенькам вниз, сел в машину, и там, в салоне, из глаз покатились слезы. - Сука! Сука!- твердил, как заведенный. Где-то совсем глубоко маленький сверчок совести задал вопрос: “А ты кто был, когда изменял с Олей?” Но загнал поглубже, сжал зубы и рванул домой на бешеной скорости, надеясь влететь в столб или на встречку. Его все бросили, предали, никому он больше не нужен. И зачем здесь оставаться?! Все близкие люди ушли: мама, папа… Этери оказалась чужой. Промчался на красный, едва увернувшись от идущей поперек “Газели”. Нервные гудки клаксонов пробились через сознание, вывернул на обочину и уткнулся в руль. Все. Даниил Глейхенгауз кончился. Умер. Восстановлению не подлежит.