Немного веры

Они вышли к реке на закате. Крутой берег высился над потоком воды и уходил вниз каменистым обрывом. Солнце — древний проклятый король: всё, чего касались его лучи, тянущиеся сквозь невесомый эфир, обращалось золотом. Всё — от верхушки леса, пламенеющей тем ярче, чем ниже склонялось светило, до увенчанных лесными цветами пепельных волос Теодоры. Она сидела рядом — Константин предусмотрительно накрыл рыхлый ствол поваленного непогодой дерева снятым камзолом. Ее пальцы ловко сплетали стебельки да гибкие молодые прутики, в закатных лучах тоже обращающиеся в золото. — Если я сделаю еще хотя бы шаг, — сообщил Константин, — то упаду замертво. Теодора издала смешок. — Может, стоило все же вернуться раньше? Константин поморщился. — Ну уж нет! Ее ноги он устроил на коленях. Атласные туфельки за их долгую прогулку безнадежно сносились, не пережив встречи с мелкими камушками и влажной почвой. Маленькие каблучки стесались, а подошва, тоненькая, будто ее и нет вовсе, прохудилась. Да и по опаду в такой ходить — не то же самое, что по до блеска натертому паркету, ровному да гладкому. Истрепанные туфельки он опустил в траву. Теодора поджала пальцы, когда Константин погладил стопу, и коротко глянула на него из-под ресниц. — Мне даже немного обидно, что все это придумал не я, — продолжил он и обвел рукой горизонт. — Можно было бы все спланировать: заплатить караванщику, припрятать более подходящую для прогулок одежду, немного еды — я бы, пожалуй, не отказался сейчас от чего-нибудь... — он осекся, перехватив ее взгляд. — В общем, я мог бы все спланировать заранее, а не полагаться на Курта. Я даже не успел его поблагодарить. Он нас попросту спас! Теодора покачала головой. Ее длинные серьги тихонько звенели. — Нам обоим не помешает немного приятных сюрпризов. Она закончила — замкнула венок в кольцо и поправила торчащие стебли. Константин склонил голову. Корона, позолоченная закатом, легла на взлохмаченные вихры. Когда Теодора, бледнея, сообщила ему, что созданная ею Связь не только соединила их, но и намертво привязала к острову, а потому он вряд ли сумеет покинуть Три-Фради и унаследовать Содружество, он был растерян: не то чтобы корона отца так страстно его влекла, но все же он рос с мыслями о том, что однажды встанет во главе целого государства. А теперь его венчали цветы да травы, и Константин все думал, что не хотел бы иной короны. Три-Фради стал не просто островом, куда они отправились в поисках лекарства. Что-то большее случилось здесь, что-то важное. Они оба изменились, и как бы ни пытался Константин примерять к себе прежнюю роль беспечного юноши в тени собственного отца — она оказывалась тесновата. Совсем как сброшенный камзол. Его место здесь, среди шепчущих тысячей голосов трав. Их место. Князю придется смириться и с этим. — Если бы мы были в Серене, — заговорил Константин, массируя ее спрятанные за шелком чулок щиколотки, — то никуда бы от всего этого не делись. Да и куда! Как вспомню заваленные трупами улицы, так оторопь берет. Пришлось бы торчать в духоте замка. Телемский посол, как водится, настаивал бы на соблюдении всех церковных формальностей, и отец бы наверняка ему уступил — в конце концов, ради укрепления дипломатических связей можно и потерпеть. — Но мы не в Серене, — улыбнулась де Сарде. — Я знаю, знаю! Просто... Всё еще с трудом верю в то, что это на самом деле. Теодора спустила ноги к земле, поправила край юбки, зацепившейся за сучок, и перебралась к нему на колени. Константин замер; щеки де Сарде заливались румянцем, пока она расстегивала пуговицы жилета. Потом — нырнула ладонями за расшитый атлас и подняла на него смущенный взгляд. — Так тебе верится лучше? — Не вполне, — выговорил Константин, прилагая все усилия, чтобы не заглядывать в вырез ее платья. Она повела плечом. — Для «вполне» у тебя будет целая ночь. Если ты, конечно, не слишком устал. Константин закрыл глаза и запрокинул голову. Его разбирал смех. Наверное, только Теодора могла так обстоятельно говорить о... проклятье! — настала очередь Константина вспыхнуть. Столько лет он запрещал себе любые мысли, способные бросить тень на ее непорочность; каждый раз проигрывал в этой борьбе с самим собой, но, по крайней мере, мог совладать с собственными порывами, хоть с каждым днем становилось все тяжелее обнимать ее — и не целовать плавный изгиб плеча, такой манящий, такой близкий. Не позволять ей ласковых прикосновений — ведь не устоит, стоит ей лишь позвать. Столько лет ожидания, по-детски наивной сдержанности — а теперь и не верилось, что все обещанное, все желаемое свершилось. Тепло ладоней на плечах, тяжесть тела на коленях, запах волос — было от чего потерять голову. Она, бесспорно, дразнила его. И оттого он любил ее еще больше. — Уж точно не настолько! — Константин позволил себе пробежаться пальцами по ее лопаткам и спине, задержался на пояснице и очень медленно, будто все еще был не вполне уверен, что ему дозволено, сдвинул ладони ниже. Ему тоже хотелось ее поддразнить. — Что девицы, несколько лет прожившие затворницами в телемских монастырях, вообще знают, гм, обо всем этом? — Ох, ну-у-у... — протянула де Сарде, а ее рука двинулась по груди — и вместе с ней сердце ухнуло куда-то в низ живота. — Послушницы иногда протаскивали всякие занятные книги и по ночам читали их друг другу вслух. Шепотом, но в тишине... — Во имя Озаренного! Теодора прыснула. Ее смех звучал музыкой — с самого своего возвращения из Телемы она и улыбалась нечасто, и Константин скучал по искоркам в ее глазах и ямочкам на щеках. Им выпало мало поводов для смеха, все больше — для печали и слез, и он порой думал, что беззаботность их юности безвозвратно ушла, оставив о себе только воспоминания. Что-то становилось на место, что-то становилось правильным с ее мелодичным смехом. Если бы они были в Серене, все же думал Константин, то не миновали бы еще одной традиции. В целом, довольно приятной, если бы не один нюанс. Он снял ее с колен и поднялся. Докрасна раскаленная капля солнца почти скрылась за лесным массивом, и только небесный простор, расчерченный сизыми перьями облаков, еще сиял карминовым, розовым и оранжевым. Не так много времени до темноты, в которой земля под ногами едва станет различима. Константин, придав себе как можно более серьезный вид, заложил руку за спину, склонился в поклоне и протянул ей вторую ладонь. В Серене невесте полагалось отдать первый танец отцу жениха. Такая, в сущности, мелочь! — но делить ее даже в танце, тем более — с собственным отцом, Константин не желал наотрез. Есть только они, а еще ветер, играющий на флейтах полых камышей. Конечно, это был совсем не вальс с его изысканными фигурами. Прильнув друг к другу, они танцевали среди трав, и внизу шумела река, а ночь набрасывала пронзительно васильковую пелерину на Тир-Фради. Полыхавшие янтарем леса слились с подкрадывающейся темнотой — только белые цветы на ветвях походили на тысячи крохотных лун. Константин поднял взгляд выше: за спиной Теодоры грозным монолитом чернел вулкан, и огненное жерло вкрадчиво алело. Сердце острова билось где-то там, и порой Константин всё еще слышал его подчиняющий пульс. Теперь он казался лишь призрачным эхом, отголоском болезнетворного сна — не более. Теодора шевельнулась в его руках. Она отступила на шаг и, придерживая венок, указала в сторону города. Из ворот, отсюда кажущихся игрушечными, высыпали всадники. Константин готов был об заклад побиться, что все они — в кирасах Монетной стражи. — Похоже, это за нами, — заметила де Сарде. Она подняла с земли туфельки и отряхнула подол. — Кто-то все же решил, что нам пора возвращаться. — Я даже догадываюсь, кто, — Константин хмыкнул. Впрочем, он совсем не выглядел недовольным — скорее уж наоборот. — Что ж, очень своевременно. Я как раз подумал о том, что не испытываю никакого желания идти до резиденции пешком. Теодора звонко рассмеялась. Обнявшись, они зашагали к дороге — в конце концов, им совсем не хотелось заставлять солдат прочесывать весь пригород.