В преддверии судного дня

– Экспеллиармус! Вошедший отлетел к стене, но ничего другого не произошло. – Всех так встречаешь? – неприятная усмешка исказила черты гостя. – В отличие от тебя, я следую договоренностям. Ты просила прийти без оружия. Малфой одернул костюм, словно тот примялся от падения, и вальяжно прошествовал к стулу для гостей, где развалился, не дожидаясь приглашения сесть. В маленьком кабинете стало тесно. – Будто у меня есть повод тебе доверять, – Гермиона не спешила прятать палочку, изучая мужчину напротив. Ее система защиты ничего не обнаружила, но с типами вроде этого не стоило расслабляться. Тощий перепуганный мальчик времен хогвартской битвы уступил место высокому, плечистому, но гибкому мужчине с пронзительным холодным взглядом и надменным лицом, черты которого были настолько правильными, что это казалось карикатурным. Он воплощал понятие «породистый самец», распространял вокруг флюиды маскулинности, будоражил внутри что-то первобытное, запуская биохимические процессы, отвечающие за тягу к воспроизведению вида. Несколько дополнительных баллов к создаваемому впечатлению добавлял низкий бархатный голос. Всегда ли у него были такие светлые глаза? Радужка чуть ли не сливалась с белком и выглядела почти хрустальной. Взгляд был сложным: цепким и пристальным (таким изучают врага), масляным и раздевающим (так смотрят на интересную женщину). Гермиона фыркнула. Не то чтоб она страдала заниженной самооценкой, но в своей способности заинтересовать Малфоя сомневалась. Удивляться тому, что бывший однокурсник изменился за двадцать лет, было глупо. И ведь не скажешь, что он выпал из поля зрения на все это время. Бесспорно, она расследовала преступления, в которых он был замешан, его фото попадали ей на стол, вот только в полном облачении авгурия трудно кого-либо опознать. Впрочем, Гермиона никогда не интересовалась конкретно им, Малфой был одним из тех, против кого она боролась, – ни больше ни меньше. – Итак? – он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. – Итак, – Гермиона тоже откинулась в кресле и постаралась расслабиться, – я тебя слушаю? – Мы будем делать вид, что Уизли не передавал тебе мое предложение? Мне повторить условия? – Условия? – она попробовала слово на вкус и цокнула языком. – Ты уверен, что вправе их ставить? Что мешает мне вот прямо сейчас вызвать наряд авроров? Малфой посмотрел в пол и усмехнулся, качая головой. – Я понимаю, что всегда можно стряхнуть пыль с грехов моей давно ушедшей юности, но конкретно сейчас ты не можешь предъявить мне ровным счетом ничего. Грейнджер задохнулась от возмущения. Грехи юности? Три покушения на убийство, применение непростительных, участие в деятельности организации, которая была признана террористической, помощь членам этой организации в проникновении в учебное заведение. Да если задуматься, он и развязал эту проклятую войну! – Ты!.. – Да, я. Я все знаю, Грейнджер. Прошлое не изменить. Предлагаю сосредоточиться на будущем. – Твоим будущим должен стать Азкабан! – Променяешь возможность покончить с Орденом Авгурея на меня одного? – Знаешь, лучше пикси в руках, чем гиппогриф в небе. – Это если пикси в руках. Неужели ты так наивна? Я перестраховался, – он резко поднял руку и указал второй себе на запястье. – Обет, – объяснил, как маленькой. Гермиона с неохотой опустила вскинутую палочку. – Оборотень Уизли дал Непреложный обет, что я вернусь домой и вернусь живым и непокалеченным, независимо от результатов нашего разговора. – Он не оборотень! Вот гнида! Гермиона еще удивлялась, что Малфой так легко согласился встретиться на ее территории. Обет предполагал третьего. Значит ли это, что о возможном предательстве авгурия предположительно высокого ранга знает кто-то еще? – А я считал параноиком себя, – хохотнул собеседник. – Успокойся, его скрепил мой эльф. Она резким движением выдвинула ящик, извлекла из него пузырек с прозрачной жидкостью и отправила через стол, вызывающе глядя в льдистые глаза. – Веритасерум. Мое условие. Малфой не спеша открутил пробку, понюхал зелье, посмотрел на свет, растер капельку между пальцами. – Список вопросов? – Что? – опешила Гермиона, не признаваясь себе, что засмотрелась на движения длинных ухоженных пальцев. – Я должен быть уверен, что ты не спросишь лишнего. – Я спрошу всё, что посчитаю нужным, – возмутилась она. – Никакого списка. Мои вопросы будут зависеть от твоих ответов на предыдущие. Ты не в том положении, чтобы выпендриваться. Малфой раздул ноздри, лежащие на подлокотниках руки сжались в кулаки. Разжались и сжались снова. – Поклянись магией, что не будешь расспрашивать о… состоянии Астории. – Астории? Астория. Жена? Билл говорил о болезни. Может, это не болезнь? Виновен ли в том, что с ней происходит, Малфой? Что, если он сам довел ее до этого? – Моей супруги, – пояснил он. Не расспрашивать о состоянии… Что же, формулировка оставляла пространство для маневра. – Я поняла. Хорошо, клянусь магией, что не буду расспрашивать о состоянии твоей супруги Астории... – Гринграсс-Малфой. – Гринграсс-Малфой, – послушно повторила Грейнджер, удивленная, что в традиционной чистокровной семье жена носит двойную фамилию. Впрочем, этот интерес ей никто не запрещал удовлетворить. Клятва отозвалась щекоткой. Малфой кивнул, откупорил крышку и сделал глоток. Гермиона дождалась движения кадыка. Это было перестраховкой, Веритасерум впитывался в слизистую мгновенно. – Твое имя. – Драко. – Ты гей? – Нет, – он растянул губы в мерзкой улыбке. – Не знал, что ты интересуешься моей ориентацией. Все, что нужно... – Как зовут твоего сына? – Скорпиус Гиперион. – Его возраст? – Тринадцать лет. – Где можно найти безоар? – В желудке козы. Какого?.. – Ты убивал? Малфой сцепил челюсти, сдерживая ответ, но тот вылетел против воли: – Да. Что ж, вести допрос под Веритасерумом, швыряя вопросы вразброс, чередуя важные и нелепые, чтобы рассеять внимание допрашиваемого, ее учил сам покойный Робардс. – Ты финансируешь Авгурию? – Да, – бросил с вызовом. Не то чтобы это было сенсацией. – Ты знаешь, скольких людей убил? – Да, – вырвалось с выдохом, зубы скрипнули. – Принципиальное исключение из закона Гэмпа? – Пища. – Скольких людей ты убил? Она со злорадной ухмылкой наблюдала, как вздуваются вены на малфоевском лбу, как стискиваются его челюсти, но интересующий ее ответ все равно прорывается наружу: – Двоих. Гермиона от удивления сбилась. Всего-то? По борьбе на лице Малфоя казалось, что сейчас прозвучит минимум трехзначная цифра. – Ты принимал участие в зачистках? – Нет. Это вытекало из предыдущего ответа и немного усмиряло неприязнь к идее сотрудничества, но... что, если он не считал убийством уничтожение магла? – В терактах? – Нет. – Ты убивал маглов? – Да. Она знала, знала, что так будет! – Сколько? – хлестнула вопросом в лицо. – Одну, – просипел через силу. Это огорошило, но Гермиона не была намерена сдаваться. – Итого ты убил троих людей? – Двоих. Я уже сказал. Чего ты еще хочешь? Ладно. Грейнджер готова была признать, что этот человек чуть лучше, чем она думала. – Сколько лет ты женат? – Двадцать. Значит, женился в год после майской битвы. Совсем юным. Но это не важно, хотелось узнать о другом. – В том, что происходит с Асторией, есть твоя вина? – Мы же договорились!.. – взбеленился Малфой, стараясь сдержаться. – Как видишь, клятва позволила мне спросить. – Нет. В том, что с ней происходит, нет моей вины, – выплюнул Малфой злобно. – Считаешь меня монстром? – У меня есть повод думать иначе? Ты насиловал? – Что?! Грейнджер, я не новорожденный единорог, я совершил много недопустимого, закрывал глаза или молча наблюдал за разными гнусностями, но я никогда не опустился бы до такого. Это… это было хорошо. Гермиона добавила еще один балл в его копилку. И возмущение пополам с омерзением, появившиеся в его взгляде после ее последнего вопроса, ей нравились. А еще ей нравилось видеть Малфоя выбитым из колеи. – Ты раскаиваешься в убийствах? – Глупый вопрос. – Я не просила оценочного суждения. Судя по ответу, Веритасерум отпускал. – Нет. Да. Смотря о каком убийстве мы говорим. – Кого ты убил? – Трэверса, – ответил без запинки. – Предвосхищая вопрос: нет, не жалею, – он с вызовом посмотрел на нее. Гермиона ответила понимающим взглядом. Она тоже не жалела бы. – И?.. – Что «и»? – Кто еще? Малфой задышал часто, раздувая ноздри, пытаясь удержать слова в себе. Низкое рычание закончилось полузадушенным «Ее звали Айшей». Все-таки Сыворотка еще действовала. – Почему ты убил ее? – Меня попросила Тори. Три слова – и всё сочувствие к незнакомой женщине, страдающей от неизвестной болезни, рассыпалось в прах, схлынуло, исчезло. – Попросила?! – Да. В качестве свадебного подарка, – красивое лицо исказилось в жуткой гримасе. Гермиона крепче перехватила палочку. Боже, во что Билл ее ввязывает?! Да, Малфой – психопат и женат на такой же ненормальной! Ее мимика отразила все испытываемые чувства, Драко стремительно перегнулся через стол, схватил за запястье и заревел раненой мантикорой, разбрызгивая капельки слюны: – Не делай выводы раньше времени! Раз ты вытянула из меня это, то дослушаешь. Испуга не было. Она могла в любой момент приложить наглеца Ступефаем. Это терпело. Идея иметь с ним дело теперь вызывала еще большее отторжение, чем раньше, но нужно себя пересилить. Билл прав, им необходим кто-то из внутреннего круга Авгурии, иначе это противостояние не закончится никогда, а они должны его завершить. Не завещать свою борьбу детям, а положить ей конец. Детям и без того довелось родиться и расти в ситуации, когда любой день может стать последним из-за кучки убежденных в своей исключительности и безнаказанности дегенератов. Один из которых сидел на расстоянии четырех футов. – Тори подружилась с Айшей. – Что? – Веритасерум принимал Малфой, а голова начинала раскалываться у нее. – Айша была пленницей в мэноре. Тори кормила ее, навещала, проводила с ней дни в подземелье. А потом Айшу подарили Тео. Нотту. Нашему однокурснику. Ты знаешь, что ее могло ждать в его лабораториях? Он только начинал и... – В лабораториях? Проект два дробь восемнадцать? – Да. – Ты участвуешь в этом проекте? – Нет, – отвращение в голосе Малфоя было непритворным. – Кто в нем? – Кроме Нотта? Без понятия. Даже думать об этой мерзости не хочу больше необходимого. Ну да, ну да, ничего не вижу, ничего не слышу. Удобно. Прикрыть глаза шорами и притвориться, что этого нет. – Сдать вам психопата Тео – одна из первых задач, которые я поставил перед собой. Мой ребенок не будет жить в мире, где есть Нотт и его детище. Сколько пафоса на ровном месте! – Малфой, ты с ними около двадцати лет. Все свои тринадцать твой ребенок прожил в мире, где есть Нотт и, – ненависть закипела под кожей, – этот адский проект. – Я сказал ровно то, что хотел сказать, – процедил собеседник. Гермиона решила не фыркать. Еще успеется, они и без того отвлеклись. Сворачивать разговор в сторону проекта два дробь восемнадцать не следовало, это лишит их всякого шанса договориться. Как бы ни было ценно предложение Малфоя, Гермиона не стала бы с ним работать, имей он к этому отношение. Проект был самой жуткой разработкой Авгурии. Фабрика смерти. Фабрика медленной и страшной смерти. Похищенных магов и маглов пускали на опыты, бесчеловечностью оставившие далеко позади все, что делал в свое время Волдеморт. Разобрать человека на органы и заставить организм функционировать с помощью магических связей – запросто; истязать, насиловать, пытать Круциатусом ведьм и волшебников до безумия, чтобы добиться выброса стихийной магии и привести в качестве доказательства превосходства магов над маглами наличие внутренней силы, защищающей тело, – раз плюнуть; скрещивать и сращивать волшебников с существами, а существ с магическими животными – почему нет? Описание экспериментов, от которых стыла кровь, и результаты отвратительных исследований с колдографиями попадали в магические научные издания – в разные издания разных стран. Ни один аврорат так и не смог найти концы. Просто всякий раз, когда проекту два дробь восемнадцать было чем поделиться, тираж перед выходом заменяли другим, дополненным публикацией, подписанной этим навевающим жуть шифром. – Айша. Мы говорили о магле, которую ты убил. – Она просила Тори убить ее, – бесцветно сказал он. – Тори не смогла. – А ты смог, – констатировала факт Гермиона. Это было не совсем то, что она ожидала услышать, но убийца остается убийцей при любых обстоятельствах. – Если бы все было так просто, – хмыкнул он. – Когда понял, что ни хрена не выходит, принес ей лезвие. Наколдовал ванну. Черт, она даже шутила, что уйдет как римская патрицианка! Но... – Малфой прикрыл глаза и сглотнул. – Но? – Грейнджер тоже сглотнула. Слюна сделалась чертовски вязкой. – Она не смогла. Девчонке жить и жить. – И что? Интересная штука – человеческий разум. Знаешь конец истории, но все равно рассчитываешь на другой. На краю сознания зачесалась совесть. Бесчеловечно заставлять кого-то погружаться в такие воспоминания! – Она попросила меня наложить на нее Империус и приказать ей вскрыть вены. Гермионе стало мерзко оттого, что сочла вариант… разумным. – Ты… – Сделал это, – по малфоевскому лицу прошла судорога. – Не помню, как всё произошло. Не смотрел. Тори убрала... за нами. – Но почему вы не помогли ей бежать? – вот что терзало, вот что не давало проникнуться всей этой историей. – Непреложный обет. Вся структура Авгурии держится на взаимных Обетах. Наматывай на ус, Грейнджер, – хмыкнул он и продолжил устало: – За пленников отвечала Нарцисса. С нее Руквуд взял Обет, что ни один из них не сбежит. Естественно, никто из нас не мог убрать его. Даже ради Тори, даже ради Айши я не пожертвовал бы матерью. Время шло, а Гермиона не задала еще один вопрос, который просто таки жег язык. – Ты хочешь спасти жену? – Я понимаю твою тактику с чередованием значимых и отвлекающих вопросов, но этот просто не имеет смысла. Конечно хочу! – Почему? – Грейнджер, ей тридцать шесть! Она рассчитывала на другой ответ, готовилась услышать что-то про любовь. Если Малфой убил ради Астории... Гермиона с удивлением задавила ростки зависти. Но из услышанного вплыл другой вопрос. – Она вышла за тебя в шестнадцать? Не то чтобы Грейнджер сама по молодости не делала ошибок. Тогда, после войны, все спешили жить, но ей все-таки было почти девятнадцать. – Да, так нужно было, – отрезал Малфой, но все-таки снизошел до пояснения: – Они с Дафной остались круглыми сиротами еще в девяносто шестом, Нарцисса дружила с покойной миссис Гринграсс и взялась опекать ее дочерей, девчонки жили у нас, но… то общество, которое было вокруг… в семнадцать Астория перестала бы быть неприкасаемой. Я дал ей своей имя, чтобы никакая мразь не изнасиловала ее. Гойл сделал то же самое для Дафны еще перед седьмым курсом. Эта концепция из другого мира, альтернативной реальности просто не укладывалась у Гермионы в голове. – Твои коллеги – эталон благородства, – выплюнула она с отвращением. – Невероятная добродетель – не трогать несовершеннолетних девочек. – Наивная Грейнджер. Ты же не против, что я к тебе так обращаюсь? – внезапно перебил он себя. Если судить по смазанной артикуляции Малфоя, Сыворотка правды уже почти не работала, состояние после ее применения напоминало нечто среднее между опьянением и похмельем. – Все ко мне так обращаются, если не по имени, – Гермиона равнодушно пожала плечами. – Я не против, Грейнджер-Уизли слишком вычурно. Так почему я наивная? – Считаешь, что шушера, которую нам пришлось приютить, не трогала юных девочек из благородства? Даже жаль тебя разочаровывать. В некоторых семьях честь девочки до совершеннолетия хранит родовая магия. Покусившегося на ее невинность ждет проклятие. Никто не рисковал проверять. – А ты? – Что? – Ты ведь женился на ней до ее совершеннолетия. – Ты думаешь… Она была еще совсем ребенком! Конечно, между нами ничего не происходило, пока… пока мы оба не стали взрослее. Гермиона словно очнулась. Куда она лезет? Это не имеет никакого отношения к их вероятному сотрудничеству. – Извини, это правда не мое дело, – выдавила она. – Одного не пойму, если жизнь в вашем кругу была так невыносима, почему ты не обратился к нам? Почему не сменил сторону раньше? Зачем вариться в аду двадцать лет? Что-то не сходилось. – Грейнджер, ты слышала, что я говорил о Нерушимых клятвах? Я не герой, я хочу жить и хочу, чтобы мои близкие тоже были живы и целы, – он помолчал, Гермионе даже показалось, что продолжения не будет. – После майской битвы в мэноре нас ждало два десятка Упивающихся. Ценой жизни членов семьи стал Обет гостеприимства. Яксли потребовал его у меня, так как в битве погибли все Лестрейнджи, а я наследовал им как ближайший родственник мужского пола. Пришлось дать ему почти вассальную клятву и пригласить в дом – в дома – тех, на кого он указал. – И всё? – она знала, что он глубоко замешан в дела Авгурии, кто-то здесь врал, кажется, Веритасерум перестал действовать. – Естественно, клятва включала и другие обязанности с нашей стороны, принимающие же гарантировали жизнь и безопасность семье. Всем членам семьи. Фактически мы были хозяевами, а практически рабами. Мои руки были связаны, пока Яксли не умер, пока были живы Долохов и Трэверс, руки были связаны у отца. Мать освободилась, когда убили Руквуда. Кому ей высказать благодарность? – Мне, – сухо отрезала Гермиона. На лице Малфоя сменилось несколько выражений, в последнем было восхищение. – Спасибо. Она кивнула. – Как только умер Яксли, я стал искать выходы на вас. Оборотень подвернулся кстати. – Он не оборотень. – Я вышел на него через оборотней, у которых он собирал информацию. – Он. Не. Оборотень. По нашим сведениям Яксли убили свои. Но ты не убивал его. – Конечно нет. Ни мне, ни кому-либо еще из Малфоев Обет не позволил бы это сделать. Ни его, ни остальных, с кем мы были связаны магически. Яксли же сделал себя абсолютно неприкасаемым, каждый действующий авгурий давал ему вассальную клятву. – И кто? Ты знаешь? – Да. Астория. – Но она… – Она не состоит в Ордене Авгурея. Малфой, подними он руку на Яксли, умер бы на месте, но клятвы чувствительны к формулировкам, а у Тори двойная фамилия. Мы решили оставить ее девичью, чтобы она смогла очиститься, если выберется из окружающего нас дерьма одна. То есть со Скорпом, потом уже, конечно, со Скорпом. Тори не успела. Мы ждали, сколько могли, но у нее совсем не осталось времени. Откровенный рассказ вызывал подозрения. Веритасерум уже не действовал, каким-то чудом Малфой преодолел период слабости и продолжал говорить, причем охотно. Почему? – А если бы Обет убил ее? – Грейнджер, мы договорились не поднимать тему состояния Астории. Более того, ты поклялась не лезть в это! – стоило ей подумать, что Малфой идет на контакт, как он закрылся. Гермиона подняла ладони, признавая поражение, но собеседник сухо уронил: – Перспектива у Тори не лучше, – и совсем другим тоном после паузы поинтересовался: – Я удовлетворил твое любопытство по всем вопросам? – Нет конечно, – ответила в тон. – Кто бы сомневался. Я останусь в полном твоем распоряжении... Звучало заманчиво. – ...после того, как получу гарантии. Могу вызвать домовика, чтоб он скрепил Обет, – Малфой встал, наклонившись над столом, вскинул бровь и усмехнулся уголком губ, Гермиона сглотнула. Нет, все-таки быть таким красивым просто непростительно. – Мне нравится пачкать тебя собой, – прошептал почти в ухо. – Пачкать твой идеальный мирок грубыми мазками из моего. Мурашки, побежавшие вниз по спине, точно не были мурашками страха. Она подняла на него затянутые поволокой глаза и промурлыкала: – А не боишься, что я тебя запачкаю? Кроме желания, в малфоевском ответном взгляде промелькнуло уважение. А затем он коротко хохотнул. – Вот уж чего не боюсь... – А зря, – Гермиона откинулась на спинку стула, увеличивая расстояние между ними, но не отводя внимательных глаз. – Ты обо мне ничего не знаешь. – Я не против узнать, – поддержал он бессовестный флирт. – Но вот незадача, – она издевательски ухмыльнулась, – сегодня вопросы задаю я. – Задавай. Будто ей требовалось разрешение! – Почему ты так торопишься? Ты только что освободился от прошлого ярма и уже лезешь в новое. Привычка? Малфой закатил глаза, а потом злобно гаркнул, вмиг растеряв свою вальяжность: – Потому что при всем пиздеце, который творился все эти годы, при Яксли, Долохове и Руквуде оставалось какое-то подобие порядка, они удерживали самых рьяных. Никто, возможно, кроме Нотта, который сразу обозначил свою автономию, не переступал черту. А сейчас Орден Авгурея в большинстве своем – толпа жаждущих крови безжалостных психопатов с далеко идущими планами и без жесткой ограничивающей руки. И «психопаты» – это не фигура речи. Поверь, я хочу пресечь их – хорошо, нашу – деятельность не меньше тебя. Я могу наконец позвать Мэгги? – Нет необходимости, – Гермиона щелкнула пальцами. – Тинки! – Ты полна сюрпризов, – ласкающий голос и то, как он смотрел на нее, отозвалось сладким спазмом в глубине естества. С этой реакцией нужно было что-то делать, и вариантов просматривалось ровно два: пресечь или поддаться. – Я же говорила, – подмигнула она.