мало тебя

      Она встряхнула руками. Прикрыв глаза, жадно вдохнула сухой воздух, которого в зале было и без того немного. «Всё хорошо. Ты выйдешь и сделаешь. Марк рядом. Всё хорошо», — успокаивала Саша себя.       Красное платье, чуть ярче собственных волос, с неимоверным количеством ослепительных страз уже красовалось на теле. Единственное что оставалось — надеть и завязать коньки. Почувствовав руку на своём плече Трусова резко, чуть дернувшись обернулась и вытащила наушник. Сергей Викторович предупреждал, что скоро на разминку. Кивнула, сделала музыку чуть тише, отправилась обуваться. Марк честно обещал ей прийти посмотреть. Обещал — значит выполнил. С этим парнем работало именно так. Внутри волнительно, конечно, но как-то не так, как всегда. Трусовой казалось, что даже за Марка она переживала больше, чем сейчас за себя. Впрочем, это ей не казалось.       Из-за двери показалась Этери Георгиевна. Пару минут назад Саша видела её с Аней. Она, как всегда, готовит каждую фигуристку по очереди. Рыжая, наверное, осталась последней. Женщина повернула её в своих руках, осматривая платье. Коротко кивнула, и чуть притянув к себе взяла за плечи. Трусова чувствовала её размеренное дыхание совсем рядом с собой. Это успокаивало. — Как чувствуешь себя? — к ней Тутберидзе была внимательнее всегда, но после разговора с Марком — особенно. — Я бы глаза поярче накрасила, а то совсем лицо бледное, — у Саши из горла вырвался нервный смешок. Ещё бы. Поживи с такой матерью — не то что лицо бледное станет, она до гроба доведёт. — Точно оставишь всё как есть? — на всякий случай спросила Этери, не сомневаясь, что получит положительный ответ. Она зашла за Сашу, пытаясь массирующими движениями расправить той спину. — Да, — тихо, совсем неуверенно, как-то не так как раньше ответила Трусова. Опустила глаза в пол и стала чуть отдаляться. Пора завязывать коньки. — Правильно, Саш.       На шестиминутку выходила совсем без волнения. Это странно. Действительно странно. Подняв глаза, нашла Марка. Улыбнулась. Тренировала исключительно аксель, остальные прыжки ей поддавались на «ура».       Из всей разминки Саша выступала последняя. Впрочем, ей нравилось закрывать соревнования. Этери всегда говорит, что лучше запоминают первую и последнюю программу. А для рыжей было важно, чтобы её запомнили. Покинув лёд, Трусова быстро нацепила наушники. Лишь бы не думать ни о чём. Лишь бы не потерять контроль. Внутри тихо, слегка бьётся сердце, пульсирует в районе груди. А на трибунах шумно, но этого Саша не услышит. Или попытается не услышать. Или сделает вид. Когда Камила выходит со льда, в голове крутится лишь одна мысль: Не слушать оценки Не слушать оценки Не слушать никого, кроме себя.       Баллы она, слава Богу, так и не узнает. На всякий случай ещё раз делает перекидной, чтобы убедиться в том, что сквозь лёд не провалиться. Сегодня Саша не намерена падать уж точно. Ей нужно это тупое доказательство для матери, что она не безнадёжна, и что вообще может собраться в нужный момент.       Образ фриды подходит ей, как никакой другой, который Саша катала до этого. Разве что Круэлла может составить конкуренцию. Триксель, конечно, идёт первым прыжком. Почему-то Саша ещё до него смиряется с падением. Падением, которого ещё не было. Она слышит, как во всем теле переливается кровь, слышит, как замер весь зал.       Приземляет, но с касанием руки. Улыбка тут же натягивается на серьёзное лицо. Просто невозможно сдержать радости, когда три года на всех последних стартах глупо падала, а сейчас, уже опустив руки — устояла. И плевать на помарку, главное, что пятой точкой льда не коснулась.       Остальную часть программы девушка старается передать образ, работать на компоненты. Фрида — это всё-таки не совсем про улыбку. Тройной и каскад из двух прыжков чистейшие. Придраться не к чему. И вообще, Саша вдруг в конечной точке вспоминает, что на неё смотрит Марк. Вот прям там, сверху (как настоящий Иисус). Она снова поднимает глаза. Зрение не позволяет рассмотреть точных эмоций, ещё и через маску, но он хлопает. Аплодирует громче всех. — Молодец. Ещё поработаем и всё отлично получится, — Этери между льдом и КиКом шепчет ей это на ухо, из-за чего на рыжую непроизвольно натягивается улыбка.       Она сидит, смотрит на свои оценки. Не лучшие в карьере, но выше, чем обычно. Саша сжимает кулак, теребит ухо плюшевой собаке, щипает коленку.. (куда от волнения деть эти вечно-мешающие-руки?) и думает только о том, что нужно срочно пойти позвонить маме. — Мам, мам? — судорожно говорит она, сидя в просторной, но почти пустой раздевалке. Встаёт и выходит в коридор. На всякий случай. Там её перехватывает Марк, но Трусова одним лишь движением показывает: молчи! — Что там у тебя? — привычно безэмоционально для себя, отвечает женщина. Улыбка чуть подрагивает, а Марк сжимает Сашины пальцы. — У меня баллы за короткую хорошие. Я почти приземлила аксель, — Саше хочется, чтобы мама похвалила. Как ребёнка, который нарисовал местами кривоватый рисунок. Трусова закусывает губу, долго выжидая ответа. — Мам? — Ты понимаешь, что ты должна была это мне сказать года так два-три назад? А ещё без всяких "почти". Почти — не считается, — спокойно выдаёт она. — Ты не смотрела прокат? — у Саши подрагивают некоторые мышцы на руках. — Медаль мне привезёшь — тогда посмотрю. Всё давай, у меня нет времени возиться с тобой.       Саша сдерживает слезы. Просто потому что перед Марком плакать не собирается. Он повидал уже достаточно её истерик. Ещё одной в коллекцию не хотелось. Хотя разрыдаться хочется. В бархатный изгиб шеи, отдалённо пахнущий чем-то сладким. — Ты умница, — тихо шепчет он, поглаживая рыжую голову. — Мама так не думает, — зачем-то выдаёт она. Лучше бы, наверное, промолчала. — Когда приедем — мы обязательно её переубедим.       Саша чуть усмехается, не веря словам Марка. Ей кажется, что это лживое обещание, данное тому же маленькому обиженному ребёнку, только чтобы успокоить. С Трусовой так в детстве поступали. А Светлану, нет, не переубедишь. — Только не говори, что ты хочешь познакомиться с моей мамой. — Хорошо, такого я говорить не буду. Потому что я не хочу. Мне придётся. — Нет, Марк. Рано. Давай не будем. Мне страшно за тебя и... — выдержав паузу она продолжает, — и за себя.       Марк только ближе жмёт Сашу к себе. Они обязательно справятся, по другому быть не может. Уже через два дня рыжая окажется дома, и наверняка, что-то можно будет решить. — Марк! — кричит знакомый голос. Этери Георгиевна зачем-то его ищет. — Вы здесь.. Саш, иди переодевайся, нам поговорить нужно.       Она кивает. Марка спрашивают о том, в каком Трусова состоянии и вообще, наверное, он знает лучше. Тренерам Саша не расскажет правды, а вот ему — скорее всего. — Ей мать что-то наговорила там, она расстроилась, хотя сначала была очень рада и счастлива и.. Но я думаю, на завтра у неё должно быть много сил. Да ведь? — Конечно, силы у Сашки всегда есть. Спасибо. Ты за ней следи, хорошо? Марк кивает. — Мы скоро поедем уже. Беги за ней.       В автобусе Саша буквально вырубается, сжав край марковой куртки и положив голову на плечо. Спать по среди дня — такая себе идея, но не будет же он её теперь будить. Трусова собьёт режим, наверное, но как получилось теперь.       По приезде в отель, она просит оставить насколько это возможно её одну. Конечно, в номере есть ещё девочки, но сначала Саша долго лежит на кровати, свернувшись в позе эмбриона и смотрит в одну точку — в окно, мимо которого на сером фоне-небе пролетают птицы. Потом берет телефон, и всё же чувствует, что хочет поговорить.       Марк отвечает почти сразу (почти — не считается). Он, развалившись на стуле, сидит за рабочим столом, подтянув одну ногу к груди. Ещё умудряется писать в тетради что-то, наверное, учится. Саша чуть улыбается, пальцем стирает потертую вокруг глаз тушь и тихо что-то говорит. Он слушает. Внимательно, скользя взглядом по всему лицу на экране. Потом её поток бесконечных мыслей резко прерывается, либо просто Саша понимает, что сорок минут болтает только она. Замолкает, и ещё несколько минут они сидят просто в тишине. К Саше заходит Камила. Мило машет ручкой в камеру и уходит, чтобы не мешать. — Ты расскажешь что-нибудь? — с улыбкой спрашивает Трусова. Устраивается на кровати поудобнее. Теперь сидя. — А что ты хочешь, чтобы я рассказал? — Всё что угодно. Хочешь, говори о музыке, о странах, о картинах, хочешь? Только не о спорте и не о школе, — морщится она и опускает голову на свои руки. — Хочу тебя послушать.