Абаниби

      Дакбургская клиника «Счастливое родительство», специализирующаяся на проблемах женского здоровья, находилась на самом юге города и представляла из себя милое трёхэтажное здание, бывший городской почтамт, отделанное декоративным бежевым кирпичом, с отличным видом на синюю гладь залива. Вымытые окна неплотно закрывали светлые жалюзи, а около главного входа, обрамлённого поредевшими по осени красными виноградными лозами, лежал большой коврик с надписью «Добро пожаловать», по стилю ясно перекликающийся с подсвеченной дизайнерской вывеской на карнизе. Посаженный ряд зелёных туй планомерно отделял свободное пространство внутренней парковки от основной дороги, а замечание «Отличный день для создания семьи», бесстыдно пестрящее с большого рекламного баннера, заставляло шевелиться волосы на затылке.       В приёмном покое витает аромат метилметакрилата, оттенённый мятной отдушкой средства для полироли стеклянных поверхностностей, практически блестит пол, выложенный фактурной кафельной плиткой, и разносится тихая медитативная мелодия, погружающая и без того спящий мозг в тихий транс. Вдоль завешенных плакатами стен выставлены ряды небольших плетённых диванов с серой льняной перетяжкой, а на начищенных кофейных столиках разложены стопки глянцевых журналов, расставлены деревянные чаши с разноцветными карамельками и небольшие вазы со свежими цветами. В левом углу комнаты есть кофейный автомат и два кулера с водой, а на подоконнике, совсем рядом с брошюрной стойкой, обитает оцинкованный круглый поднос с пакетиками печенья. На плазменном телевизоре шло «Шоу Маппетов» с субтитрами на двух языках.       Это место выглядит мило, правда, только до того момента, пока Луи не вспоминает причину своего здесь появления.       Она точно не уверена, но, кажется, её фигура, стоящая столбом посреди светлой комнаты, выделяется на общем фоне. И, если бы не присутствие ещё не ушедшей с ночной смены темнокожей медсестры в зелёном костюме на посту и двух женщин, ведущих светскую беседу за бумажной чашкой пакетированного чая, явно затрагивающую наличие у них обеих заметных животов, Луи бы, потупив взгляд в пол в надежде избежать вида плакатов с устройством женского чрева, так и не решилась бы сделать ещё один шаг вперёд. Но она, подгоняемая вежливым отказом Кермита купить что-то у Гровера и его попыткой настойчиво закрыть перед горе-продавцом на экране дверь, делает.       Но если она и сжимает поверхность столешницы преграждающего поста побелевшими пальцами слишком сильно, то этого никто не видит.       Медсестра – Бетани, как белыми нитками вышито на кармашке её хирургички, – женщина средних лет с уставшим после бессонной ночи взглядом и выбившимися из кички прядями, отрывается от бумаг и профессионально расплывается в приторной улыбке, демонстрируя ровный ряд выбеленных по страховке зубов, хотя в этот же момент незаметно опускает руку под стол, где, наверняка, находится тревожная кнопка или кнопка вызова охраны. Это просто предосторожность, но Луи не понимает, как такая, как она, может вызывать подозрения. Быть может, она немного не причёсана после ночи плохого сна, просто на всякий случай носит медицинскую маску и на глаза выглядит мертвее тухлой рыбы на рынке в жаркий день, но даже так её навряд ли можно принять за вандала или кого-то подобного. Хотя медицинскому работнику виднее, как выглядит наркоманы или люди, рассчитывающие устроить дебош или поджог.       В Дакбурге не прерывали беременность не по медицинским показаниям, но это вовсе не мешало фанатикам, считающим смерть женщины от ношения мёртвого плода под сердцем не более, чем судьбой, караулить за стеной с канистрой бензина.       На часах не было семи – затишье перед утренней зарёй; идеальное время для христианского преступления.       Луи никогда не была частью общины, не слушала ораторов на площадях и под арочные своды Храма попадала всего два раза, в один из которых просто провалилась в святыню с верхнего этажа из-за прогнившего дощатого пола во время прошлогодней поездки в Италию. Она делала обязательные пожертвования на Рождество и Пасху, передавая заклеенный конверт монахиням в торговом центре, но в жизни не читала Библию. Поэтому её чувства остаются не задеты чужим подозрением. Лучше перебдеть, чем пустить в бесконечные больничные коридоры человека с оружием и благими намерениями. Луи понимает это. Всё, что угодно, лишь бы на неё перестали смотреть, как на бомбу замедленного действия.       Быть может, в середине дня люди более лояльны друг к другу, но доступная запись была только на утро, поэтому выбирать не приходилось. Луи была не в том положении, чтобы спорить с кем-то, если она хотела получить пробитый лист двухдневного ожидания.       Бетани здоровается с ней, спрашивает, чем может помочь, и, только получив информацию о записи через сайт, немного расслабляется, ослабляя натянутость своей яркой улыбки. Она просит имя и бросает недоверчивый взгляд, когда слышит «Луи» в ответ. Она не первая, кто так делает, и уж точно не последняя. В конце концов, девушка с явно мужским именем – не частое явление, поэтому нет ничего удивительного в том, что это принимают за шутку. Попытка использовать полное «Ллевелин» успехом также не венчается – это больше смахивает на псевдоним, почти как «Мать Тереза», или никнейм корейской блогерши. Дяде хватило ума взять перечень редких имён, но не хватило подумать, как его племянница будет переживать закономерные переспросы окружающих.       Ллевелин – чудесное имя; самое прекрасное на свете, если верить Дуфусу в этом вопросе.       Луи не верит, но она не склонна оспаривать желание молодого человека произносить его на французский манер. В этом случае в имени действительно появлялись чарующая редкость и волшебная сложность. О чём речь, если привычное «Луи», с придыханием слетая с его языка, становилось слаще от ударного «и» вместо «у».       Луи шестнадцать – она, априори, слаба к такому поверхностному проявлению любви.       Слаба так же, как и перед жалостливым взглядом медсестры, которая увидела в электронном окне её возраст и причину обращения.       Луи не нужна чужая жалость, хотя сохранять самообладание довольно тяжело. Не то, чтобы она была первой девушкой, которой не повезло обзавестись живой медузой в матке. Такое случалось чаще, чем хотелось бы. Ничего из ряда вон выходящего. Типичная среда. Люди слишком часто лезли не в своё дело, полагая, что проявление сочувствия сделает их лучше в их собственных глазах. Акция бессмысленного сострадания и симуляция причастной моральной поддержки. Ничего более. Это раздражает, но Дак научена игнорировать подобное. Это необходимый навык, когда живёшь с теми, кто любит говорить, а не делать. Скинуть лицемерно положенную на плечо руку и сделать вид, будто опора не нужна, – единственный способ выживать.       Луи не инвалид. Она просто беременна.       Это проблема решаема.       И Луи здесь, чтобы решить её.       Поэтому пусть мнение окружающих останется при них.       На принтере ей распечатывают бланки, просят заполнить их, услужливо приносят апельсиновый сок и небольшую пачку печенья, для удобства же рекомендуют присесть на диванчик – делают всё, чтобы она не подумала судиться с ними за неподобающее отношение, осуждение или косой взгляд, ну, и чтобы ей было комфортно, ибо лишний положительный отзыв на сайте-агрегаторе никому не повредит. Луи не завтракала – перспектива перехватить что-то лёгкое выглядит достаточно хорошо в её глазах, учитывая, что в очередной раз нужно исписать пару бесящих бумажек. Всё хорошо, пока нет нужды поднимать взгляд и рассматривать нарисованную утробу или вслушиваться в весёлый гогот сидящих неподалёку женщин, явно предвкушающих будущее материнство.       Второе имя Луи – Эбениза (в честь девять раз прабабушки по линии МакДаков, которая застала войну Алой и Белой розы и вернула себе девичью фамилию после смерти второго мужа от пневмонии), группа крови у неё третья, а резус – отрицательный; она перенесла ветрянку и ушной отит; была привита от всего, от чего прививали, но без таблеток сильно страдала от болезненных менструаций. Её цикл составлял двадцать восемь дней, а сами «красные пионы» расцвели, когда ей было десять, заляпав белые шорты. За ней не водилось вредных привычек, и она была в отношениях с постоянным половым партнером, а последний раз у неё был прямиком на Хэллоуин, и Луи не совсем уверена, должна ли она упоминать, что это произошло в машине.       Эти бланки, в любом случае, выдаются под девизом «мы должны знать про все ваши разы и все болячки». Очевидно, именно поэтому, сразу после вопроса про грибковые заболевания, нужно указывать отсутствие аллергии на патоку. Луи, в любом случае, ощущает себя бабочкой, приколотой булавкой к пробковой доске: её спрашивают про случаи сексуального насилия и пассивно-агрессивно не советуют обводить пункт с признанием в раннем начале половой жизни. Никто не хочет портить статистику: секс – это то, чем в её возрасте занимаются, а не то, о чём говорят. Но Луи вынуждена вставлять палки в колёса. Быть может, она разделяла с Девой Марией светлые волосы и зелёные глаза, но непорочное зачатие – точно не общность в их биографиях.       Сок обладает в меру сладким вкусом, ванильное печенье приятно хрустит на зубах, а медсестра, забирающая бумаги и скрепляющая их степлером на ходу, всё также мило и сострадательно улыбается, патологически боясь случайно заработать выговор за отсутствие проявления любезности. Ведь клиентоориентированность – это важно. Настенные часы не прибавляют ходу, вымученный закадровый смех в телевизоре угнетает сознание похлеще бездарных попыток Дьюи шутить, а желание свернуться тугим клубочком на прекрасном плетённом диване начинает одолевать с новой силой. Луи невероятно сильно хочет спать, но позволяет себе лишь вальяжно откинуться на спину и, не по-женски широко расставив ноги, надуто дышать носом в бумажный стаканчик, выражая полную апатию к серости мира вокруг.       Она не хотела быть здесь, вернее, не рассчитывала оказаться в подобном месте раньше, чем ей исполнилось бы тридцать. Ну или хотя бы двадцать пять, для ровного счёта. Но альтернатив, помимо горчичного порошка, длинных лестниц, йода, горячих ванн и вешалок с мыльным раствором, не было. Луи слишком боялась потерять зрение и умереть от кровотечения или тяжёлой инфекции, чтобы позволить какому-то любителю надоумить её засунуть вязальную спицу в своё влагалище. Некоторые вещи должны делать обученные руки. Желательно, молча, с дипломом врача, в больнице и с применением анестезии. Посидеть на горячих вёдрах можно и в другой раз, а вот повторно смотаться в Сен-Канар нельзя, – в субботу её примут только с пройденным двухдневным ожиданием, и всем плевать, из какой сторонней клиники она притащит отштампованный лист с датой и подписью. Как и плевать на её честный взгляд, в котором она заставит читаться твёрдое «я подумала».       Поэтому она здесь.       Поэтому она не может уйти.       Просто какая-то жалкая бумажка держит её в своей власти.       Луи понимает, почему система так запутана, но она не может отделаться от мысли, что гуманистический посыл вовсе не соотносится с реальностью. В конце концов, давить на чувство вины – низко. Ребёнок не станет желанным оттого, что его матери выделят сорок восемь часов на переосмысление своей жизни, моральных ценностей, религиозных взглядов, отношений с отцом невинной души и своего финансового положения. Эти два дня дают вовсе не для того, чтобы остудить голову, прийти в себя и принять взвешенное решение. Это не акт великодушия. Просто сутки на попытку пробудить ненужную совесть и ещё одни – на отыгрыш чечётки на понятиях «правильно» и «неправильно». И где-то между есть ещё пара минут на раскрытие позитивной стороны вопроса.       Луи, методично накручивая белёсую прядь волос на указательный палец, ничего положительного в своём положении не видит.       Ей шестнадцать, она хочет досмотреть двухсерийный выпуск про персидскую оттоманку и вернуться к плетению фенечек, а не думать об оформленном куске желе в её животе, который, очевидно, бредит мечтами о запахе жжённой покрышки: проезжая мимо свалки горящих шин на такси часом ранее, Луи не знала, что можно почувствовать эйфорию, ощутив чарующий аромат палёной резины. Если бы на перекрёстке рядом не было бы долгого светофора, то Дак не уверена, что пережила бы унижение, прося водителя остановиться. Из-за таких вещей беременность пугает. Нет ничего весёлого в том, чтобы испытывать странные желания. И нет ничего утешительного в мысли, что всё это не зря.       Проходит вечность, прежде чем её окликают.       Милая высокая дама за сорок, доктор Вуд, озаряет приёмный покой рыжиной своих кудрявых волос, подстриженных под каре, и терпеливо ожидает в широком дверном проёме, упорно глядя Луи прямо в глаза поверх больших круглых очков в тонкой золотистой оправе. За её спиной скрывается длинный коридор, залитый холодным больничным светом, который словно бы детально подсвечивает её стройный вытянутый силуэт, а на её поясе болтается пластиковая белая ключ-карта, явно намекающая на невозможность зайти в клинику или выйти из неё без сопровождения. В её руках тонкая папка, а на лице – радушная улыбка человека, который выспался, рад новому дню или просто беззаветно любит свою работу.       У Луи трижды подкашиваются ноги: в момент, когда она встаёт с насиженного места и идёт в открывшееся пространство, словно бы предчувствуя расстрельную команду; тогда, когда понимает, насколько доктор Вуд её выше, и ещё раз уже во врачебном кабинете. На стул она падает, а не садится. Доктор предлагает ей стакан воды, и Луи не отказывается, хотя совершенно не понимает, почему нервы вдруг зашалили.       Она не боялась врачей. Не истерила на приёме у стоматолога, не плакала перед прививками и не пряталась под столом, избегая терапевта. С ней не надо было играть в игры, отвлекать её внимание или обещать леденец. Её не нужно было заверять в отсутствии боли или прятать от неё шприцы. Доктора просто делают свою работу: меньше сопротивляешься и размазываешься по полу – быстрее идешь домой, сосёшь вкусный леденец и хвастаешься цветным пластырем на коленке. Никакой драмы или конца света. Были даже плюсы: не нужно идти домой, если ты в больнице. Два года назад ей вырезали аппендицит. Три дня, проведённые в госпитале, в тихой, тёплой палате без посетителей, были лучшими днями в том промозглом феврале.       Но в этом кабинете есть что-то незримо пугающее.       Возможно, пролайферские плакаты на стене, чересчур отбеленная плитка или ширма, скрывающая гинекологическое кресло. Быть может, шесть детских фотографий на рабочем столе доктора в узорных рамках, запах мокрой пудры или макеты плода на разных стадиях развития. Не исключено, что буклеты с контактной информацией фондов помощи семьям, кризисных центров и благотворительных организаций.       Что-то из этого.       Но Луи не уверена.       Доктор Вуд методично вводит имеющуюся у неё на руках информацию в компьютер, попутно переспрашивая практически каждый вопрос, исключая лишь пункты о платёжной информации и страховке, и изредка интересуется проходными вещами, которых не было в заполненных бланках, вроде настроения её пациентки. Пока бюрократический Ад требует пристального к себе внимания, приходит молоденькая медсестра, вежливо просит Луи снять толстовку, деликатно и почти безболезненно берёт у неё кровь и уходит с полными вакуумными пробирками в неизвестном направлении, не забыв попросить обратиться к ней немедленно, если Луи, вдруг, остро почувствует недомогание. Не будь это частью выверенного протокола, такая почти искренняя забота была бы даже милой.       Доктор Вуд деликатно не называет её шлюхой, не делает недовольного лица и не транслирует свою позицию, начиная откуда-то издалека. Она лишь намеренно шумно пропускает воздух сквозь зубы и легонько хлопает себя по коленям, разворачиваясь на своём крутящемся стуле к Луи. — Покупные тесты не всегда точны, — говорит она нарочито медленно, странно растягивая слова. Кажется, у неё явный среднезападный акцент и какой-то еле уловимый дефект речи, который сглажен годами практики. — Положительный результат может быть вызван гормональным дисбалансом, наличием кист яичников, инфекцией или, к примеру, заболеванием почек.       Луи морщится, чувствуя внезапную колющую боль непонятно в какой части живота.       Доктор Вуд услужливо игнорирует её приступ ипохондрии — Нужно сделать УЗИ, чтобы понять, с чем мы имеем дело, — продолжает она, кивая в сторону застеленной одноразовыми простынями кушетки за её спиной. — После этого мы сможем поговорить более подробно и рассмотреть конкретные варианты. Вставай аккуратно, не спеши – после забора крови может немного кружиться голова.       Луи делает, как ей велят, на всякий случай уперевшись рукой в край стола, но, встав, головокружения не чувствует. Кушетка встречает её неожиданным удобством, а принятое горизонтальное положение кажется самой естественной позой в мире. Доктор просит её приспустить лосины и приподнять футболку, и она задирает её практически до груди, оголяя живот, в котором, визуально, нет никак изменений: всё та же упругая кожа, две парные родинки и заметный шрам от аппендэктомии с правой стороны. Луи не верит, что там, внутри, может быть что-то, что не является остатками переваренной пищи или паразитами, попавшими туда из-за набожного желания Дейзи внести больше сырых продуктов в её рацион. Она сделала два теста: первый в субботу и второй в понедельник, и повторный положительный результат, ярким плюсом проявившийся на новом пластике, также не вызывает у неё бурных эмоций.       Луи просто не верит.       Она не чувствует себя беременной.       Доктор Вуд глушит свет, моет руки, обрабатывает их антисептиком и натягивает розовые перчатки. Затем она садится рядом с кушеткой, выдавливает немного прохладного геля на живот своей пациентки и приставляет датчик, а далее внимательно смотрит в экран, словно бы позабыв обо всём вокруг. Луи чувствует лёгкую щекотку, когда датчик передвигается по её коже, но не обращает на это внимание, пытаясь сосредоточить свои мысли на чём угодно, кроме очевидной ситуации на повестке дня. Доктор Вуд периодически нажимает какие-то кнопки на клавиатуре и иногда, судя по звуку, клацает клавишами мышки. Временами она легонько склоняет голову набок и слегка поджимает губы. Разве что артистично не щурится. Хотя, наверное, она имела на это право, раз носила очки.       Луи мало интересовалась биологией в школе, учитывая её общий интерес к учёбе. Честно говоря, за этот год она пока ни разу не открыла учебник, а тест по анатомическому строению сдала только потому, что в кабинете миссис Крякенбуш стоял скелет с услужливо подписанными костями. Но на учебных страницах процесс деления клеток больше походил на выстраивание пирамиды из яиц, нежели на оформление новой жизни, а эмбрион напоминал, в лучшем случае, дохлого сверчка, нежели гуманоида. И чем дольше доктор что-то рассматривает, тем больше у Луи вопросов. Кто в здравом уме будет тратить столько времени на созерцание какого-то хамелеона, когда можно было бы найти миллион более важных дел.       Луи ничего не понимает в УЗИ.       Разбирать зернистые, чёрно-белые изображения внутренностей – удел врачей. Для неё же снимки больше напоминали абстрактную картинку, на которой она не могла разобрать, ровным счётом, ничего, поэтому она не испытывала непосредственного любопытства посмотреть на экран. Когда-то Дьюи умудрился откопать ультразвуковой снимок Деллы и носился с ним, как со священным доказательством наличия какой-то тайны. Брат пихал ей этот снимок прямо в лицо, утверждая, что дефектное пятно или застывший майонез – это некий четвёртый ребёнок, о котором они, почему-то, ничего не знали. Луи, сильно занятая просмотром шоу, абсолютно не оценила конспирологию, и Дьюфорд, глубоко опечаленный безразличием сестры к утробе женщины, которая их родила, был вынужден отвалить и пойти искать единомышленника в лице Уэбби.       Луи ничего не понимает в УЗИ, но даже она, человек, далёкий от медицины, биологии, и не имеющий специального образования, легко может сказать, что перед ней не пара клеток.       Доктор Вуд поворачивает экран к ней почти внезапно. По крайней мере, она не озвучила, что собиралась сделать нечто подобное. Луи поднимает взгляд машинально, не совсем по желанию, и то, что она видит, заставляет ком встать у неё в горле: он маленький, у него большая голова, занимающая половину его самого, и он определённо, определённо, похож на человека. Быть может, не на совсем пропорционального, но на человека. — Срок достаточно большой, я бы сказала, недель одиннадцать, — лепечет доктор Вуд, чуть сильнее надавливая датчиком в поисках самого удачного ракурса для показа изображения. Она не одаривает Луи обвинительным взглядом, не спрашивает, почему та не пришла раньше, и не выливает тонну ненужной информации. Она лишь констатирует, как факт, то, что происходит на экране. — На этом сроке плод уже может совершать хватательные движения и разгибать голову. Вот сейчас он играет с пуповиной.       Маленькое нечто, и правда, едва трогает тоненькой ручкой светлый тросик перед собой.       Но Луи игнорирует это в пользу мыслительного процесса.       Одиннадцать недель.       Не клишированные семь-восемь.       Одиннадцать.       Не два месяца – почти три.       Не две клетки – маленький человек.       На одиннадцатой неделе у него есть печень, занимающая, буквально, половину его крохотной брюшной полости, ручки, которые пока существенно длиннее ножек, и крошечное сердечко, которое неутомимо бьётся и которое можно послушать. У него существенно усложняется строение мозга, образуется колоссальное количество новых нервных клеток и развивается сложная сосудистая система. Он отчётливо реагирует на внешние раздражители и развивает свои первые вкусовые пристрастия, основанные на потребляемой матерью пище. Происходит постепенное оформление радужек глаз, волосяных фолликулов, зачатков молочных зубов и рецепторов языка, образуются сосуды. Он может икать, отвечать на наружные сигналы и потягиваться. У него уже отсутствуют перепонки на пальцах, есть ногти и даже индивидуальные отпечатки.       Доктор Вуд может рассказать всё это, но она тактично молчит, ожидая от Луи какой-либо читаемой реакции.       Луи, туповато смотрящая куда-то сквозь экран, не облегчает ей задачу.       Демонстрация УЗИ – хороший инструмент психологического давления, ведь реальное доказательство развития жизни куда лучше прессует сознание, нежели гипотетические воображаемые образы. Луи понятия не имеет, насколько этично со стороны врача показывать ей то, что она не просила. И ей как-то нет дела, является ли эта процедура обязательной по закону или представляет из себя личную позицию медика. Быть может, она себя просто накручивала, но ей казалось, что второй вариант был более вероятен. В конце концов, навряд ли человек, у которого было минимум шесть детей, если судить по форме носа отпрысков на фотографиях и их бросающейся в глаза рыжине, мог положительно относиться к чужому решению прервать беременность.       Луи годами смотрит на некоторые вещи сквозь пальцы. Она проглатывает хамство, терпит потребительское к себе отношение и не пытается кому-то что-то доказать, позволяя людям вокруг себя делать всё, что им захочется. Её часто заставляют отвечать за свои поступки и брать ответственность за вещи, над которыми она не властна, просто потому, что это удобно. Поэтому она не слушает ничьих советов, а просто делает. Ведь если в конце всё равно влетит, то нет смысла брать вину по пустому поводу. Как и нет смысла воспринимать чужие слова близко к сердцу: будет больно. Было больно. А Луи не из тех, кто не усваивает уроки.       К чести доктора, она не пыталась создать какую-то фантомную доверительную обстановку, развязывая своей юной пациентке язык. И если она и была активистом определённого движения, то старательно не пиарила свое место в политико-социальной нише. Не было вопросов про семью, финансовое состояние или отношения с отцом ребёнка. Она не уточняла, знает ли он вообще. Как и не интересовалась тем, собиралась ли Луи вообще ему говорить. У Дак, в любом случае, всё равно не было ответов. Не было утверждений, оскорблений и дискуссий о «правильном» и «неправильном». Разговор даже не зашёл на территорию аргументов «за» и «против». Не дождавшись вразумительной реакции, доктор просто констатировала, протягивая коробку бумажных салфетку для очистки геля: — Ты всё уже прочитала в Интернете, — но, видимо подумав, решила справедливо добавить ещё пару слов. — Аборт – исключительно твоё право, но, всё-таки, давай убедимся, что ты понимаешь, что делаешь.       Луи понимает многое.       Она понимает, что люди злы по своей натуре, что им важно быть правыми в любом, даже самом смешном, вопросе, и необходимо выигрывать каждый спор, в который они тем или иным образом ввязываются. Она понимает, что никому не нужны лишние хлопоты и проблемы, и что всем безразличны судьбы друг друга. Она понимает, что, на самом деле, никогда не была нужна своему дяде, который взял на себя её воспитание просто от безысходности ситуации, в которую сам себя и загнал; понимает, что один из её братьев – конченный мудак, а второй – бесхребетный увалень с подгнившей душонкой, строящий из себя альтруиста, и понимает, что Делла, получив нескладное тело взрослого человека, так и осталась глупым десятилетним ребёнком.       Луи понимает, что она «не часть семьи», как бы её временами ни пытались обнадёжить, давая ложную надежду в обёртке красивых слов.       И она понимает, что, после стольких лет, ей просто всё равно.       Такое бывает, когда старая банка из-под любимой газировки и соседский парень, плотно сидящий на препаратах лития, проявляют к тебе больше внимания и заботы, чем люди с родной кровью в жилах, молящиеся на пустое «своих не бросаем».       Поэтому, может быть, Луи понимает, что она делает.       Доктор Вуд описывает процесс прерывания беременности почти абстрактно, стараясь не особо сильно вдаваться в дикие подробности: немного о расширительных стержнях здесь и чуть-чуть о тянущих болях там. Но она обещает, что, в принципе, это не больно: анестезия будет использована в обязательном порядке. Даже успокоительное дадут, если оно будет нужно. Сделают всё, лишь бы не дать повод для судебного разбирательства. Сама операция далеко не так страшна, как её описание, поэтому не стоило ни о чём волноваться. Просто, для начала, надо было прекратить серьёзно воспринимать слово «выскабливание», расслабиться и подумать о чём-то хорошем. Например, о том, что через несколько дней всё будет кончено. — Ты поедешь в Сен-Канар, так ведь? — уточняет доктор.       Луи кивает, хотя её согласие – это, одновременно, ответ и на вопрос о том, знают ли настоящие взрослые в её окружении о данном инциденте. Но доктор на этом никак не акцентирует. — Постарайся не затягивать с поездкой: на следующей неделе тебе смогут правомерно отказать, ссылаясь на большой срок. Потом придётся ехать в Орегон.       Луи снова кивает.       В Орегоне аборт был более доступным мероприятием, хотя и не покрывался страховкой полностью. По желанию женщины его проводили там до шестнадцатой недели включительно. Это давало ненужную фору для тех, кто, как и сама Луи, просрочил время. Однако Орегон располагался дальше Сен-Канара, а Луи не была уверена, что сможет ждать дольше. В конце концов, одиннадцать недель – это уже достаточно много, а двенадцать, тринадцать и далее – это перебор даже для её бессердечной души. Она не знала, где именно располагался истинный рубеж начала новой жизни, но базовые математические знания подсказывали, что шестнадцать ближе к двадцати, а двадцать – это половина всей загрузки. Если она собиралась покончить с этим, то надо было спешить. Благо, билет на поезд был уже куплен на деньги, вытащенные из бордового пальто старого крохобора. — После процедуры ты должна будешь оставаться в клинике под наблюдением минимум три-четыре часа, а потом снова посетить врача через семь дней. Вот список того, что нужно иметь с собой, и лист ожидания, не забудь его, когда поедешь. Также распечатка некоторых твоих анализов. Пока не все готовы, но как только придут результаты, тебе вышлют их на почту. Не думаю, что что-то будет не так, но если нас что-то насторожит, мы обязательно свяжемся с тобой, — она складывает бумаги в плотный канцелярский файлик, добавляет визитку со своими контактами и брошюру с адресами центров психологической помощи, а потом тянется рукой к круглой вазе из цветного стекла и достаёт фиолетовую упаковку с презервативом, на которой большими буквами написано «просто сделай это», и добавляет её в комплект.       Словно бы конфетка после прививки, но Луи давит в себе желание сказать что-то, вроде «уже не надо», и покорно принимает бумаги. Навряд ли её сардонический юмор будет оценен. Не в этот раз. — Если у тебя больше нет вопросов, то мы закончили, — заключает доктор Вуд, сцепляя руки в замок.       Луи нетерпеливо кивает, снова делая глоток воды из ранее предложенного стакана. И если её рука немного дрожала, то никому, даже ей самой, не было до этого дела.       Доктор Вуд проводит её обратно в приёмный покой, вежливо прощается, желая хорошего дня, и аккуратно прикрывает дверь, не дожидаясь от пациентки ответного жеста.       На посту её просят оценить качество обслуживания, нажав на один из пяти разноцветных смайликов, и предлагают оставить отзыв на сайте. После оплаты вместе с чеком ей подкладывают ещё пару брошюр и вновь желают хорошего дня. А потом сразу же здороваются с другим человек в очереди.       Сжимая нагруженный файлик в руке, Луи делает всего несколько шагов по направлению к выходу прежде, чем остановиться.       Она не знает, что именно привлекло её внимание, – она просто поняла, что нужно поднять голову.       На жёлтой пастельной стене висел плакат, – один из десятков в этом месте, – яркий, красивый, без надписей, совершенно не пропитанный пропагандой. Просто изображение семьи за обеденным столом, играющей в «Монополию». Приятная комната, скатерть в крупную жёлтую клетку, графин с лимонадом, темнота за окном, кошка, сидящая на тумбочке и пятеро человек: родители и трое детей. Никто из них не смотрел с картинки бездушными глазами и не натягивал фальшивую белозубую улыбку. Они просто играли. Тихий семейный вечер, не превращённый в бессмысленное соревнование. Достойный в своём спокойствии «вечер игр», проведённый за домашней пиццей в кругу родных. Было в этом что-то завораживающее. И что-то невообразимо горькое.       Было время, когда за подобный вид досуга Луи была готова продать душу. Что угодно: настольные игры, кино, совместная готовка ужина… что-нибудь, что не было бы бессмысленным приключением.       Это нелегко признать, но приключения… это не совсем весело. Во всяком случае, не в том виде, в котором они предстают перед её семьёй: сплошной аттракцион «Домик Ужасов», декоративно выстроенный на обычном фермерском фестивале под Хэллоуин, не доставит удовольствия, если проходить его десять тысяч раз не по своей воле. Бегать от восставших скелетов, сплавляться по опасным речным порогам, будучи преследуемыми аллигаторами, пробираться сквозь дикие джунгли, прячась от каннибалов, тонуть в зыбучих песках и пытаться чудом избегать миллионов древних ловушек просто для того, чтобы кое-кто почувствовал себя единственным королём на шахматной доске – это не есть хорошо, кто бы ни кричал об обратном.       Пустой риск ради… пустого риска? В чём суть?       Дело не в том, что приключения ужасны сами по себе, просто… они всё чаще кажутся невыгодным предложением. Что-то вроде акции «три по цене двух», если брать от восемнадцати штук, при условии, что товар слишком близок к истечению срока годности. Дядя Скрудж обещает знания, которые, внезапно, можно подчерпнуть, читая по две страницы научно-популярной литературы в день и регулярно смотря документальные фильмы о природе и древних цивилизациях; несметные богатства, к которым не даёт прикоснуться, не говоря уже о пожертвовании по маленькой золотой монетке компаньонам в качестве, хотя бы, сувенира; впечатления на всю жизнь, от которых хочется раз за разом надевать шапочку из фольги, и раскрытие великих тайн всего человечества… которые и раскрывать-то не особо надо. Пустая инвестиция, бессмысленная трата сил и ресурсов – вложение, которое не окупается. Страхи и ужасы в обмен на возможность тешить эго пару недель. Бесконечная спираль никому не нужных загадок. Семейное дело, в котором Луи… откровенна плоха.       Это не волновало бы так сильно, не стань поездки – единственным семейным времяпрепровождением.       Никто не хотел делать пиццу – всем нужно было лезть в самолёт и лететь к чёрту на рога в китайское новолуние.       Никому не нужна «Дженга», когда можно увековечить своё имя в истории.       Азарт Луи, похороненный страхом, пренебрежением и бесконечным «надо», давно сгнил в земле.       В поместье Луи ощущала себя пленницей, привязанной к мачте на пиратском корабле.       «Если ты не с нами, то ты против нас».       Её «нет» воспринимали в штыки, согласия не спрашивали, а о какой-либо поддержке не могло идти и речи.       Луи была готова отдать душу за тёплый семейный вечер.       И картина, демонстрирующая то, чего у неё не могло быть, вызывала прогорклый привкус во рту.       Луи умела делать вкусные лимонады; она знала, как приготовить мягкое тесто для пиццы и прекрасно подбирала начинки; ей так нравились выглаженные скатерти…       Мужчина на изображении носил рубашку поло.       Дуфус тоже любил хлопковые тенниски и предпочитал тепло домашнего очага ошалелому скитанию по миру.       Однажды это мог бы быть их вечер: он, она, пара желанных детей, чёрная кошка и «Монополия».       Ничего лишнего.       Милая девочка в розовом платье с оборками. Чудный крупный мальчик в очках. Зажжённый в гостиной камин.       Стоило ли мечтать о большем?       Да, но Луи, лишённая тёплого места под солнцем, не хотела.       Выходя из клиники, она не разбирает дороги. Её глаза раздражённые и немного мокрые (от слепящего на улице утреннего солнца, конечно же), а в горле по-прежнему стоит ком. Она присаживается на ближайшую скамейку, задевая боком розовый кустарник, разросшийся в каменной клумбе, и понимает, что у неё физически нет сил встать. В её правой руке маленькая кипа бумажек, отяжелённая фиолетовой упаковкой презерватива, а в левой – смартфон в зелёном чехле – собственная самоделка, плод одинокого вечера. Её сердце пропускает удар и, на секунду, ей кажется, что она не может дышать. Но она не теряет сознание и не паникует. Номер она набирает почти на ощупь.       Ей задали тысячу вопросов, спросили обо всём на свете: о болезнях, несуществующей кредитной истории, о страховке, о наследственных недугах, об аллергиях и даже о настроении.       Но никто, никто не поинтересовался о том, хотела ли она быть матерью.       Она не ждёт, когда в трубке раздастся его голос. — Забери меня.