Абаниби

      Для человека, у которого в сутках было минимум двадцать восемь часов, Дуфус, на удивление, крайне медленно обрабатывал информацию.       За день он мог успеть сделать тысячу различных дел, включая прополку цветочного сада и написание стихов для своего ангела, но совершенно не найти минутки, чтобы подумать о том, какой цвет ему нравится больше: коралловый или лосось. В дни же, когда он мало спал, ему и вовсе приходилось прикладывать двойное количество усилий, чтобы заставить мозг работать. Большинство вещей он часто делал на автомате, но мыслительный процесс, увы, не относился к их числу. В голове часто не было ничего постороннего. В сознании был пункт «А», а где-то в подсознании – пункт «Б», но пролегающая между ними нейронная дорожка нередко утопала в чём-то вязком и непрозрачном. Жизнь по наитию. Объяснить это было трудно. Поэтому Дуфус не объяснял.       Его терапевт уверял, что такое бывает. Юный Дрейк ему верил, хотя совершенно не представлял, о чём именно они говорили.       Вторник и среда смазались в одно разноцветное пятно, не имевшее конца и края.       В девять утра он завтракал с младшим братом на крытой веранде, смакуя вкус третьего поджаренного тоста и вдыхая чарующий аромат травяного чая под бесконечные вопросы Дюка о том, как получить значок за «благие дела». Милая Ллевелин тоже пила чай без сахара, и нет, сдать кровь – значит получить значок за донорство, а не за «благие дела». С десяти он занимался музыкой, позволяя загадочному звучанию терменвокса унести его душу в рай, а в полдень проводил время в компании матери, вернувшейся с заседания книжного клуба, за чашкой кофе. Или молока с кофе, учитывая его стремление разбавлять напиток в пропорции пять к одному. В конце концов, кофе, как и тофу, слишком переоценён. Прекрасная Ллевелин, словно бы маленькая девочка, до сих пор пила только какао со взбитыми сливками. В половине второго подавали обед: кукурузный суп и мясной рулет с гарниром. Трапезу Дуфус провёл в кругу родных в основном обеденном зале, участвуя в планировании поездки к семье отца на грядущий День Благодарения. Чудесная Ллевелин нередко упоминала, что, в основном, ела одна. Дрейк может её понять: еда – интимный процесс, никто не хочет получить тарелкой пасты по голове. Хотя так печально, что её семья редко собиралась за одним столом. Такой большой дом, и так мало тепла. С половины третьего до трёх он любовался очарованием портрета любви всей своей жизни, а в три отправился в гараж работать над старым кемпером, который выкупил за бесценок у какого-то доходяги, владеющего мусорной свалкой. Обычные мальчики собирали конструктор «ЛЕГО», выпрашивая «Тысячелетний Сокол» на Рождество; молодые люди, вроде Дуфуса, из интереса возились со старыми машинами в попытке дать оным вторую жизнь. Если дать волю воображению, то фольксвагеновский кемпер можно было легко переоборудовать в фургончик «Скуби-Ду» и сдать в какой-нибудь тематический парк. Дивная Ллевелин так сильно любила парки аттракционов и ярмарки. Сегодня в планах было сточить острые кромки и поставить уплотнитель на стекло, а также вставить на глаз купленную резинку в зазор. К сожалению, мольба Богу не помогла, и она не подошла. После сорока минут возни пришлось включить поездку в автомагазин в вечерний досуг. С половины шестого внимание к своей маленькой персоне требовали оранжерейные хризантемы, теснящие своим величием скромные бархатцы. Нужно было также проверить таблички в отцветшем розарии – никак нельзя было забыть какой куст был посажен в честь чего. В семь был ужин. Паста с креветками, к сожалению, из-за новой приправы обладала слабо раскрытым вкусом, но родителей, флиртующих за бокалом белого сухого, это явно не волновало. В восемь следовало выдвигаться в магазин, который работал до одиннадцати. По пути нужно было закинуть брата в дом друга, где он собирался провести ночь, а по возвращении можно было принять лекарство и предаться чтению перед сном: «Шоша» хорошим письмом могла успокоить нервы. Однако нужной резинки в торговом зале не оказывается и продавец уходит на поиски, растворяясь, как утренняя дымка на рассвете, в направлении складского помещения почти на двадцать минут. Магазин, по итогу, получается покинуть только около десяти.       Дуфус внимателен на дорогах, не превышает скоростной режим и предпочитает тишину звучанию радио. За рулём он отдыхает физически, но выматывается морально, тратя все имеющиеся силы на концентрацию внимания. Быть может, именно поэтому он чаще, чем другие, видит их, оставленных или выброшенных, потерявшихся или забытых.       Он с детства тащил в дом всякую живность: птиц со сломанными крыльями, коробки с котятами, припрятанные в парках, облезлых щенков, сутками ждущих навсегда отлучившихся хозяев возле заправочных станций.       Его мать пришла в ужас, когда обнаружила его роющимся в мусорном контейнере просто потому, что он, якобы, слышал мяуканье. — Этого не может быть, милый, пойдём, — говорила она, но терпеливо ждала возле контейнера, совершенно не обращая внимание на прохожих, которые бросали странные взгляды в их сторону.       Но он знал, что ему не показалось. В конце концов, у него страдало зрение, а не слух. Ему было восемь, он испортил дорогой костюм, в котором обычно посещал с родителями церковь, измазав его тем, о чём он не хотел думать, но достал из недр отходной бездны кошку со сгнившим ухом, которую засунули в полиэтиленовый пакет. Полосатая бедняжка просто кому-то мешала. Но ей повезло: её нашли, пролечили, избавили от паразитов, купили ошейник с гравировкой, дали кличку «Кейк» и пустили в безопасный и тёплый дом. По сей день она статно бродила по коридорам особняка, спала в котельной и тёрлась о ноги выросшего мальчика, который когда-то не прошёл мимо. И отсутствие одного уха не делало её менее прекрасным существом.       В двенадцать Дуфус раздробил парню, которой был старше его на четыре года, пальцы на обеих руках, так как застал его за издевательством над бездомной собакой. Животное никого не трогало, по заверениям работников ближайшего кафе, ни к кому не проявляло агрессии и лишь по вечерам просило горсть объедков около задней двери ресторанчика итальянской кухни. Несчастная даже не скалилась, получив удар прутом по спине, а придурку, решившему потешить своё эго за счёт террора слабых, было весело. Ведь нет ничего смешнее боли. Дуфус, отобрав прут, был с этим согласен, слушая чужой крик и хруст тонких костей. Урод заслужил это, а Дрейку не было жаль.       Родители ушлёпка хотели стрясти «за моральный ущерб». Поиметь раз в десять больше, чем нужно на лечение без страховки. Кто откажется от денег, которые можно в лёгкую отсудить у богачей? Нужно просто оценить увечье отпрыска где-то на глаз, добавить ещё пару нулей и грозиться судами. Но Дуфус – просто мальчик с избыточным весом и проблемами психического здоровья, который официально проходит наблюдение в клинике, а потому закон к нему мягок. Зато он строг к малолетнему живодёру, которого в тот день запечатлел видеорегистратор подержанного седана, стоящего на парковке рядом. Семья придурка была вынуждена уплатить штраф в размере сорока тысяч долларов в пользу государства и дополнительный штраф в размере двадцати трёх с половиной тысяч долларов в пользу фонда «Против жестокого обращения с животными». Сам же опущенный получил одиннадцать месяцев тюремного заключения. Пребывание в госпитале и время последующей реабилитации не входило в общий срок.       Собаку же вылечили, чипировали и помогли ей обрести новый дом в Аризоне. Теперь она доживала свой век у приветливой хозяйки прачечной, которой по утрам приносила газету, и гоняла рыбок в большом настенном аквариуме.       Дуфус не понимает, как у людей поднимаются руки делать то, что они делают, но он старается не думать об этом, когда, в очередной раз, достаёт малюток из водостоков и канализационных люков. Он не мог быть всегда и везде, но он не проходил мимо, если у него было хоть малейшее подозрение на наличие маленькой жизни, которой требовалась помощь.       Вот и сейчас он просто увидел его, маленького и чёрного, вплотную сидящего около фонарного столба на трассе.       Котёнок почти вжимался в линию ограждения, боясь сделать лишний шаг на встречу неизбежной смерти под колёсами грузовика. Бог знает, сколько он куковал в этом месте, но, если он молил о спасении своим редким жалобным мяуканьем, то настал его счастливый час. Возможно, он дикий и не познал ласку человеческих рук, но это не повод лишать его шанса обрести дом. Тысячи машин проезжали мимо него ежечасно, но ни одна, очевидно, не решила остановиться. Что ж, у многих есть время жалеть и сочувствовать, но нет пары минут на остановку. Всегда найдутся дела поважнее. Все так заняты. Крошечная жизнь ведь не может сравниться с опозданием на работу или поездкой за город.       Дуфус подбирает кого-нибудь минимум раз в месяц – в его машине всегда есть всё, что нужно: старые полотенца, мягкая лежанка, пара сложенных картонных коробок, переноска, бутылка свежей воды. Просто на всякий случай. Никогда не знаешь, что ждёт за ближайшим поворотом… или за мусорным баком придорожного кафе.       В десять двадцать он останавливает свой тёмно-синий Джип Чероки примерно в сорока ярдах от того места, где заметил усатого, максимально прижавшись к обочине и не забыв включить аварийные огни. Затем он надевает жилет с отражающей лентой, дабы не стать случайной жертвой первого же хэтчбека, натягивает рабочие перчатки, понимая, что не все полосатые по первости дружелюбны, и, вооружившись фонариком и застиранным вафельным полотенцем, отправляется на спасательную миссию.       Первые пятнадцать минут он пасёт кроху на расстоянии, пытаясь понять, захочет ли тот умотать, завидев незнакомца с неизвестными намерениями. Он терпеливо ждёт реакции на своё присутствие, но малыш лишь легонько пятится в сторону, однако, в значительной степени, остаётся на месте. У крохи чёрный короткий мех, но вблизи он кажется практически серым от количества осевшей на нём пыли. Он сильно щурил глаза от света фонарика и абсолютно не шипел на чужака, вторгшегося в его пространство. Он совершенно не шугался проезжающих мимо машин, что говорило лишь о том, что тусовался он здесь достаточно долго, чтобы привыкнуть к гигантским ревущим металлическим штукам на колёсах, и не подавал вида, что он надеялся на чудо. Здесь неоткуда было взяться еде, а вода могла упасть лишь с неба, скопившись в микроскопических асфальтных ямках. Ночи уже были холодными. В конце концов, на дворе почти середина ноября. Пусть днём по-прежнему светило солнце, оно не грело. Какого-либо места укрытия от непогоды поблизости также не наблюдалось. Страшно представить, сколько крошка мог бы здесь протянуть. К счастью, Дуфусу повезло его заметить.       Дождавшись небольшого окна в трафике, Дрейк решается попытать удачу. Резко приблизившись, он накидывает на малютку полотенце и хватает его первым попавшимся образом, крепко обхватив тощее тельце большой рукой. Малыш немного пищит, но более серьёзного сопротивления не оказывает – покорно даёт завернуть себя в ткань и отнести в безопасный салон машины.       Он невероятно хорошо сидит на руках, жадно пьёт воду из медицинского шприца и громко мурлыкает, вибрируя, как смартфон на беззвучном. На первый взгляд у него ничего не сломано, и он позволяет дотрагиваться до любой части себя, хотя на голове, даже в тусклом свете автомобильной лампы, виднеется немного затянувшийся рубец. От него нет неприятного запаха инфекции, и у него не закрыты глаза. Он не прижимает уши и не поджимает лапы. Скорее всего, крошка сам выпал из чьей-то машины. Хотелось бы верить в это. Ночью малыши забираются погреться в автомобильное днище, а утром не всегда успевают покинуть небезопасное место ночлега. Это бы объяснило его присутствие в таком месте. Ему очень повезло.       За маленькое рыжее пятнышко овальной формы на левой задней ноге котик получает кличку «Манго», и, напившись, отправляется отдыхать под замок в переноску.       Прежде, чем поехать дальше, Дуфус ещё раз осматривает место обитания найдёныша, проходя значительное расстояние вперёд и назад, и, убедившись, что малец был одинок в своём несчастье, с чистой совестью отправляется заводить двигатель.       Из-за неплановой остановки он пропускает время закрытия основной дороги на ремонтные работы и, поэтому, вынужден давать большой крюк. Впрочем, это не стоило считать большой неудачей, ведь ночной трафик отличался малой загруженностью, а по пути удобно располагалось забегаловка с вкусными молочными коктейлями в меню. Если кто-то не любил клубничный милкшейк, то он просто не пробовал его в половине двенадцатого ночи.       Порог своих апартаментов Дуфус пересекает, когда антикварные часы в коридоре пробивают полночь.       До половины второго он пытается уговорить маленького гостя поесть немного детского паштета из курочки, но, когда тот наотрез отказывается, приходится размачивать горсть сухого корма водой и практически насильно пихать получившуюся кашу на ложечке прямиком под чёрный мокрый нос. Благо, этим варевом малыш соблазняется: после пары неохотных полизываний ложки Манго жадно набрасывается на основную миску. С половины второго приходит время банных процедур. Вода, стекающая в пластиковый неглубокий тазик после первой помывки, по цвету почти напоминает нефть, и, в какой-то момент, Дуфус готов поверить, что шёрстка у котёнка вовсе не чёрного цвета. Однако гипоаллергенный шампунь по своим свойствам не напоминал отбеливатель, поэтому сменить окрас дружок так и не смог. Зато очистился от уличного смрада злого мира, который забросил его на отшиб Вселенной. Крошка оказался блохастым, пусть ни разу и не чесался по дороге в машине, и ещё час уходит на тщательное расчёсывание мокрой шёрстки частым гребешком. К сожалению, чёрный мех не помогает искать паразитов, поэтому, в основном, приходится возложить надежды на лекарство в каплях, которое не имело запаха и было безопасно для самого животного.       В начале четвёртого Манго, чистый, сытый и вычесанный, получает люксовый номер в мягком треугольном домике, помещённом в просторную запирающуюся клетку на тёплую грелку, имея доступ к лотку с абсорбирующим наполнителем, миске с водой и паре мягких игрушек-мышек. Он забирается в домик настолько глубоко, насколько это физически возможно, сворачивается плотным клубочком и засыпает практически по щелчку пальцев.       Дуфус желает малышу сладких снов, запирает дверцу на защёлку, накрывает прямоугольник клетки лёгким покрывалом с трёх сторон и трепетно проводит пальцами по деревянной табличке с надписью «Маленький Отель».       Милая Ллевелин сама её декорировала, с любовью вырезая каждую букву и рисуя цветочную рамку по бокам. Она так любила душевные самоделки и рукоделие. Ах, если бы можно было забрать каждую сделанную ею вещь у тех, кто не способен оценить прекрасное, то Дуфус бы обязательно забрал. Даже, если бы пришлось отобрать всё силой. А с какой искренней заботой чуткая Ллевелин шила этот домик-конвертик, с каким вниманием набивала стенки мягким наполнителем! Она так обожала кошек. Мысль о том, что ей было больно, когда она вспоминала, что не у каждого четвероного пушистика есть любящий дом, была невыносима. Её прекрасная душа была так ранима.       Воистину, не было времени лучше, чем время, проведённое рядом с ней.       Как жаль, что их встреча не случилась в прошедшее воскресенье.       Не всем планам суждено сбыться. Иногда мир был слишком жесток.       Ноябрь был так неумолим в своём стремлении открыть сезон гриппа.       Любимой Ллевелин нездоровилось.       Оно не особо удивительно: кто угодно подхватил бы заразу, живя в их семейном доме, в этом полузаброшенном склепе на вершине холма. Дуфус был там всего один раз, но этого было достаточно, чтобы объявить особняк МакДака самым ширпотребным жилищем богатого класса. Жилищем с претензией на богатый класс. Бесконечные сквозняки, отвратительные скрипы дверных петель, грязь по углам и трещины на стенах, облезлые обои и заколоченные окна – дом словно бы не ремонтировали с… да никогда. Дрейк был готов сделать крупную ставку на то, что из семидесяти пяти комнат функционировала (или, хотя бы, была в пригодном состоянии), максимум, шестая часть, не считая основной гостиной и столовой зоны. Тут и там лупилась краска, пахло сыростью и мокрой пылью. Кажется, подвал был затоплен. Сменившие цвет от времени настенные покрытия, кое-где покрывшиеся желтушными пятнами, оттеняли дорогие картины в массивных резных рамах, развешенные в хаотичном порядке. Цыганщина. В одном месте в деревянное покрытие гвоздодёрной стороной был вогнан молоток, а стёкла во многих окнах пошли трещинами. Складывалось впечатление, будто там никто не жил вовсе: не было людей, никто не работал, на кухне не готовилась еда, в коридорах не производилась уборка.       Не было никого – просто тихий разрушающийся дом на холме и милая Ллевелин, подтверждающая теорию о том, что огромный канделябр уже однажды падал с потолка, чуть не раздавив её брата.       Если бы Дуфус жил в этом месте, он бы умер на третий день от обострения аллергии на пыль. — Миссис Клювдия убирается, — говорит прекрасная Ллевелин, замечая немой вопрос в глазах дорогого спутника. — Но она просто не успевает. Делла ломает минимум одну вещь в день, а Дьюи ежедневно пытается побить её рекорд.       Она заявила об этом столь будничным тоном, словно бы это нормально – намеренно портить имущество, но тут же сменила тему: — Я приготовила сэндвичи с яйцом и черничный пирог. Пойдём на пикник?       И они пошли. И Дуфус больше не пытался что-то спрашивать.       Ласковая Ллевелин редко говорила о семье или о доме, предпочитая любую другую тему на выбор.       Наверное, говорить было не о чем: поместье находилось в аварийном состоянии, а с родными… наличествовала какая-то очень деликатная ситуация.       Дуфус не пытался давить на больное. Он был открыт для обсуждения, но только, если милая Ллевелин сама хотела поговорить.       В любом случае, чудесная Ллевелин обещала написать, когда ей станет лучше. Дуфус предложил привезти ей что-то; он также мог бы составить ей компанию. Но она отказалась и сказала, что они обязательно наверстают упущенное. И, быть может, смайлик с играющими бровями обманул бы кого-угодно, но Дрейк не был легковерным и превосходно умел читать между строк: «я хочу побыть одна». Такое бывает. В желании получить немного личного пространства не было ничего предосудительного. Каждому нужно немного места. Даже, если это место – жалкие руины на вершине холма. Хотелось бы верить, что их семья хотя бы разводит огонь в камине. Ночи уже были довольно холодными.       А сладкая Ллевелин обожала спать нагишом.       Дуфус очень надеялся, что её крепкий сон был спокойным в эту тихую ночь.       Практически до шести Дрейк читает книгу, лёжа в собственной постели, а затем, когда утренняя дымка едва-едва начинает проступать в плотной ночной завесе, откладывает чтиво и снимает очки. Он гасит свет и готовится спать минимум до полудня.       Но в начале девятого его телефон начинает звонить, и, спросонья, Дуфус не может определить ни час, ни день, ни сезон, ни год, стоящий на дворе.       Но это совершенно не мешает ему взять трубку.       Звонку прекрасной Ллевелин он будет рад всегда, будь то середина ночи или самый неподходящий момент в его жизни.       Будет рад, даже если милая Ллевелин звонит в безбожный час утра с просьбой забрать её из женской клиники на другом конце города со словами, что она беременна.

***

      Дуфусу Найджелу Дрейку было восемнадцать лет.       Он хорошо водил машину, в совершенстве владел французским языком, обожал заниматься садоводством, подбирал бездомных животных и чрезмерно любил одну девушку.       Его хобби – разбирать старые тачки, а любимый цвет – розовый; он давным-давно собрал все значки юных сурков, а сегодня ещё не принял карбонат лития в таблетках. Он крайне медленно обрабатывал информацию и тормозил, как кишащий вирусами компьютер. — Ты беременна, — в третий раз за сорок минут повторяет он без вопросительной интонации, смотря куда-то вдаль сквозь лобовое стекло.       Луи, сидящая на сидении рядом, зажимает руки между бедрами и методично кивает в ответ, зная, что Дуфус не спрашивает, а утверждает. Её не волнует, сколько времени у него уйдёт на принятие факта. Они могли бы остаться в этой машине до вечера, если бы это потребовалось. Заниматься сексом здесь было вполне удобно, так что ожидание тоже не должно доставить проблем. У них могла бы быть каждая минута в мире. Дрейк узнал новости совсем недавно – он имел право дать по тормозам. Сама она знала с субботы, но ей всё ещё требовалось время. В конце концов, она не чувствовала себя беременной. А ему, как мужчине, концепцию представить было вдвойне сложнее.       В голове Дуфуса, действительно, было пусто. Вернее, так казалось. Мыслей было слишком много, но ни одна не хотела фиксироваться достаточно долго, чтобы мозг, в должной степени, смог её обработать. Звенящая пустота, созданная орущим нейронным хором.       Внутри милой Ллевелин мерно росла новая жизнь, которую они создали вместе. Одна из страстных ночей любви привела к этому. Они не планировали этого – даже в теории не говорили о детях в будущем. Об этом было просто несвоевременно думать. Они пока были молоды – всё ещё впереди, а «дети» – это что-то на по-настоящему взрослом. Но Бог решил иначе, и теперь прекрасная Ллевелин ждала ребёнка. Ребёнка, у которого были бы его черты лица, склонность к серьёзной аллергии и плохому зрению, а также уверенная генетическая предрасположенность к психическим заболеваниям. Однако перспектива, как бы Дуфус ни пытался её разглядеть, никак не обретала какой-либо явный цвет.       Дуфус родился, когда его отцу было двадцать четыре года, а матери – двадцать два. Это просто данность. Они ничего не говорили по этому поводу. Но редко кто упоминал, что это рано. По крайней мере, Дуфус не помнил таких разговоров.       Ллевелин было шестнадцать, ему – восемнадцать.       Общество не считало этот возраст благоприятным для создания семьи. То же самое общество жестоко относилось к животным, кошмарило индивидов и считало лицемерие – лучшим людским качеством.       Милая Ллевелин была самым прекрасным человеком на земле, а Дуфус – просто порядочным.       И, в отличие от большинства мальчиков его возрастной категории, он не имел оправданий.       Ему было восемнадцать, что, технически, делало его взрослым, пусть он и не мог легально пить или отдавать свой пассивный либеральный голос. Зато он мог свидетельствовать в суде и возить пассажиров в багажнике, но не то, чтобы это было важно. Дом, где он вырос, был невероятно огромен и являлся пристанищем для многих поколений его семьи с тех самых пор, как его предок, Боуэн Дрейк, эмигрировал с женой и детьми из Франции в Новый Свет в конце восемнадцатого века. Он и его близкие не страдали от недостатка финансовых средств, плохой репутации, слабоумия или древнего родового проклятия. Он был работоспособен, юридически отвечал за себя и находился в самом расцвете своих сил.       У него не было объективных причин не становиться отцом.       Пока что у него не было даже долгосрочных планов, загадывающих настолько далеко, что становилось бы смешно.       Как можно быть уверенным в том, что ребёнок не впишется в твою жизнь, если ты не знаешь, что будет с тобой через неделю?       Кто-то тратил часы своей драгоценной жизни на бездумное нажимание кнопок на джойстике и говорил, что у него нет времени на то, чтобы каждый день отводить плод своей любви в детский сад, а кто-то днями ночевал на работе, утверждая, что карьера на первом месте. Любопытно, но, как правило, и у первых, и у вторых дети были. А жалкие предлоги находились только потому, что нужно было найти псевдопричину уклониться от родительских обязанностей. Присунуть хотели все, а вот откладывать деньги на колледж – никто. Поэтому человеческий род смешон. Ведь очень удобно ссылаться на своевременное развитие самостоятельности, когда ты просто не захотел включить плиту и приготовить ужин. — Ты беременна, — в четвёртый раз за час повторяет он. Почти набожно, странным темпом.       Милой Ллевелин всего шестнадцать, она молода и прекрасна, как первый солнечный луч после затянувшейся грозы. Она на шесть лет младше матери Дуфуса, когда та родила его. Шесть лет – это буквально целая жизнь дикой зверушки. В шестнадцать лет никто не думает о материнстве или об отцовстве. Это пора юности и беззаботности, дикости и открытости, в которой нет места для по-настоящему взрослых решений. Дети – это ответственность. Ответственность – черта взрослого человека. Дрейк ни за что бы не стал винить её, если бы она сказала, что не готова. А она обязательно скажет. Он тоже не готов. Никто не готов. К такому просто нельзя быть готовым.       Но Ллевелин была бы такой прекрасной матерью.       Милосердная, всепрощающая, внимательная, нежная и заботливая.       В её груди билось горячее сердце женщины, умеющей искренне и бескорыстно любить, а её терпению можно было только позавидовать. Дуфус не уверен, что смог бы на её месте столько времени выносить людей, с которыми у него кардинально не совпадали бы взгляды на мир. А ведь это всё, что дети просят поначалу: немного бескорыстной любви и капельку терпения. Как вода и солнце для растения. Ничего лишнего или невозможного.       Милая Ллевелин заботливо отрезала корочки у поджаристых яичных сэндвичей и резала фрукты мелкими кусочками, снимая кожуру. Она часами слушала одно и то же, не веля собеседнику заткнуться, и умела абстрагироваться от шумного мира. Она гладила утят в парке и нежно держала котят на своих мягких руках. Она отдавала выигранную в автомате игрушку ближайшему проходящему мимо неё ребёнку и делала пожертвования в пользу детских организаций. Она не разбивала чужие мечты своим скептицизмом и не лезла в чужие жизни с непрошеными советами. Она не была заложником стереотипов и не имела завышенных ожиданий. Она полностью вкладывала душу в любое своё дело, исполняла обязательства и никогда ни о чём не жалела.       Она бы стала великолепной матерью.       Дуфус просто знал это.       Чувствовал сердцем.       Ощущал душой.       Но он не стал бы препятствовать, если бы она была не согласна.       В конце концов, по сравнению с тем, через что она должна была бы пройти, его вклад во всё это был не особо велик.       Вставил и вынул. Ну, или не вынул…       Женщины делали всю по-настоящему тяжёлую работу.       Дуфус не был особо знаком с беременностью. Его знания ограничивались формулировкой «это то, что случится с твоей подружкой, если ты не наденешь резинку», общепринятыми стереотипами и базовым знанием анатомии. Но он помнил, что его матери, когда та ждала его брата, было очень плохо. Кажется, в тот год она практически не покидала родительскую комнату, не могла есть большинство продуктов, в какой-то момент жила на одной воде и страдала от отёков. Маму увезли в больницу за два месяца до того, как родился Дюк, что точно не могло быть хорошим признаком. И она хромала ещё добрых полгода после. Поэтому Дрейк, возможно, понимал, почему некоторые не хотели оставлять нечто инородное внутри своего тела. Иногда игра просто не стоила свеч.       Но иметь семью с Ллевелин… о большем не стоило даже мечтать.       Милой Ллевелин больше не пришлось бы возвращаться в тот ужасный особняк на холме.       Его дом, наконец, стал бы её домом.       Ей не нужно было бы уходить.       Мама и папа были бы так рады ей – она им так нравилась. Приглянулась с того самого момента, когда она, одетая в тот милый изумрудный сарафан, впервые пришла в их дом шесть лет назад. Они были бы счастливы принять её своей невесткой. Это был сюрприз: к Дуфусу редко ходили гости. Разве что Тим захаживал регулярно. Но он – друг с пелёнок, так что не в счёт. Милая Ллевелин пришла без предупреждения и осталась на целый день, радостно разделяя с хозяином дома каждую игру. Она снизошла, как ангелочек с облака, и осветила своим присутствием игровую. Желание усыпать её золотом только за то, что она пересекла порог, было непреодолимым. Он подарил ей литой браслет в футляре в первую же минуту знакомства, и она надела его. Носила до сих пор. Он так идеально сидел на её мягкой ручке.       Это была любовь с первого взгляда.       Папа говорил, что влюбился в маму тогда, когда впервые увидел её, катающейся на механическом быке в баре где-то в центре Далласа. «Она была вусмерть пьяной, требовала подать ей начос и каталась на этой штуке так, словно бы была рождена для этого», – с блеском в глазах рассказывал он. Он смотрел на то, как бык пытался вытрясти её из седла, и осознавал, что вот он – его идеал, его остановка. Мама же сказала, что была куплена тем, что пялящийся на её задницу незнакомец в питейном заведении не воспользовался её доступностью. Во всей этой истории, рассказанной за семейным ужином, было подозрительно мало романтики, но родители в унисон сказали, что когда придёт время, он всё поймёт. Дуфус плохо разбирался в концепции человеческих отношений, но был склонен верить взрослым. Брак родителей был скороспелым: они поженились всего через пять месяцев после знакомства, но они были счастливо женаты все эти годы, поэтому, наверное, они знали, о чём говорили.       «Однажды ты найдёшь того самого человека, с которым захочешь провести всю оставшуюся жизнь».       Дуфусу даже не пришлось искать – его судьба сама пришла к нему в гости.       Это был просто выигрыш в лотерею.       Встреча с изумрудными глазами – искра, то самое понимание, звон свадебных колоколов где-то на периферии сознания.       С той секунды, как она приняла золотой браслет, он знал, что женится на ней и только на ней.       Либо не женится никогда.       Брак до конца жизни. Единственная любовь до гробовой доски.       Дуфусу было всего двенадцать, и он уже точно знал, с кем, рука об руку, проведёт отмеренное ему на этом свете время. Это была очень сложная мысль для маленького мальчика, но весьма простая для будущего мужчины. На мелочь не размениваются, а Бога благодарят, в том числе, за простые вещи. Нельзя восхвалять пион, порицая ромашку. Красивых лошадок на резной карусели было много, а таких, как милая Ллевелин, днём с огнём не сыщешь. Ради неё стоило доставать звёзды с неба, пересекать континенты, осушать реки и превращать луну в сыр. Ну или, хотя бы, быть лучшей версией себя, которая была бы достойна её внимания и благосклонности.       Милая Ллевелин заслуживала только самого лучшего. Лучший дом, лучшую одежду, лучшие украшения, лучшего мужа, лучшую семью, лучших людей в своей жизни.       Дуфус скорее замарал бы руки по локоть в крови, чем отдал бы её тому, кто палец о палец не ударил бы ради её счастья.       В жизни милой Ллевелин было достаточно опущенцев. Этот список не нуждался в пополнении.       С ним ей больше не нужно было бы ни о чём беспокоиться.       Он бы никогда ни оставил их: ни её, ни их ребёнка.       В условиях их мира мышление и мнение должны быть гибкими. Ситуации бывали разными – никто не отменял причинно-следственную связь. Всегда было много «за» и много «против». Будь то пёстрая бабочка, пьющая капельку росы с цветочного лепестка, или крошка енот, полоскающий хозяйский смартфон в медном тазике, – любая жизнь начиналась с момента зачатия. По крайней мере, это то, чему Дуфуса учили. Так говорили родители, часто повторял отец Мартин – пастор в церкви Марии Магдалины, куда вся чета Дрейков ходила на воскресные службы, – и что-то такое упоминалось на уроках полового воспитания по программе южных штатов. Создать жизнь, намеренно или случайно, с целью выбросить её на помойку… в этом было что-то бесчеловечное. И, быть может, гуманистический посыл дилеммы о запрете добровольного аборта не совсем соотносился с реальностью и нарушал личные границы, всё равно, доля бесчеловечности в этом всё же была. Хотя никто не имел права давить.       Но что такого мог совершить человек, чтобы Бог его не простил?       Милая Ллевелин имела полное право отказаться от Божьего дара внутри себя.       Дуфус бы понял её и поддержал это решение.       Ведь поддержка – важная часть любви.       Они всегда могли вернуться к этому вопросу позже. Через пять лет, например, или через десять.       Но это вовсе не значило, что сейчас он не мог высказать своё мнение. — Ты беременна, — в пятый раз говорит он, глядя на декоративную сосну сквозь лобовое стекло. Но на этот раз его голос был увереннее, а слова чётче, словно бы его сознание, наконец, вынырнуло из беспросветной пучины мыслей. — Давай оставим его?       Ведь иметь семью с Ллевелин – это всё, о чём можно мечтать.       Возраст не имеет значения, если взять на себе ответственность и быть уверенным в посильной поддержке близких.       Тысячи людей каждый день становились родителями. Четверти из них не перевалило за второй десяток. Мир бы не рухнул, если бы они повысили эту статистику. Малоимущих от этого бы не прибавилось, поэтому к ним не должно было бы быть претензий.       Цветущий розовый сад. Некошеные заросли сныти. Безоблачное летнее небо над головой. Горячий травяной чай и пирамидка фруктовых пирожных на застеленном выглаженной скатертью летнем столе. Скрипящие на ветру подвесные качели. Прекраснейшая из женщин в летнем сарафане, сидящая с приятной книгой на лоскутном покрывале под пышной ивовой кроной, и пара забавных детей, играющих на поляне неподалёку.       Стоило ли мечтать о большем?       Да, но Дуфус, с детства согретый теплом семейного очага, не хотел.       Дети имеют тенденцию поторапливать события, ведь даже час для них – слишком много.       А милая Ллевелин не любит спешить. Она претенциозна и холодна, скупа на эмоции и порой совершенно бестактна. Возможно, для девушки шестнадцати лет, она слишком много думает. Впрочем, это не её вина. Если она не могла лелеять в себе толику женских наивности и ребячества, то это лишь значило, что те, кто её растил, серьёзно облажались.       Она смотрит полуприкрытыми невидящими глазами куда-то вдаль, трётся виском об оконное стекло, тяжело вздыхает и шепчет одними сухими губами: — Это не собака.