Абаниби

      Хайди Дрейк – наверное, самая приятная женщина, с которой Луи доводилось общаться.       После утомляющих попыток Деллы казаться умнее, чем она есть на самом деле, и навязчивого вторжения Дейзи, лезущей под руку с очередным предложением распробовать соевое молоко, общество искренней женщины, которая знает о понятии такта чуть больше, чем всё, – хороший опыт.       Быть может, дело чисто в контрасте, и мозг Луи просто склонен выгораживать одних людей за счёт других, но нельзя было отрицать тот простой факт, что присутствие Хайди ни у кого не вызывало негативных эмоций. Хотя всегда была вероятность, что крошка Лу-Лу была предвзята по отношению к тем, с кем делила крышу над головой. Но быть предвзятой – это нормально, когда каждая собака, обитающая в поместье на холме, считает своим долгом при любом удобном случае кинуть что-то нелицеприятное тебе в лицо. После всех «На себя посмотри!», «Да кому ты нужна?», «Ты просто не понимаешь!» любой, кто держит язык за зубами, покажется святым. Поэтому, да, возможно, у Луи просто низкий стандарт.       Хайди носила красивые платья с неглубокими декольте, всегда пользовалась гигиенической помадой и часто читала книги за чашкой чая. Она делала новый маникюр каждые три недели, подолгу ухаживала за волосами и проводила в ванной комнате около полутора часов каждый день. Её обед ежедневно начинался с бокала белого сухого вина, и от неё, по какой-то странной необъяснимой причине, всегда приторно сладко пахло, хотя она обычно не пользовалась духами и не особо любила сдобную выпечку, щедро посыпанную сахарной пудрой. Без особой необходимости она никогда не снимала обручальное кольцо с безымянного пальца левой руки, обожала работы Рембрандта и боготворила утку по-пекински, так как считала её лучшим блюдом на земле.       Она размеренно говорила, всегда здоровалась и никогда не повышала голос.       Быть может, манеру речи Дуфус унаследовал именно от неё.       Луи трудно делить людей на категории «красивые» и «не очень» – она считала, что все просто разные, и сравнивать кого-то с кем-то глупо. Есть личное предпочтение, а не регламентированный стандарт. Но, глядя на Хайди, Луи ловит себя на мысли, что понимает значение слова «красиво».       Хайди – крупная женщина, в свои сорок выглядящая на тридцать, со здоровой светлой кожей и чистыми густыми каштановыми волосами, подстриженными под удлинённое каре с пышной завитой чёлкой. У неё округлые карие глаза с низко опущенными уголками, высокие тёмные брови, нарощенные ресницы и добрый взгляд. На переносице её носа есть еле заметная горбинка, а на подбородке – неглубокая ямочка, перекликающаяся с ямочками, возникающими на обеих щеках при улыбке. На лбу, ближе к левому виску, у неё располагалась россыпь неярких родинок, которые можно было мысленно соединить в кривую шестиконечную звезду, а на короткой шее белел странный шрам, напоминающий маленький кленовый лист. Её безбожно привлекательную зону декольте нередко подчёркивали золотые медальоны или жемчужные бусы, к которым она была неравнодушна, а аккуратные уши облагораживали крупные серьги.       Её тело – тело зрелой женщины, дважды исполнившей свой материнский долг. И в человеке, который не может присесть ни на один стандартный стул с зауженными подлокотниками из-за объёма бёдер, Луи, однажды уже пережившая унижение случайно застрять в маленьком икеевском кресле, автоматически видит родственную душу.       Подобных женщин средних лет на свете миллионы, но в Хайди Дрейк было что-то настолько приятное глазу, что на неё, куда бы она ни пошла, будто всегда был направлен софит. Незримое сияние окружало её, приковывая к ней взгляд, – её просто нельзя было не заметить в толпе.       С Дуфусом было примерно также – он легко мог украсть чужое внимание, даже ничего не сказав. Обаяние при минимуме усилий. Быть может, фантомное очарование тоже передавалось по наследству.       Миссис Дрейк, с женской грацией спускающаяся по лакированной лестнице семейного поместья в тёплом осеннем платье и атласных туфлях на танкетке «Маноло Бланик», была олицетворением понятия «шарм». Женственная походка, манерные жесты, тихий уверенный голос и кроткая мимика вкупе с сильной аурой заставляли восхищаться ею столь же неумолимо, сколь и преданно. Просто есть такие люди: стоит им появиться на горизонте, как приходит понимание, что от их морального покровительства зависит всё ближайшее будущее маленького мирка. Ощущение иерархии без давления – нахождение под ней не делало эго больно. Странная уютная ниша, открывающаяся только рядом с такими, как она, часто манила душу к себе, как цветок пчелу.       Возможно, дело было во внутренней красоте: сияя ничуть не меньше внешней, вместе с ней она и создавала тот самый солнечный ореол света вокруг её важной фигуры.       Ну, или всё упиралось во взаимоисключение, вызывающее вопросы: любовь выйти в люди в пижаме при полном шкафе дорогих нарядов, отсутствие терпения держать равновесие на каждый выверенный шаг, кроткий нрав, наложенный на обязательство быть главой семьи, воспитанность против перманентного желания есть без использования столовых приборов и пинта светлого пенного в случайном баре вместо бутылки элитного вина по субботам. При всей статности богатой дамы, занимающейся благотворительностью и носящей бриллианты в оперу, Хайди могла вести себя, как домохозяйка из трейлера, прессующая мужа по пустякам, ничуть этого не стыдясь. И в подобном поведении было что-то настолько интуитивно понятное, что заставляло людей тянуться к ней.       И Луи не была исключением.       Она с большой радостью поведётся на чужие адекватность и простоту.       С Хайди можно было, банально, не переживать о измазанном в соусе рте и руках, обляпанных купленной едой. Такие мелочи не трогали. Луи любила грязно есть, и Хайди, несмотря на свои статус и возраст, очевидно, тоже. Из-за таких вещей миссис Дрейк и ощущалась живой, эфемерно тёплой, открытой, а потому нереально красивой и доброй.       Миссис Клювдия не отличалась терпимостью к маленькому беспорядку, не особо горела желанием ввязываться в чужую жизнь и не спешила кого-то в чём-то поддерживать, отчего её компания была… не была.       Дейзи же с напудренным до болезненной белизны лицом, сине-зелёными тенями и выглаженным до хруста розовым плащом больше напоминала выставочный манекен, пластиковый, нереальный и пустой внутри, нежели обычного человека с душой и недостатками. Сколько бы попыток наладить отношения она ни делала, это никогда не выглядело, как акт доброй воли. Максимум, повинность. Ужимки, натянутые улыбки, перемывание чужих костей и постоянный аккуратный подбор слов, чтобы, якобы, никого не обидеть. Искренности в ней было ровно столько же, сколько лакрицы в чили дяди Дональда, которую он туда точно не клал, зато пассивной агрессии и открытых попыток манипулировать хватило бы на небольшое море. На море чужих слёз.       Луи не особо злопамятна, но она никогда не забудет то персиковое платье подружки невесты, которое Дейзи купила для неё. Вообще-то, в погоне создать себе маленькую свиту для торжественного кадра, она купила четыре таких, чтобы Мэй и Джун, Уэбби и Луи стали прекрасным украшением зала. Вот только платье Луи было специально куплено ей не по размеру: оно существенно не сходилось в талии – в самом узком месте на теле, и буквально трещало по швам в зоне бёдер. Ллевелин полагала, что это просто ошибка, в конце концов, новая тётя покупала на глаз. Однако правда всплыла очень быстро: сделав притворно удивлённое лицо, Дейзи сослалась на то, что большего размера просто не было, а потом, как бы в утешении положив руки на плечи племянницы, с мягкой улыбкой упомянула, что до торжества ещё два месяца, и у Луи вполне есть время привести себя в порядок.       Конечно, есть, особенно, если она перешла бы на хлеб и воду       Её размер в магазине был, что выяснилось при первом же заходе на сайт, просто Дейзи не захотела его купить, посчитав покупку красивого, но не особо подходящего наряда, – отличной мотивацией для четырнадцатилетней девочки сбросить вес. Видимо, Луи, распустившаяся пышным румяным цветком, не очень устраивала её в ряду заборных досок, какими были клоны. Откровенная инсинуация, завуалированная попытка унизить. Луи даже представить себе не могла, что чем-то таким можно задеть. И суть ведь даже не в том, что Дейзи в очередной раз скрытно оскорбила её, прикрывшись отговоркой про красивые декорации, но в том, что до чувств самой Луи новоиспечённой невесте не было дела.       Луи давно не была склонна жаловаться: над разбитой чашкой не плачут, а просто выбрасывают её в мусорное ведро, но она просто вскользь упоминает об этом однажды на ланче у Дрейков. Где-то между рассказом о поездке в Канаду и выказыванием недовольства по поводу отмены акции в любимой пиццерии. Она сама даже не придала бы значения своим словам, словно бы упоминание откровенного психологического давления – не больше, чем светский разговор о погоде в Гондурасе. Хайди же, допивающая второй бокал вина, очевидно, не упускает из виду меланхолию её настроения. И, быть может, уровень её женской поддержки и проявление солидарности – это то, что Луи было необходимо. — О, дорогая, сейчас бы слушать суку из «Гламур», которая выпросила у отца денег на ринопластику по случаю окончания колледжа, — отрезает она, поглядывая куда-то на свет сквозь прозрачное стекло пустого бокала. — К тому же, персиковый цвет на свадьбе? У неё просто нет вкуса.       Все женщины стервы. Кто-то в большей степени, кто-то – в меньшей. И Хайди чертовски классная стерва, ведь после её ремарки на душе становится несоизмеримо легче.       Женщины не прощают, но Луи – исключение. Общение с Хайди и наблюдение за ней помогают понять, что пышные формы – достоинство, а не изъян, и что Луи права, любя себя, а также то, что мнение Дейзи – только её проблема. А потому Луи не в обиде.       Она сдаёт дурацкое платье обратно в магазин, на полученные деньги покупает другое, мятного цвета, одалживает у миссис Дрейк широкополую шляпку «Диор» в тон и с благоговейной улыбкой отказывается быть подружкой невесты, довольствуясь ролью простого гостя. В конце концов, не стоит портить аккуратный ряд миниатюрных девочек своим присутствием. Да и четыре – это несчастливое число; трёх подружек, одинаковых на лицо, будет вполне достаточно. Дейзи разочарована, но делает вид, что согласна с решением племянницы. Правда, тем же вечером дядя Дональд заявляет, что мелочный отказ обидел его будущую супругу, и что Луи могла бы вести себя приличнее, хотя бы из вежливости. Луи же в ответ просто пожимает плечами. Её-то ведь ни капли не обижает, когда взрослая женщина бестактно комментирует её вес, особенности внешности и жизненные принципы. Конечно, нет.       Да и дядя не стал бы её слушать.       И, если свадебные фотографы, по какой-то причине, чаще захватывали объективом юную девушку в мятном платье с А-силуэтом, загадочно скрывающую миловидное лицо полями шляпы на фоне сада белых хризантем, то всё это просто одно большое совпадение.       Если человек что-то говорит, то это вовсе не означает, что нужно беспрекословно внимать его словам.       В конце концов, мало тех, кто искренне способен желать добра.       Нет большого смысла придавать значение чужой ушлости.       Голди О’Гилт ограничила своё покровительство необходимостью дать маленькой девочке с горящими глазами-изумрудами два жизненных совета, а потом украла у доверчивой малышки все мало-мальски ценные безделушки, включая мешок с монетками, спрятанный под шатающейся доской, и подаренный богатым дядей по доброте душевной идол с рубиновыми глазами. А также довольно жёстко (но честно) дала понять, что искать с ней встречи или звонить не стоит: она человек с антисоциальным поведением, предпочитающий отшельнический образ жизни, для которого не было, нет и не будет ничего святого ровно до тех пор, пока она не будет одной ногой в могиле. В могиле какого-нибудь правителя прошлого, у которого будет пытаться достать золотой зуб.       Она попыталась под шумок снять с пухлого девичьего запястья литой золотой браслет, за что получила укушенную до крови руку и крепкий удар точно в коленную чашку.       Ибо Луи простит звенящие монеты в мешке, но ни за какие сокровища в мире не расстанется с вещами, которые ей подарил он.       Голди усмехается, желает хорошего дня и уходит в закат с награбленным наперевес, больше никогда не заявляя о себе и не беря трубку.       Делла…       У Деллы было два сына, уродливый шрам от кесарева сечения, всепоглощающая пустота за голубыми глазами и эго, достойное самого Александра Македонского. Дочери у неё никогда не было. Ибо есть вещи, простить которые способны только святые. А у Луи не было белых крыльев за спиной, и она ни разу в жизни не различала потустороннее сияние нимба над своей головой.       Поэтому, да, если и была на этой бренной земле женщина, которой Луи могла бы доверять, то это, определённо, мать её парня.       Просто так совпало.       Хайди, обладающая тихим голосом, тонким чувством юмора, развитой самоиронией и здоровым эгоизмом, будучи матерью двоих детей, верной женой и просто уважаемым в обществе человеком, была хорошим примером для подражания. А, в сравнении с тем, что Луи доводилось видеть, – просто отличным.       Ллевелин никогда не нуждалась в матери.       Вечно отсутствующего на работе дяди Дональда, приносившего остатки пиццы после ночной смены, было достаточно.       До пяти лет Луи даже не задумывалась о том, что у неё могла быть мама. Её не смущало, что большинство детей из её группы детского сада забирали женщины, и ей как-то не приходило в голову, что вырезание открытки на День Матери – это важно. Луи любила рисовать цветными мелками и пить яблочный сок из коробочки, а вот вырезание сердечек и выведение дрожащей улыбки на портрете человека, которого она никогда не видела, и который не был с ней рядом, она уже в почтенном возрасте четырёх лет считала странным и пустым занятием. Поэтому, когда все в классе, включая её братьев, клеили наклейки и засыпали картон розовыми блёстками, она исподтишка пила сок, пряча белый пакет под столом, и раскрашивала тигра из книжки-раскраски зелёным карандашом.       У неё у единственной во всём саду не было звёздочки за старание в тот день. А ведь даже Дьюи, который был не способен не пролить на себя клей, получил улыбающийся смайлик на щёчку.       Кажется, воспитательницу беспокоило её поведение. В конце концов, не зря же она попросила дядю Дональда зайти к ней в пятницу после окончания рабочей смены. Бог знает, о чём именно они говорили, но именно после этого её отец полез искать что-то в задней части кладовки. И после десятка нехороших слов в адрес чего-то тяжёлого, хранившегося в углу, из недр пыльного царства он извлёк металлический ланч-бокс со знаком мира на крышке, а из него – фотографию. — Это – твоя мама, — сказал он тогда, присев на ворсистый ковёр, и приобнял племянницу с надлежащей родителю нежностью. Скорее всего, он сделал это, чтобы не дать ей повернуть голову обратно к телевизору. Хотя, он недооценил возможности её периферического зрения. — Знаешь, она…       На фотографии Делла Дак впечатывала многострадальное лицо брата в глазурованный розовым кремом торт, а на экране шёл короткометражный мультик – реклама хлопьев с заедающей мелодией. Выбор объекта концентрации внимания был очевиден. Поэтому рассказанная история была больше для вынырнувшего из ниоткуда Дьюи, нежели для Луи. Младшая из Даков даже не помнила, чем кончился тот вечер. Кажется, она попросила чипсы на ужин и, пребывая в полной уверенности, что её день прошёл хорошо, уснула с миской на диванчике, укрытая флисовым пледом. Утром же напоминанием о вчерашнем разговоре, сути которого Луи так и не уловила, служило всё то же фото, которое братья вклеили в макаронную рамку и повесили на дверку холодильника. Впрочем, Луи не была достаточно высокой, чтобы видеть его. А потому она быстро забывает о нём.       Годом позже Луи снова не получает звёздочку за старание: она сидит отдельно от всех за самым далёким столом, пьёт сок и раскрашивает волосы Барби зелёным фломастером. И к ней не пристают. Ведь она – просто раздражающий маленький ребёнок, переживающий, по мнению взрослых, кризис пяти лет, а у воспитательницы и без неё есть пятнадцать других детей в классе. Пятнадцать других детей, которые стоически не борются за своё право не делать открытку на День Матери просто потому, что её у них нет. Пятнадцать других детей и Дьюи, который, в попытке повесить свой рисунок мамы выше остальных, упал с подоконника и здоровски расшиб лоб.       Луи просто не понимала ажиотажа, сути всей этой карусели.       В большинстве мультиков, идущих после обеда, у героев вообще не было родителей. А внешнее несоответствие актёров из семейной рекламы как-то не добавляло достоверности общей картине.       Мамы упаковывали завтраки, мыли фрукты и разрешали перехватить пакетик «Орео» после обеда. Они целовали в лобик перед сном, читали сказки и водили гулять в парк; чмокали разбитую коленку и делали пенную ванну с резиновыми уточками. Ничего особенного в этом не было.       Дядя Дональд, пусть и не столь искусно, делал тоже самое.       Пусть у него не было сил и времени качественно собрать три ланч-бокса, и он засыпал на середине, читая детскую книжку вслух, он, всё равно, старался. И даже, если в покупном сэндвиче было минимум родительской любви, это вовсе не означало, что он был менее вкусным, чем тот, который заботливая женщина плотно завернула в пергамент, предварительно срезав корочки. Еда есть еда, и Луи, которая на вкус не отличала кислый виноград от сладкого, плевать хотела на то, что к её бумажному обеденному пакету не прилагалась записка с пожеланием удачного дня. Это мелочи для неженок, а она, стойкая и независимая, перебьётся остатками вчерашней пиццы.       Поэтому, да, Луи не понимает.       Не понимает, не верит и не чувствует, что ей чего-то не хватает.       Но потом она встречает Хайди, и впервые в жизни всем естеством ощущает такое скверное чувство, как зависть.       Своих сыновей Хайди любила искренне, нежно и безусловно, как и подобало настоящей матери.       Каждый её жест по отношению к ним был пронизан трепетом и заботой, а на фоне её безграничной к ним любви меркли самые яркие звёзды. Для неё психическое расстройство одного ребёнка и болезненный позитив другого были всего лишь деталями, которые не имели особого значения. Характеры её детей, как и их внешность, могли быть разными, но это никак не влияло на её чувства к ним. В конце концов, родители не должны были делать выборку просто потому, что могли. Поэтому Хайди и не делала: если злилась, то злилась на обоих, а если была полна решимости проявить снисходительность, то милованы были также оба. Она благосклонно принимала чужие решения и не заводила пластинку «я же говорила».       Дуфусу очень повезло с родителями.       И Луи, забракованная Деллой просто потому, что не отвечала её представлениям о любимой и любящей дочери, иногда смеет мечтать оказаться на его месте.       Так бывает, когда милая соседская женщина, не имеющая к тебе никакого отношения, за короткое время проявляет к тебе больше материнских чувств, чем та, что породила тебя на свет.       Хайди была… взрослым человеком. Настоящим взрослым, а не условным, как дядя Дональд, или взрослым, согласно возрасту, как дядя Скрудж. И, быть может, именно в этом крылась причина, почему от неё не хотелось убегать. Ведь она, наверняка, знала, что делать.       Луи терпеть не могла обращаться за помощью, ведь всё, на что можно было рассчитывать в ответ, – это упрёки и наказания, вездесущее «тебе говорили» и чужое самоутверждение за её счёт. Дьюи нельзя было попросить открыть банку консервированных персиков, не выслушав шутку про размер её задницы, а Хьюи прежде, чем перейти к реальной помощи с домашним заданием, не мог не похвастаться своим средним балом, синей лентой за первое место в математическом конкурсе и тем фактом, что он ходил в любимчиках у четырёх из пяти учителей. Дядя Дональд слишком часто одаривал её разочарованным взглядом и слышать ничего не хотел про то, что она просто не успела склеить диораму к уроку. Дядя Скрудж небрежно просил её «пойти поиграть где-нибудь», словно бы ей было всё ещё десять, и закрывал дверь перед её носом, только заслышав что-то о расходах на карман. Миссис Клювдия не хотела брать какую-либо ответственность за её действия, а Делла… поедание картофельных очисток из помойного ведра было куда более приятным занятием, чем разговор с ней.       Но любые проблемы, по сравнению с этой, кажутся мелочными. И впервые в жизни Луи не стыдно за то, что она чувствует себя в тупике.       А потому она согласна хвататься за любую соломинку, если оная укажет ей верный путь или, хотя бы, поможет разобраться.       Хайди Дрейк аккуратно присаживается рядом с ней на лакированную скамейку и нежно кладёт ладонь на её бедро. Луи, на какое-то мгновение забывшая, кто она и где находится, выходит из транса, переставая созерцать стройный ряд хвойных деревьев за окном крытой веранды дома Дрейков. Она не знала, сколько смотрела в никуда, но режущее чувство голода в желудке подсказывало, что прошёл где-то час с того момента, как они с Дуфусом въехали в гараж, и минут сорок с тех пор, как он отлучился в терапевтическую комнату дробить на части копию Венеры Милосской. Честно говоря, Луи не очень хотелось оставаться одной, но она понимала, что Дрейку самому нужно уединиться. Уничтожение чего-то – его способ сконцентрироваться и успокоиться; способ принять новости и подумать. Нельзя отнимать у него спасательный круг, тем более, что Луи самой нужна была поддержка. Пусть хоть один из них не будет на грани нервного срыва.       Наверное, именно поэтому Хайди пришла: Дуфус редко уходит в терапевтическую комнату, когда она, Луи, пребывает здесь. Ещё реже – надолго. Поэтому Хайди беспокоится – она знает, что что-то не так. И пусть это и не её дело, она всё равно идёт проверять. Просто на всякий случай. Может, она почувствовала это сердцем, а может, это просто совпадение, что она проснулась сегодня раньше полудня и прошла мимо сына, что отколупывал у гипсовой статуи глаз долотом, но сути это не меняло. Быть может, это просто дар – уметь появляться в нужном месте в нужное время, но Луи была искренне благодарна, что Бог наделил им такую женщину, как Хайди. — Вы когда-нибудь чувствовали себя беспомощной? Ощущали, что все, кроме Вас, знают, что нужно делать? — спрашивает Луи, закрывая глаза, и глубже засовывает руки в карманы любимой толстовки. Мелодичный звон ветряного колокольчика манит, отвлекая от мира вокруг, но Дак заставляет себя сосредоточиться. — Я перебрала с бренди перед своей свадьбой. Через три часа мне нужно было пройти с отцом до алтаря, а я не могла даже сесть ровно, не завалившись влево. Мама и сестра засунули меня в ванну с холодной водой, чтобы я быстрее протрезвела. Но потом я забыла, как вылезать из неё, и просто продолжала в ней сидеть, пока Джози смотрела на меня, как на дуру. Полагаю, она знала инструкцию, но не хотела мне подсказывать. Это считается? — уточняет Хайди с лёгкой улыбкой. — Ещё я вечно не могу определиться, пончик с каким вкусом я хочу в «Данкин Донатс», и просто хожу от одного конца витрины до другого, не давая кассиру отойти от прилавка, пока люди вокруг быстро делают заказ.       Луи невесело фыркает, но ценит попытку юмора.       Шутки не раз помогали переживать самые худшие моменты жизни.       К тому же, человек в плохом настроении не шутит. Значит, Хайди пребывала в благоприятном расположении духа. Это хорошее время для серьёзного разговора. Лучший момент из возможных. По крайней мере, можно было не унижаться и не просить лишнего милосердия. — Обещаете не бить? — вопрошает Дак, непроизвольно скрещивая пальцы в кармане. — Смотря, кого, — уточняет миссис Дрейк тоном человека, который пообещал разобраться с проблемой в баре, на скорую руку сообразив розочку из зелёной бутылки.       Но такой ответ всё ещё лучше заранее разочарованного взгляда или тупой шутки про то, что вес, всё равно, амортизирует удар.       Луи делает глубокий вдох, словно бы пытаясь немного отсрочить неизбежное, и старается не придавать значения тому факту, что её сердце начало опускаться куда-то вниз, вызывая тянущее ощущение в груди.       Слова норовят встать поперёк горла, ведь сказать такое… сложно.       Так же сложно, как признаться отцу, платившему за колледж, что тебя вышвырнули; как поставить мать, не первый год трепетно ожидающую внуков, перед фактом собственного бесплодия; как сознаться в измене накануне свадьбы; как расписаться в собственных несостоятельности и эгоизме.       Никто не любит сообщать новости, на корню меняющие жизнь; новости, делящие всё существование на до и после.       Даже врач, три тысячи раз сообщивший больным о смерти, на три тысячи первый не почувствует, что говорить стало проще.       Просто мир так устроен: вещи не меняют своей сути от степени субъективности взгляда на них. Плохое не становится хуже, а хорошее – лучше.       Поэтому, как бы то ни было, Луи сглатывает вязкую слюну во рту и отстреливается так быстро, как только может: — Я беременна.       И звон абсолютной тишины, последовавшей за данным заявлением, кажется, поглощает всё на свете: грохот гипсовой головы, разбивающейся о стену этажом выше, звон посуды на кухне, скрип сушилок в прачечной и гул газонокосилок в саду.       Луи ждёт любую реакцию: крик, насмешку, разочарованное ворчание, указание на дверь или постановку ультиматума. Ведь ей не привыкать: её родня обожает устраивать показную казнь. Бурная реакция и ужасно громкие голоса делали своё дело: дяде звонят из школы с приевшимся «мистер Дак, ваша племянница получила красную карту, она будет оставаться после уроков до конца месяца» и об этом в течении двух минут узнаёт весь дом. Сам факт просиживания штанов в школе почти до полуночи не так страшен, как обсуждение её умственных способностей и поведения за ужином. Священное время – приём пищи – превращался в грёбанный консилиум, где каждый считал своим долгом открыть рот.       «Это твоё второе предупреждение за полугодие, что происходит, Луи?»       «Я не буду платить за частную школу, тем более за женскую – они просят пятьсот долларов за какой-то пиджак с их убогой нашивкой, вымогатели»       «Милая, ты никогда не думала, что тебе стоит… знаешь, повторить годик… или два»       «Если бы ты не прогуливала физ-ру, у тебя не было бы половины задержаний, да и твой зад был бы поменьше»       «Какой репетитор? Вон, твой брат в списке почёта, он здесь и бесплатный, пользуйся»       «Что значит, ты пропустила три задания подряд?»       «Каким образом можно было вообще завалить американскую литературу? Всё, что от тебя требовалось, это прочитать первые двадцать страниц!»       «Ты наказана»       На самом деле, в такие моменты они разговаривали исключительно друг с другом, а вовсе не с ней. Их вопросы всегда были риторическими, и они задавали их только потому, что хотели задать, а не для того, чтобы получить от неё вразумительный ответ. Пустой разговор ради пустого разговора. Текущая повестка. Светский диалог о высоком. Иногда у Луи складывалось впечатление, что на ужин в такие дни можно было не спускаться в принципе. Её очевидные проблемы прекрасно обсуждали без неё. Ведь два поганца, стервозная ошибка природы, бродвейская шалава, тройка припадочных девиц, лицемерный козёл и старый хрен, естественно, разбирались в её жизни лучше, чем она.       Поэтому, да, после слетевшего с губ Хайди тихого «о, Боже», Луи ожидает чего-то привычно злого.       И тем удивительнее для неё оказаться в чужих объятиях.       Луи не помнит, когда её обнимали в последний раз. Именно обнимали, а не клали руку на плечо в притворном утешительном жесте или не требовали дать пять. Объятия Дуфуса не считались.       Поэтому странно вновь упираться в благосклонно подставленное чужое плечо.       Хайди носит домашнее тёмное платье в мелкий белый горошек, сшитое из странной на ощупь ткани, которая немного царапает нежную кожу лица Луи, и совершенно нормально относится к тому факту, что девочка вот-вот испортит его, залив непрошенными слезами. Ибо чужое эмоциональное состояние в это мгновение для неё куда важнее наряда за полторы тысячи долларов, с которым прачки потом, в любом случае, смогут что-нибудь сделать. Женщину до конца могла понять только другая женщина. Такова была правда, которую наука, к сожалению, не могла до конца обосновать. Именно поэтому чисто интуитивный подход Хайди, основанный на чувстве правильного и естественного, – это именно то, чего требовала забитая душа.       Луи перестала плакать на людях, когда ей исполнилось двенадцать лет. Она стоически держала эмоции при себе, давая им волю лишь в минуты полного одиночества. Ведь именно тогда ранимость её сердца стала чем-то плохим в глазах окружающих. Плачешь – значит чувствуешь боль. А чувствовать боль означает быть слабым. Слёзы – это реакция. Реакция, которые все вокруг хотели получить, столь благородно высказав «правду» в лицо. Доводя кого-то до слёз, некоторые люди чувствуют своё превосходство. Луи слишком часто мешали с грязью, чтобы она добровольно решила дать кому-то лишний повод самоутвердиться за счёт соли из её глаз. Она скорее откусит себе палец, чем вновь позволит родне понять, что некоторые вещи сильно задевают её. Свидетелями её душевной боли могли быть только облупившиеся стены её комнаты, самой дальней из всех в поместье, и флис зелёной толстовки, поглощающий влагу лучше любого носового платка.       Никто больше.       Луи верна этому правилу, поэтому эмоциональный приступ на веранде Дрейков скромен, как минутный летний дождик: изо всех сил утыкаясь в мягкое плечо единственной в мире женщины, когда-либо проявлявшей к ней искреннюю доброту, она роняет лишь одну слезу. Да и та впитывается в тёмную ткань так быстро, словно бы её никогда и не было. Но этот факт никак не влияет на пробивающую дрожь в плечах и спёртое дыхание. Ведь Луи чем-то похожа на белого мотылька, загипнотизировано летящего на приглушённый свет ночника. Любое душевное тепло манит её. И миссис Дрейк, успокаивающе гладящая её по спине, как никто другой в этот миг даёт понять, что она не одинока.       На какие-то жалкие мгновения можно взять передышку и с тяжкими вздохами выпустить потрясения последних дней. Быть может, объятия не помогут принять верное решение или до конца не исправят ситуацию, но остановка на пять или десять минут даст понять, что мир не подошёл к концу. — Такое случается, милая, — шепчет Хайди, втирая очередной круг в девичью спину. И говорит она голосом человека, которому веришь. Она не требует каких-то ответов, не спрашивает, как это произошло. Лишь между строк нежностью жестов заверяет, что всё будет хорошо.       Для неё такая новость – тоже шок. И, честно говоря, теперь ей хочется выпить, как никогда раньше. Много выпить. Очень много выпить. И, если никто не соизволит откупорить винную бутылку в ближайший час, кто-то обязательно будет уволен. Но Хайди никогда не видела большого смысла бурно реагировать на что-либо. Она никогда не имела потребности повышать свой тон. Жизнь преподносила слишком много крутых поворотов, чтобы тратить время на фонтанирующее удивление и бичевание. После отрицания, гнева, торга и депрессии всё равно шло принятие. Можно было и пропустить пару пунктов. В конце концов, никто не обиделся бы. Нервы были дороже минутного помешательства. Да и успокоительное нельзя было, к сожалению, запивать шампанским. Поэтому самообладание – лучшее из людских качеств.       Хайди хорошо знает своих сыновей. В конце концов, она родила и вырастила их. Она не будет лгать, что понимает всё до конца, но мыслительный процесс Дуфуса весьма предсказуем для неё. Голову её старшего пирожочка с самого детства посещают странные идеи. Иногда забавно странные, временами – пугающее странные, но никогда опасно странные. Совпадение или нет, но наличие собственного ребёнка – обязательный пункт в его планах на дальнейшую жизнь. Хайди знает об этом, ведь её сын потратил около часа на проработку этого вопроса со своим терапевтом. Поэтому, быть может к подобному объявлению она готова куда больше, чем думает. Но один аспект остаётся открытым.       Когда Луи – очаровательная девушка, в которую её сын пылко влюбился с первого взгляда, – медленно отстраняется от неё, давая понять, что она в порядке, Хайди интересуется лишь одним: — Это была его идея?       Ведь в этом даже есть какая-то логика: ребёнок – какая-никакая, но гарантия того, что любовь всей жизни останется с тобой. Люди часто практиковали эту подлость, нагло пользуясь убеждением большинства, что лишать малыша возможности расти в полноценной семье – глупо.       Подобное умозаключение было вполне в духе её сына.       Он слишком болезненно привязывался. К животным. К людям. К вещам. Ко всему на свете.       Тем удивительнее, что Луи качает головой. Но Дрейк просто предполагала. Такое же, всё же, было возможно.       Что ж, вариант с юношеской глупостью никто не отменял. В молодости так много нюансов. Хайди помнит. В конце концов, ей всего сорок. — Я сегодня была у врача… — тянет Дак, заламывая кисти рук. — Знаете, чтобы… получить альтернативный вариант.       Хайди знает. Ей тоже тяжело произносить слово «аборт». Какое бы облегчение ни могла дать эта процедура, термин всё равно носил негативную окраску. — Мне пробили лист ожидания, но я… я… — Луи впервые чувствует, что не может складно говорить. Её мысли путаются, а предложения не строятся. Перед её зелёными глазами пестрят яркие малиновые линии на тесте и тот дурацкий плакат из клиники, а в голове воют отголоски чужих голосов. — Доктор сказала, что мне во влагалище засунут какую-то штуку, напоминающую крючок от вешалки, но я ничего не почувствую, и я… я не знаю. Эту звучит ужасно.       Перспектива в столь юном возрасте вытолкнуть из своего чрева что-то размером со спелую дыню тоже не выглядит привлекательно. Здесь из двух зол не получалось выбрать меньшее. — И Дуфус… он хочет оставить его. Он так и сказал, словно бы ящерицу в дом приволок и попросил разрешение оставить её! — Дуфус много чего хочет, милая, — заключает миссис Дрейк, пожимая плечами. — На прошлой неделе он решил, что на территории местного колледжа должен жить павлин. И теперь на территории местного колледжа живёт павлин, которого он купил. Поэтому, зря ты ему сказала. — Он заслуживал знать. — Но незнание, хотя бы до тех пор, пока ты не приняла бы решение, не повредило бы ему.       Мужчинам нечего было встревать в женские проблемы. Они всё равно ничего не смыслили в этом, да и не хотели никогда. Поэтому делать что-то за их спинами – не преступление. — Я не знаю, что делать, — честно сознаётся Луи, плотно соединяя покатые коленки. — Мне… мне шестнадцать! Я не знаю, как быть матерью. Я… я не готова. — Это не главное, — качает головой Хайди. — Если бы люди умирали только тогда, когда наши близкие были бы готовы к нашему уходу, то мы все были бы обречены жить вечно. С детьми примерно также. — Звучит не очень обнадёживающе. — Зато правдиво. У тебя ещё есть время подумать, дорогая, поэтому остуди голову и составь мне компанию за поздним завтраком. Можем поехать в «Крекер Баррель». Сегодня до полудня два комплексных набора по цене одного. Идеальное время разорить их, не находишь?       Предложение еды звучит привлекательно само по себе, но на Луи, в желудке которой с раннего утра побывали только сок и печенье, это действует почти, как красная тряпка на быка. Любая перспектива выглядит лучше на сытый желудок. Мир даже перестаёт казаться ужасным, когда никто не мешает съесть три-четыре порции блинчиков со всеми возможными начинками. Черничный джем из штата Мэн уже почти взаправду ощущался на влажном от слюны кончике языка. — А как же… — Он там до обеда, не будем ему мешать.       И, быть может, у Луи особо нет маневра решать свою судьбу, но это вовсе не мешает ей увязаться хвостиком за женщиной, которая начнёт пить вино ещё в машине, чтобы получить возможность щедро набить живот ведром картофельного пюре с мясной подливкой.       В конце концов, она ест за двоих.       А до субботы ещё было время.