Абаниби

      Он не отправлял ей любовных писем.       Но в своих дневниках всегда ставил сердечко вместо точки над «и» в её имени.       Он не насиловал её телефон бесконечными звонками, между которыми не было бы перерыва.       Но звонил минимум тридцать раз в месяц.       Он не взламывал её аккаунты в социальных сетях.       Но оценивал каждый её пост, горестно жалея, что он не может нажать на сердечко тысячу раз.       Он не караулил её у школы с роскошным букетом цветов и не пас около дома, бесцельно слоняясь под окнами её комнаты, в которых никогда не горел свет.       Но с подозрительной систематичностью оказывался там же, где и она.       Он не засорял её электронную почту спамом.       Но на сообщения всегда отвечал сразу, будто бы только и делал, что бездумно смотрел в горящий экран, ожидая от неё заветной весточки.       Он не прятался в кустах можжевельника с фотоаппаратом в бесконечном ожидании удачного момента для съёмки.       Но у него были сотни зацелованных её фотографий, на обороте которых он трепетно слагал небольшие стихи гелевой ручкой.       Он никогда не рылся в корзине с её грязным бельём.       Но раз за разом, пребывая в странном гипнотическом трансе, позабыв обо всём, зарывался носом в мягкие простыни, на которых она спала.       Он не делал ничего странного.       Просто иногда ему нужно было в середине ночи проверить размер безымянного пальца её левой руки и нежно погладить паричок куклы вуду, сделанный из отрезанного пучка её растрёпанных белых волос; нужно было понаблюдать за тем, как она сладко спит на его кровати, и бережно провести пальцами по промасленному холсту с её портретом в холле; нужно было ровно в полночь заказать колоду игральных карт ручной работы, где она была бы прообразом пиковой дамы, и заварить горячий чай с имбирём и перечной мятой, проникновенный аромат которого напомнил бы ему вожделенный запах её смягчающего бальзама для губ; нужно было влажно закусить её пухленький мизинец и прижаться носом к её вспотевшему затылку.       Он не преследовал её – просто поклонялся земле, по которой она ходила, и каждый раз перед сном, не забыв опуститься на колени перед собственной расправленной кроватью со сложенными в жесте искренней мольбы руками, благодарил Бога за то, что тот позволял ему быть в её жизни.       Он не рыскал в темноте и не взламывал замок на её окне; тайно не эякулировал в её тарелку с хлопьями и не облизывал её влагалище без её честного на то согласия.       В конце концов, он не был каким-то грязным извращенцем, мечтающим потереться о её бедро в грязной кабинке общественного туалета.       Он просто человек с причудами, а не сумасшедший.       Сумасшедшие рисуют угольные глаза на стенах и жалуются на гадостные голоса в голове, не замолкающие ни на секунду; показывают оголённые половые органы в парках зимой и мечтают украсть твою собаку около автобусной остановки, пока ты не видишь. Они бродят вдоль кладбищенских оград и бурчат что-то неразборчивое себе под нос, сидя на кованной скамейке в маленьком сквере при монастыре; день и ночь кормят голубей на площади и сыплют корм в пустой аквариум, разговаривая с давно умершей золотой рыбкой; ищут тайные послания в газетных кроссвордах и стеклянными глаза смотрят куда-то вдаль; ослеплённо бредят своим величием и говорят что-то нелепое про единство семьи, которого никогда не было, нет и не будет.       Дуфус же просто мыл руки до и после еды по два раза, считал количество варёных кукурузных зёрен в своей обеденной тарелке и дома пил только из белых чашек. Он сутками копался в саду на заднем дворе, ухаживая за розами, мечтал вырастить мускусную дыню и наслаждался ароматом свежескошенной травы, читая книги под ветвистой кроной столетнего дуба и слушая мелодичный звон тишины в свой голове. Он подрывался в час ночи ради того, чтобы вызволить застрявшего в вентиляционной шахте енота, силой заставлял брата наряжаться в эльфа на Рождество и всегда посещал воскресные службы, невзирая на дождь, холод, плохое настроение и даже на обострение аллергии.       Навряд ли всё это могло быть признаком нисходящей спирали безумия.       Он не был призраком или тенью в тёмном коридоре, незримо следующей за своим ангелом.       Но он обладал тревожной привычкой внезапно оказываться за её спиной.       В театре. В парке. В загородном клубе. В лифте.       С момента знакомства с ним Луи чувствовала, что его влюблённый взгляд никогда не покидал её спину.       Она с жадностью уплетала жареный картофель в торговом центре, примостившись за столиком около стеклянного ограждения, и периферическим зрением выделяла его крупную фигуру на этаже ниже, где он совершенно естественно стоял около искусственного лимонного дерева со стаканом сладкой газировки в левой руке и не делал вид, будто бы внимательно, с каким-то поражающим воображение трепетом, не смотрит на то, как она неряшливо измазывает рот и любимую толстовку в остром соусе. Она ищет подходящий купальник для похода в аквапарк, который бы вульгарно не перетягивал её бока и не заставлял грудь идти красными пятнами от давления, бродя вдоль акционных рядов, и обнаруживает неизвестную чёрную кредитку в своём рюкзаке, понимая, что её недавние мечтательные кружения около дорогого бутика не остались незамеченными. Она покупает билет в кино на сопливую мелодраму, на которую все в семье отказались идти, на предпоследний ряд, заранее отдавая себе отчёт в том, что место позади неё однозначно будет занято. Она кормит уток в парке и шеей начинает ощущать его горячее дыхание, когда он подходит слишком близко.       С того момента, как её, приодетую в скромное, но милое изумрудное платье с позолоченными пуговками, проводят через пост охраны и разрешают подняться в игровую комнату юного мистера Дрейка, его присутствие в её жизни становится постоянным.       По-хорошему, это должно заставить нервничать, если не испугать вовсе.       Луи пуглива по натуре – она до оцепенения боится слишком многих вещей: высоты, темноты, насекомых, громких звуков и быстро едущих грузовиков. Она не ходит на смотровые площадки, не может спать без приглушённого света ночника, ненавидит ходить в лес и плотно закрывает окна в машине, чтобы не слышать гудков других стоящих в пробке автомобилей. Наличие человека, который буквально дышит ей в спину, должно ввергать её в ужас. И сознание Луи не лишено логики, и она понимает, что это странно, но её сердце даже не начинает биться чаще оттого, что она слышит шаги позади себя, поднимаясь в сумерках по извилистой тропинке в дом на холме.       Луи четырнадцать, и позади четыре года случайных встреч тут и разовых пересечений – там. Четыре года, наполненных томными взглядами в спину, краткими звонками и сердечными светскими комплиментами. Пара недолгих танцев на светском вечере в сентябре и недолгое стояние рядом друг с другом в музее на открытии странной криптозоологической выставки в декабре; открытое пересечение в очереди за какао в феврале и обмен приветами на ярмарке штата в августе. Сорок восемь месяцев обнаружения у себя вещей, которые она не покупала, и приёма пахнущих лёгким одеколоном посылок без обратного адреса с милыми безделушками. Тысяча четыреста шестьдесят один день ясного знания того, что кто-то каждую ночь смотрит на ночное небо в поиске звёзд настолько же ярких, как её собственные глаза, и каждое утро, опираясь на балконную балюстраду, провожает вожделенным взглядом машину с тонированными стёклами, что бросается из стороны в сторону из-за того, что водитель смотрит куда угодно, только не на дорогу.       На тысяча четыреста шестьдесят второе утро Луи, устало игнорируя галдёж братьев и клонов в салоне, убирая прядь белых волос за ухо и неловко задевая жемчужную сережку, горячо дышит на оконное стекло, около которого сидит, и, глядя непосредственно за проносящуюся мимо кованную ограду, покрытую виноградными лозами, самозабвенно рисует кривое сердечко указательным пальцем на запотевшей поверхности.       Она не надеется – знает, что он увидел, что сильнее вздохнул, что крепче сжал мрамор балконного перекрытия.       Луи четырнадцать.       Она не знает, какой именно глубины должна быть грязная канава, чтобы в ней невозможно было услышать голоса Деллы и дядей, и каким образом надо правильно заколачивать окна, чтобы Уэбби не могла приоткрыть их с другой стороны. Она понятия не имеет, почему домашнее задание по алгебре снова решено неверно, и когда срок сдачи эссе о жизни Джорджа Вашингтона, и ей плевать на зуд от ожогов ядовитого плюща, покрывающих большую часть её вымазанного в лечебном геле тела. Ей нет дела до того, когда Дональд, Дейзи и две визжащие пиявки вернутся из семейной поездки к «Гранд-Каньону», и её совершенно не волнует, что она уже как два часа должна быть дома. Великовозрастная идиотка, если ей будет угодно, может учтиво сожрать свой язык вместе с очередной воспитательной потугой.       На дворе майское тепло и полное безветрие тихой ночи.       Луи четырнадцать.       Она понуро сидит на подвесных качелях около подножия холма в небольшом отдалении от ближайшего мигающего фонаря и слабо цепляется стёртыми пальцами с поломанными ногтями за натянутые верёвки, бессильно смотря на немного порванную юбку у себя на коленях. Тихий скрип древних креплений проносится мимо её ушей, а сухая грязь под подошвой сандалий, которую она то и дело цепляет ногой, – это всё, что занимает её изможденный ум. Оцарапанные коленки саднят, а громадный наливающийся синяк на правом локте под толстовкой обещает ярко цвести всю следующую неделю. Запах мокрой пыли, до сих пор оседающий где-то в носу, временами заставляет чихать, а испачканные известью волосы ожидают часовую помывку в кипящей воде.       Длинные тёмные тоннели, залегающие под городом – отстой. Много длинных тёмных тоннелей, уходящих всё ниже и ниже – больший отстой. Очень много длинных тёмных тоннелей, уходящих всё ниже и ниже и сужающихся в геометрической прогрессии до крохотного влажного плесневелого жёлоба, – отстой в квадрате. И Луи понятия не имеет, как обещанный поход в парк превратился в долгое блуждание по затхлому канализационному лабиринту. Просто всегда найдутся человек в ярких синих кроссовках, у которого появится «отличная идея», и подпевала с розовой заколкой, знающая какую-нибудь отвратительную городскую байку, которую необходимо проверить. И, к сожалению, достойных оправданий не пойти не находится, ведь старший брат успевает благородно подчеркнуть, что зад сестры всё ещё может пролезть в канализационный люк.       Луи не понимает, почему продолжает следовать за ними. Зачем она покорно позволяет тянуть себя за руку в кабину готового к взлёту самолета? По какой причине не цепляется руками за столбик кровати, когда её грубо вытаскивают из постели и дают минут десять от силы на спешные сборы походного рюкзака? Ради чего позволяет толкать себя в спину на узенькой горной тропке и отчего терпит чужие насмешки над собственной неуклюжестью? Видимо потому, что с детской наивностью всё ещё верит в то, что в особняке на холме её до сих пор кто-то любит. Верит, несмотря на открытое выражение неприязни, показательное предпочтение любого занятия её компании, явное безразличие и прямолинейный выбор всего не в её пользу.       Луи четырнадцать.       У неё был очередной плохой день, и она впервые в жизни не может противостоять нежеланию вновь тащиться на вершину уродского холма.       Ей повезло отстать от всех. Вдвойне повезло найти в кармане мятую десятку, которой хватило на тюбик геля от ожогов. Втройне повезло, что никто её не ищет, ведь все больше предвкушали ощутить вкус победных хот-догов, которые она всё равно не ела, нежели слушать её нытьё. В конце концов, Луи даже не понимает, в чём суть «победы». Они просто смыли хороший солнечный денёк в трубу, потратив бесконечные часы на бесцельное шныряние по грёбанной канализации. Там не было и не могло быть сточного чудища. Уэбби больная дурочка, раз верит в такие вещи. Химический завод спускал отходы в восточном блоке. Если сточное чудище и существовало, то жило оно, наверняка, где-то в районе восточных болот, из которых не было выхода в канализационную сеть. В их спуске в обитель городских нечистот не было никакого смысла. И Луи, правда, не понимает, почему никто не слушает её, если даже логические доводы на её стороне.       Луи четырнадцать.       Она сидит на скрипучих качелях вдали от нормального освещения в поздний вечер и всерьез рассматривает вариант остаться здесь ночевать.       Там, наверху, не ждёт ничего, кроме противного голоса Деллы, неприятного запаха жареных сосисок, шумного обсуждения маленького приключения и стоящего поперёк горла ворчания Скруджа.       Здесь, хотя бы, было тихо.       И, если чужой взгляд оглаживает сзади её грязный силуэт, то это не доставляет никаких неудобств.       Нормальные люди меняют телефонные номера, продают дома и уезжают на время к родственникам в Вермонт, когда понимают, что за ними по жизни упорно следует какой-то подозрительный тип. Они строчат заявления в полицию, держат контакт «девять-один-один» в быстром наборе и набожно проверяют замки на входной двери. Они стараются никогда не оставаться в одиночестве, выглядывают из каждого окна прежде, чем выйти на улицу, и перестают распространяться о своих планах на завтра. Они начинают страдать от паранойи и раздражаться, часто меняют жильё и пароли в социальных сетях. Они боятся услышать полуночный звонок в дверь и постоянно проверяют батарейки в дорогой системе сигнализации.       Луи же… просто сидит под ночь в уединённом месте, словно бы в полном изнеможении сдавшись на чужую милость. Если она действительно хотела нарисовать на себе большой красный крест с отрывистой стрелкой, то она это сделала.       Так бывает, когда минутные знаки внимания, оказываемые соседским мальчиком, становятся дороги сердцу; когда краткие разговоры около милого кафе становятся богаче по содержанию, чем целые вечера, проведённые в комнате с незатыкающейся группой поддержки Скруджа и его образа жизни; когда пара не самых умелых танцев на скучном благотворительном вечере поднимает упавшее в Ад из-за опасной поездки в Африку настроение; когда странное проявление заботы и любви становится очевидным на фоне полного морального наплевательства родной семьи на остатки детского доверия; когда в украдких взглядах какого-то мальчика, направленных на проезжающий мимо автомобиль, читается больше неистового желания скорой встречи, чем в глазах родного отца, который без энтузиазма провожает тебя на посадочной платформе в самолёт.       Он не хотел приковывать её к батарее и запирать в подвале собственного дома. Хотел бы – сделал бы. Он человек действия, а не слов. Его выражение чувств просто своеобразно, а тонкая душевная организация требует особого подхода в понимании. И Луи хочет думать, что она достигла нужного уровня просветления (ну, или отчаяния), чтобы сделать следующий шаг. Не то, чтобы его небольшие поползновения мешали, но продолжаться так дальше не может. Это и так не похоже на начало бурного школьного романа из какого-нибудь сериала со среднем рейтингом. По крайней мере, было милосердно сдвинуть дело с мёртвой точки. Ведь Луи неглупая девочка, и она знает, что закончиться это может лишь двумя вещами: либо он дождётся, пока она погибнет в очередном весёлом приключении, и пойдёт выкапывать её тело, дабы совершить с ним непотребство, либо они попробуют сделать что-то по-человечески. И, быть может, её любят упрекать в том, что она не знает, что делает, но от этого её решение не изменилось бы.       Ведь сердцу не прикажешь.       Когда он вновь подходит слишком близко, Луи не делает вид, что не чувствует его. Она лишь немного грустно вздыхает и позволяет уголкам сухих губ на секунду дернуться вверх. А потом, прищурив усталые глаза, откидывается всем телом назад, вжимаясь в его живот и грудную клетку спиной. Она трётся затылком о плотную ткань его розовой рубашки поло, смакует пикантный аромат одеколона и шёпотом просит об одном: — Покачай меня, пожалуйста.       И, когда он легонько подталкивает качели, Луи понимает, что в данный момент не хотела бы быть где-то ещё.       Луи не может засыпать в темноте, теряет сознание, взглянув в иллюминатор самолёта, и лезет на стол, завидев ползущую по полу мокрицу. Её душа уходит в пятки, когда на неё катится огромный камень в древнем храме, и её сердце выпрыгивает из груди, когда она слышит гудок грузовика.       Но она не боится Дуфуса Дрейка.       В ту ночь она так и не поднимается в злополучный особняк на вершине холма – ночует в одной из гостевых спален в его доме, куда ей вечером услужливо приносят горячий ужин, а утром – свежий завтрак; где ей предоставляют чистые полотенца и доступ к сети. И, если наследник богатого дома заходил к ней в ванную комнату тогда, когда она принимала душ, то это малая плата за его щедрость и гостеприимство. В конце концов, он не отдёргивал шторку – лишь положил чистую одежду на полку и постоял пару минут, жадно вслушиваясь в звуки капающей воды, а потом ушёл так же тихо, как и вошёл. И как бы ни должна была, Луи не смущает ситуация. Не смущает так же, как не удивляет наличие у него женской ночной рубашки её размера.       Луи не умеет читать мысли – она, действительно, понятия не имеет, что творится у него в голове. Какие мысли посещают его воспалённый мозг – загадка; что ему надо – вопрос. Показалось ли ему, что она для него трофей? Стала ли она идеей-фикс? Вписалась ли в какую-то его коллекцию? Луи не знает. Ей известно лишь одно – он не опасен. Поэтому ложится спать она без страха: она точно не проснётся, прикованная к хирургическому столу. Ведь худшее, что с ней может случится, – это то, что он потеряет к ней интерес. Странно, но мысль об этом вызывала прилив щемящей боли где-то за рёбрами. Хотя она давно должна была привыкнуть к тому, что с ней обращаются, как с плюшевой игрушкой, которую можно забыть на скамейке в парке, подарить другому ребёнку или выбросить на свалку, когда надоест играть.       В её жизни, без зазрения совести, так поступило шесть человек, и ничто не мешало ещё одному пополнить этот список.       Но Луи готова рискнуть. В конце концов, терять ей, кроме его благосклонности, особо нечего.       И его влюблённый взгляд, которым он смотрит на неё, пока она спит, лишь подкрепляет её решимость.       Решимость дать ему шанс.       Утром она робко целует его в щёку, и зелёный свет официально дан.       Ведь человек, свободно дарящий любовь, заслуживает получить любовь в ответ.       Они держатся за руки и гуляют в парке, в обнимку смотрят фильмы и целуются в оплетённой пионами садовой беседке, плавают на лодке по кристально чистому озеру и ходят на пикники.       А когда приходит время, и Луи понимает, что готова, они… не занимаются сексом.       Нет.       Они занимаются любовью.       И пусть для кого-то это пустой звук, но для них – принципиальная разница.       Рядом с ним она лелеема и любима. Рядом с ней он желанен и благословлён.       Он исправно пьёт назначенные ему таблетки, а она смотрит за тем, чтобы на его тумбочке всегда была бутылка с водой. Она обрезает корочки у сэндвичей и режет сливы для пирога крупными кусочками, а он ест её еду с удовольствием и говорит, что не знал повара лучше. Он учит её водить, проявляя недюжинное терпение, а она изо всех сил старается не въехать на его машине в ближайшее дерево. Она с невидимыми слезами на глазах не хочет говорить о своей семье, а он никогда не поднимает эту тему, позволяя ей прижиматься к себе столько, сколько ей будет нужно. Он подбирает очередную зверушку на трассе, а она помогает ему привести её в полный порядок. Она говорит ему, что хочет попробовать новую позу, а он ничего не имеет против, помогая ей подложить подушку под поясницу.       Он смотрит на неё во сне, а она ему благодарна, ведь её сон от этого только слаще.       Но наоборот это не работает: если она пристально смотрит на него, его сон безвозвратно уходит, уступая место мужскому долгу заботиться о той, которую он любит.       Луи знает, что использовать это против него – низко, но она ничего не может с собой поделать. Одичалые мысли разрывают её голову, и она не хочет оставаться с ними один на один. Этот день был долгим, и она хочет спать ничуть не меньше, чем он, но сон не придёт, если она не найдёт в чём-нибудь успокоение. — Что будем делать? — спрашивает она, немного хрипя от долгого молчания, и с каким-то раболепием в каждом движении придвигается чуть ближе к нему на кровати.       Она лежит на боку, её светлые волосы собраны в рыхлую кичку, а длинные ресницы робко дрожат. Она глубоко вдыхает чарующий аромат хлопкового кондиционера для белья, исходящий от тёмного сиреневого постельного комплекта, и неловко подёргивает ногами, заставляя выглаженные простыни и бамбуковое одеяло шуршать на подобии скомканного листа бумаги. В полумраке спальни она смотрит на его засвеченный лунным светом профиль и бдительно ловит каждый вальяжный подъем его груди. Во сне он не ворочается – как правило, просыпается в той же позе, в которой засыпает. Обычно спит он на спине, откинув руки рядом на подушку, как делают маленькие дети во время тихого часа в детском саду. Он не морщится, не храпит и даже не сопит. Иногда Луи кажется, что ночью он просто умирает – до такой степени он неподвижен – а утром просто воскресает, встречая новый день, будучи совершенно новым человеком. Но сейчас он не спит – просто лежит с закрытыми глазами, думая, скорее всего о том, как бы увеличить мощность работы кондиционера, чтобы она, Луи, не заметила, и очень глубоко дышит.       Дуфус меняет колесо у машины, когда то пробивает посреди пустынной дороги, ищет нужные повороты на бумажной карте, когда навигатор выходит из строя, и разводит костёр на берегу озера, когда становится ясно, что их с Луи одежда после незапланированного купания не высохнет сама по себе. Он разговаривает с администратором, когда выясняется, что стейк на тарелке его ангела имеет не ту степень прожарки, он покупает новый рожок мороженого, когда Луи роняет свой на пол, он переводит ей меню в дорогом французском ресторане, абсолютно не удивляясь тому факту, что она не знает, что такое «Вишисуаз». Он мажет ей спину кремом от загара, когда она забывает, расчёсывает её волосы, когда ей лень делать что-то, кроме пустого втыкания в стену, и никогда не жалуется, что она делает что-то не так.       Он единственный человек в мире, который считает своим святым долгом облегчить ей жизнь.       Дуфус не создаёт проблем.       Он мужчина – он их решает.       Поэтому место за его спиной – второе самое безопасное место во Вселенной.       И Луи не стыдно за своё низкое желание остаться в этом укромном уголке спокойствия и гармонии до конца времён.       У Дуфуса нет особых планов на дальнейшую жизнь. Он не грезил стать инженером космического корабля и никогда не хотел податься в пилоты. У него не было желания начать управлять поездом или уйти в дальнее плаванье на большом военном корабле. Его не тревожили мысли о тайнах человеческого происхождения и ему триста раз было наплевать на палеонтологические находки в его саду. Он был равнодушен к критике высокого искусства, спорту и мировым чемпионатам. Без особой надобности он не собирался получать докторскую степень, и навряд ли он смог бы совершить открытие, которое было бы удостоено Нобелевской премии. Он не знал, где окажется через десять лет, но скверные мысли о будущем не могли его трогать, ведь он верил, что всё будет хорошо.       Он был всего лишь человеком, любящим театр, который просто методично копался в своём розовом саду и благоговейно писал стихи.       Взмывшая ввысь птица, устремлённая к небу лишь с мыслью взглянуть на кучерявые облака – без злого умысла быть выше других.       И, быть может, он мог впадать в ярость и полное беспамятство, ломая копии изысканных произведений искусств без какого-либо сожаления, говорить весьма тревожные вещи с совершенно безэмоциональным лицом, и валяться по полу в приступе неконтролируемого гнева, но его способность любить мир вокруг себя и видеть в нём прекрасное в моменты полного разочарования была тем, что раз и навсегда влюбляло в него.       Свою жизнь он наполнял чудесными в своей простоте вещами: сладко пахнущими цветами, хорошей литературой, живописными картинами, вкусной качественной едой, и сочувствием к людям вокруг.       Он любил и был любим.       Но за совершенно мелочные вещие его считали невменяемым.       И Луи горько знать об этом. Быть может, это одна из причин, почему людям она больше не верит.       Безумцы не делают твою жизнь счастливее. Их навязчивое присутствие никого не радует, а оказываемые ими искренние знаки внимания просто пугают и раздражают. Их клеймят и избегают; не встречаются с ними взглядом и делают вид, что их нет, ведь в понимании нормальных людей им незачем существовать или просто быть не пустым местом. Если отвернуться от них, то они обязательно исчезнут, и привычное течение будней будет восстановлено. Никто не кормит голубей на площади со стеклянными глаза, никто не бурчит себе под нос на скамейке в церковном сквере, никто не разговаривает с умершей золотой рыбкой, никто не оглаживает твою покатую спину грязным взглядом.       Последние пять лет каждый человек в жизни Луи в какой-то момент, осознанно или нет, ставил своей целью сделать ей больно. Морально. Физически. Эмоционально.       Дуфус никогда не причинял ей вред.       Поэтому Луи скорее откусит себе язык, чем поверит, что он сумасшедший.       На его прикроватной тумбочке могут лежать горы лекарств, в телефоне его родителей контакт его личного психотерапевта может быть в быстром наборе, а сам он может тратить хоть тысячи часов на следование за любовью всей его жизни по пятам – ничто из этого не убедит Луи в том, что у него что-то не в порядке с головой. Ведь это неправда. Дуфус несёт ответственность за принятые решения, чтит чужую жизнь и не попрекает границы. Чокнутые этого не делают. Не хотят делать. Не могут делать. Луи знает это – она провела годы бок о бок с горсткой душевнобольных уродов, чьи лица вот-вот треснут от фальшивых улыбок.       Сумасшедшие не делают выбор, исходя из разумных побуждений, и они не приводят обоснованные доводы в пользу своих суждений. Они опираются лишь на своё «хочу».       Дуфус не зыблет себя лишь на жалких желаниях – он человек с мыслями и чувствами, который думает прежде, чем говорит или делает. Он человек, чьё мнение дорого Луи, человек, которого она готова слушать, чтобы он ей ни сказал.       Ведь ей нужны ответы, какие-то заверения, маломальские гарантии, которые, кроме него, ей никто никогда не давал.       Ей не нужны вопросы – не снова – но это именно то, что она получает. — Ты хочешь быть матерью, Луи? — тихо, растягивая слова, спрашивает он, не открывая глаза. Он точно знает, куда нужно метить. Возможно, именно поэтому люди вокруг боятся начинать с ним несветский разговор. Как хороший охотник, он издалека видит мишень.       И Луи поникает, ища честный ответ где-то в глубине своего чёрствого сердца.       Хотела ли она бесконечно менять грязные пелёнки и слушать чужие громкие пронзительные вопли? Навряд ли. Мечтала ли до зубного скрежете обменять крепкий десятичасовой беспробудный сон на обязательство чутко реагировать на хрипы из радионяни? Определённо, нет. Желала ли отвечать на глупые вопросы, вроде «почему вода мокрая?», по девятнадцать раз на дню? Нет, но ей и самой было интересно – в своё время она так и не услышала удовлетворительного ответа. Стремилась ли начать до язвы беспокоиться о чужом благополучии? Она и о своём не думала. Хотела ли по умолчанию отдавать подарочную игрушку из набора в детские ручки? Сложный вопрос. Жаждала ли услышать, как кто-то будет называть её мамой?       Да.       Луи не знала, как объяснить это, просто… ей хотелось думать, что она была способна на чуткую, нежную, безоговорочную любовь, ведь мечтать о ребёнке, о собственной семье – это нормально, пусть и не всегда своевременно.       Луи была… домашней девочкой, и сотни принудительных поездок на край мира не могли этого изменить. Она – милая змейка, нежащаяся на тёплом камушке в жаркий летний день, представитель диванной расы разумных существ, не желающих по доброй воле покидать изведанную территорию внутри четырёх стен. Она с трудом представляла, что сможет окончить, хотя бы, местный общественный колледж и пойти на работу, ведь ей проще скинуть кроссовки и выйти в окно, чем надеть официальный деловой костюм и провести восемь долгих часов в офисе на телефоне. Кроме способности красноречиво говорить, у неё не было особых талантов, которые могли бы получить развитие, а её хобби… были весьма скромны. Как бы грубо это ни звучало, дома от неё, и правда, было в разы больше пользы. Не то, чтобы она собиралась сутками стоять у плиты или отдирать годовую грязь с кафельной плитки в ванной, но мир ничего бы не потерял, если бы она решила не строить карьеру.       Кажется, каждая звезда на синем небе указывала на то, что единственный путный вариант для неё – это удачно спрятаться за широкую мужскую спину. И, если честно, перспектива такого расклада вполне устраивала её, ведь она нежна и ранима, а потому просто не создана для жизни в большом и опасном мире без хорошей поддержки.       Луи, многозначительно молчащая большую часть времени, может не озвучивать ответ – они оба знают, что он положительный, но Дуфусу важно удостовериться, что они понимают друг друга. — Я хочу быть отцом, — уверенно говорит он. — Всегда хотел.       И ему не так много лет, но он не врёт ни себе, ни ей. Он очень любит своих родителей, и у него с ними хорошие отношения. Он близок со своим отцом, пусть это и не всегда очевидно. Поэтому, наверное, для него невыносима одна лишь мысль о том, чтобы отказаться от своего возможного ребёнка просто потому, что сейчас не время. Для него это – не оправдание, ведь его отец всегда был рядом с ним, любил и поддерживал, невзирая на многие личностные различия и обстоятельства. В конце концов, данность отцовства наступала вне зависимости от чужого желания. Философия часто находила отклик в душе юного Дрейка: холодно бросить семена в землю и с любовью вырастить красивый цветок – это разные вещи.       От Луи отказалось двое отцов: один, если вообще знал о её существовании, никогда не горел желанием быть рядом, а второй оставил её на произвол судьбы при первой же возможности, заменив её двумя мерзотными чужачками, променяв реального человека на два человеческих подобия. После такого опыта, её вера в мужскую способность быть родителем должна быть сильно подточена, но она не может найти в себе сил сомневаться в чужом признании. Ведь Дуфус никогда её не обманывал. Если он говорил, что для него это важно, Луи охотно была готова ему поверить. И даже пойти на уступки. Что угодно, если бы он обещал быть рядом, лелеять, любить и защищать.       Слегка повозившись под одеялом, она неуклюже перекидывает через его крупное тело свою мясистую ножку и полностью забирается на него, гордо воссев на его паху, скрытом пижамными шортами. Он машинально кладёт ладони на её мягкие бёдра, а она упирается нежными ручками в его широкую грудь и повторяет свой вопрос: — Что мы будем делать?       Он открывает глаза, но, наверняка, ничего не видит – в комнате довольно темно, а он без очков. Его зрение оставляет желать лучшего при свете дня, а о ночи речи вообще не идёт. Но тот факт, что он ничего не видит перед собой никак не мешает ему огладить её горячую кожу крупными пальцами и уставиться на неё так, будто бы он способен разобрать черты её изящного лица, начиная от изумрудных глаз с белёсыми ресницами и заканчивая очаровательной ямочкой на подбородке. Он словно бы вглядывается в её курносый нос и совершенно не боится хмурой линии её редких бровей. У него были эйдетизм и хорошее воображение, да и ему не обязательно было видеть, чтобы говорить. — Утром у нас будет завтрак на западной веранде – оттуда открывается отличный вид на виноградную рощу. Мы поедим вафли с кленовым сиропом и черникой, которые ты так любишь, а потом выпьем тот чай, который мама привезла из поездки в Китай в прошлом месяце. Знаешь, у него изысканный цветочный вкус, и он немного отдаёт ванилью. Тебе должно понравиться.       Он крепче сжимает её бедро, и словно бы силой просит прижаться к нему теснее. — Потом ты повозишься с Манго, пока я поговорю с мамой. Сегодня ему понравились твои руки и та вязанная мышка с бубенчиком, он будет так рад, если ты поиграешь с ним снова. А когда он устанет и приляжет отдохнуть, мы сядем в мою машину и поедем в дом твоего дяди. Мы поднимемся в твою комнату, вздохнём с облегчением, что на нас не упал канделябр, и начнём собирать твои вещи. Всё упакуем и заберём ту милую скатерть с тыквами, что ты сшила для Дня Благодарения, положим всё в машину и привезём сюда.       Луи физически чувствует жар, разливающийся в её груди. Чувство щекотки наполняет низ её живота, и она с трудом может вздохнуть, крепче сжимая ткань чужой футболки маленькими кулачками. — А потом… потом мы будем его ждать. Мы купим ему много нужных вещей и горы игрушек, подберём цвет стен в детской и дизайн кроватки, закажем плюшевого зайчика ручной работы и выберем ему подходящее имя, которое мы бы всю оставшуюся жизнь произносили бы с любовью. Мы посетим все занятия в центре для молодых родителей. Я буду бояться за каждый твой шаг, а ты – пить витамины и жаловаться на боли в спине. А потом… потом мы примем поздравления от родных и поприветствуем его в этом мире. Ты будешь целовать его в лоб перед сном, а я буду проверять монстров в его шкафу. Потом мы бы отправились спать, но нам не удалось бы побыть наедине – он пришёл бы в середине ночи и сказал бы, что его стошнило, и он хотел бы поспать с нами. А потом…       Потом – неважно.       Ведь горячий поцелуй – лучшая альтернатива просьбе заткнуться.       Для сумасшедшего, Дуфус говорил слишком много умных вещей.       Вещей, в которые Луи хотелось бы верить.       И, вопреки здравому смыслу, она верит.