Абаниби

      Быть маргиналом – не самая лучшая доля, но Луи привыкла. В конце концов, не то, чтобы последние лет пять она была кем-то важнее драной жилетки для пустых слёз или девочки на побегушках, которую с поразительной лёгкостью можно было отослать подниматься на пятьдесят второй этаж без лифта. Таков уж удел людей, которые не знают, куда себя деть, и не горят желанием разделять с кем-то свои скромные интересы. И пусть при первом знакомстве неспособность отнести себя к какой-либо группе производит весьма смешанное впечатление, зато поле для лёгкой импровизации с каждым слащавым словом становится всё шире и шире. Сегодня ты, якобы, начинающий мыловар, а на днях, если получится, собираешься посетить курсы флористики. И вот ты уже не бездельник, а творческая личность с иллюзорным будущим, которая пребывает в состоянии перманентного поиска себя. Собеседник удовлетворён светской жизненной беседой и больше не горит желанием записать тебя в клуб пропащих, без суда и следствия клеймив твою спину, но так и не понимает, что ничего путного он, на самом деле, не узнал.       Большую часть времени Луи, и правда, непонятно кто: турист-невежа без нормальной выездной регистрации, которая не может внятно объяснить спасателям, откуда она и как оказалась одна в лабиринте гренландских пещер, потрёпанного вида девушка, с блестящими глазами засматривающаяся на витрины дорогих бутиков, что повадками больше похожа на бездомную, чем на особу при деньгах, или неопознаваемый подросток с педагогической запущенностью любого рода, в чьём личном деле есть формулировки «склонна к бродяжничеству» и «не преуспевает в учебной деятельности», и чьи способности, буквально, равняют с землёй из-за несоответствия оных общепринятым стандартам. В конце концов, она не виновата, что провалила академический тест и не имела оснований вписываться в общество.       И дело не в том, что у неё нет дел, просто она не любила людей и любой групповой деятельности, будь то проект по истории штатов или украшение спортивного зала к осеннему балу, предпочла бы гордое одиночество с телефоном в руке, а бодрым разговорам – многозначительное молчание и редкие кивки без отрыва взгляда от листа с раскраской. Иногда окружающие сами доводили ситуацию до абсурдной крайности: учитель химии принципиально перестал ставить её в пару с кем-то, и последние года два она пыталась делать лабораторные работы самостоятельно, что в девяти из десяти случаев заканчивалось провалом и очередным неудом в её табеле успеваемости, а в последствии – Страшным Судом за обеденным столом. Пусть в их классе и было нечётное количество человек, но этот факт, определённо, не должен оправдывать очередную сегрегацию. Но он, почему-то, оправдывает. И Луи, в очередной раз встречаясь с разочарованным взглядом дяди Дональда, ловит себя на мысли, что ей, почему-то, всё равно.       Люди, в любом случае, имели тенденцию утомлять.       Она не состояла в школьных клубах, избегала внеклассной деятельности, как огня, и не принимала участия даже в том, в чём, гипотетически, могла бы: ярмарка по продаже домашней выпечки или дополнительный художественный кружок. У неё не было подруг, с которыми она могла бы скоротать перемену за праздной болтовнёй, и никто не кидал ей бумажных записок на уроках. Её школьная жизнь ограничивалась редкой перепродажей тестовых ответов, которые она выуживала из закрытого ящика учительского стола, и посиделками в углу столовой, где она, не привлекая к себе внимания, тихо радовалась тому, что никто не горел желанием подсесть к ней, и поедала свой сэндвич с тунцом, пока оба её брата пытались урвать себе место под солнцем вблизи футбольной команды и ребят из компьютерного класса.       Луи – человек-никто, явившийся из ниоткуда.       Даже по официальным документам не очень ясно, кто имел над ней опеку, не говоря уже о том, что в свидетельстве о рождении в графе, где должно стоять имя отца, у неё значился явный прочерк, а сам документ, судя по датам, был получен только через полгода после того, как она непрошено появилась на свет. Иногда Луи думает о том, было ли у неё имя в те первые месяцы жизни. Являлась ли она просто безымянным бледноватым отказником в зелёном комбинезоне, которого мать предпочла оставить и уйти? Ждали ли её рождения вообще? Действительно ли хотели, чтобы она родилась? Впрочем, узнать наверняка ей было не дано.       Наверное, к лучшему.       Луи не сожалела о том, как складывалась её жизнь. Что есть, то есть. В конце концов, некоторые вещи просто случались, и глупо было сетовать на то, о чём принято говорить в прошедшем времени. Она привыкла быть никем, быть человеком без лица. Таким, как она, должно быть наплевать на то, что происходит в их жизни, но мир, несмотря на всю её апатию и бесконечное безразличие, всё ещё иногда пугал её тривиальными вещами, от которых она очень хотела бы спрятаться под кроватью. Никто не любит, когда раны не заживают из-за того, что их постоянно бороздят. Осознавать ситуацию не всегда легко, а признавать изменения – в принципе, сложно.       Однако импульсивный выбор – тоже выбор.       Луи знает, что она человек, а не категория, а потому ей не запрещено чувствовать и переживать.       Особенно по этому поводу.       Теперь она – сирота без статуса, отныне официально живущая в чужом доме без какого-либо права возвращения назад, и осознание этого должно быть не самым лёгким, если не удручающим, периодом в её бестолковой жизни. Она, буквально, неблагодарный беглец, так удобно нашедший тёплый приют по знакомству, и этот факт обязан тёмным пятном лечь на всё её жалкое существование, но всё, что она ощущает, это странный трепет где-то глубоко в сердце и горячее покалывание в окоченевших кончиках пальцев дрожащих ног. Словно бы всё её существо благоволило обстоятельствам. Ей было настолько всё равно, что они о ней подумают, что хотелось плакать из-за чёрствости её души.       Луи знает, что она – просто Луи, и, обычно, этого более, чем достаточно, но сейчас, в этот самый момент, сидя напротив родителей Дуфуса за накрытым тёмной скатертью обеденным столом, ей очень хочется быть кем-то большим, чем просто какой-то невзрачной девушкой с улицы, которую их сын импульсивно приволок в дом, как найденного на помойке неделей ранее дикобраза. Луи не склонна смущаться по пустякам, но это очень неловко. В конце концов, наверное, далеко не каждый родитель хотел принимать участие в разборе подобной ситуации. Как бы то ни было, Лу-Лу просто не может отделаться от мысли, что им неприятно. И, быть может, ей действительно жаль, что так получилось.       Но, несмотря ни на что, они продолжают быть с ней милы.       И Луи не может не быть благодарной за это.       Если подумать, мистер и миссис Дрейк, в принципе, были милой парой. Даже внешне они словно бы дополняли друг друга: она – невысокая, массивная, вечно со скучающим лицом, и он – сухая тростинка ростом с фонарный столб, сотканная из нервных улыбок и робких взглядов. «Всю жизнь душа в душу» – этот мотив незатейливо напевали именно о таких, как они, – о людях, знающих тот самый секрет долгого и счастливого брака, о благоверных супругах, всё ещё искренне любящих друг друга после стольких лет, и просто об уважаемой чете, на которую хотелось равняться. Было в их несложном тандеме что-то незримо привлекательное, что заставляло обратить на них внимание и прочувствовать ту самую искру, витающая в воздухе между ними.       Незримо привлекательное и до ужаса комичное.       В конце концов… противоположности притягиваются.       В его голосе различался, притупившийся со временем, но всё ещё весьма простоватый говор южанина, а в её – грубоватый снобизм северянки. Он простодушно кричал комплименты людям на другой стороне улицы, а она высокомерно считала, что горланить – удел деревенщины. Он нервничал по любому поводу и, казалось, боялся каждого шороха, норовя вызвать полицейский наряд из-за постороннего скрежета, услышанного им в ночи, а она без какого-либо сожаления с поразительными для своей комплекции силой и грацией могла заехать какому-нибудь бедолаге в глаз просто потому, что ей не понравился чей-то грязный взгляд в её сторону. Он был из тех отцов, которые потакали любому несуразному капризу, больше воспринимая родное дитя, как злобного шефа, нежели несмышлёного ребёнка, а она входила в число грозных матерей, что могли до боли оттянуть ухо и серьёзно наказать за неподобающее поведение. Он редко принимал на грудь, а она… пила за двоих, безразлично приняв свою судьбу однажды умереть от отказа почек или цирроза печени.       Они были настолько разными, что мир, казалось, просто не мог бы поставить объективную задачу, ради которой их священный союз был бы целесообразен.       Брак дяди Дональда держался на честном слове и был результатом удачного стечения обстоятельств. Луи была обижена на отца, но это не означало, что она не желала ему счастья. Просто ей шестнадцать, и она знает, что людское сердце не бывает легче пера.       Зубной Феи не существовало, как и внезапной любви в середине жизни между птицами с разных веток.       Просто Дейзи была немного старше: в этом году ей исполнилось сорок два. Почти сорок в день собственной свадьбы. Почти сорок, и она ни разу в жизни не стояла у подножия цветочного алтаря в приталенном белом платье, держа пышный букет из голубых гортензий. Успешная, целеустремлённая, стандартно красивая, обеспеченная женщина из мира высокой моды, буквально находящаяся на пороге размены пятого десятка лет, ни с того, ни с сего, вдруг решила сказать искреннее «да» безбожному середняку, что был на честных шесть лет её младше, перебивался, хоть и стабильной, но совершенно бесперспективной работой, страдал от задалбывающих проблем с гневом и имел серьёзный логопедический дефект.       Смешно.       Что такой, как он, забыл в её идеальном мире, сложенном из кварцевых бусин, золотой потали и нежного сатина, куда самой Луи доступ был закрыт из-за каких-то лишних сантиметров на её мягкой талии? По какой причине он сдался ей на милость? Ради чего она делала вид, что таяла от его страстных песен?       Быть может, дядя был хорошим любовником: курсанты на флоте знали лишь один вид развлечений между вахтами – у него было время научиться удивительному искусству любви. В конце концов, портовые шлюхи – самые дешёвые шлюхи.       В тринадцать Луи цепляется за эту мысль так же крепко, как засахаренный мёд к мутной стенке старой банки.       Ведь Дейзи – женщина. Чересчур сухая, абсолютно негибкая, до боли стервозная и бестактная во всех отношениях, но всё же женщина. А каждая женщина хочет быть желанной и любимой. Хороший и постоянный секс в надёжных отношениях – это лучше, чем ничего, и, возможно, для неё, такой смертельно уставшей и полностью заваленной нервной работой в среде исключительно ядовитых змей, приятные ночи с порядочным человеком и просто зрелым мужчиной – настоящая отдушина. Ведь где-то между постоянной спешкой в никуда и желанием урвать себе больший кусок, заняв лучшее место под солнцем, обязательно должно найтись крохотное пространство для маленькой житейской радости. Никак иначе – по-другому просто не может быть.       Вот только дядя вовсе не порядочный человек, а его интимная жизнь с супругой переживает не лучшие времена.       Луи не виновата, что у неё есть уши. В конце концов, стены в придорожных мотелях тонкие, а пропахшие порошком кровати слишком часто стоят по углам. В тринадцать она ещё не в особых деталях знала, что именно должно происходить между взрослыми за закрытыми дверями, но в шестнадцать… в шестнадцать её глаза были открыты чуть шире, чем казалось на первый взгляд. Становясь невольным слушателем щепетильного театра взрослых отношений, она уже вполне могла отличить фальшивые стоны от настоящих. Ей ли было не знать, как звучит голос, когда телу действительно хорошо. Она была искушена к тому моменту, и вполне понимала разницу. То, что доносилось до её ушей, несмотря на уверенные попытки спрятать голову под подушкой, было грустной историей. И, если Дейзи за завтраком пыталась вести себя так, будто её настроение не варилось в ведьмином котле, Луи была счастлива ей подыграть. Даже, если она так и не смогла уснуть той ночью. Даже, если в ближайшее время не смогла бы посмотреть дяде в глаза.       В любом случае, это не было её делом.       Точно так же, как её не касался и тот факт, что дорогой папочка абсолютно не стеснялся глазеть на других женщин.       Что ж, бабник однажды – бабник навсегда.       С этой точки зрения, Луи даже немного жалела новую тётю. Впрочем, осознавая масштаб трагедии, вопрос о причинах её продолжающегося присутствия вставал только острее. Если она рассчитывала на взаимную любовь до гробовой доски, то точно обратилась не по адресу, а если надеялась отсудить себе остров побольше да замок повыше в горах, дождавшись смерти богатого родственника, что оставил бы примечательное наследство племяннику, то в её же интересах было сменить долгосрочные планы – старый чёрт будет первым человеком, которому удастся забрать всё нажитое непосильным трудом в могилу. На этом Свете он точно ничего не забудет. За три года это давно можно было бы понять.       Как бы то ни было, Луи молилась, чтобы ей никогда не пришлось разбивать эту несчастливую пиньяту. В конце концов, для них двоих их брак являлся достаточным наказанием, и утруждать себя поиском ответом было, по меньшей мере, просто глупо. Глядя на них, нельзя было прийти к выводу, что отношения – это хорошая идея. Луи была рада осознать, что они – не единственный пример для подражания в её жалкой жизни. Благо, на их страдающем фоне союз мистера и миссис Дрейк выделялся только ярче. И, быть может, малышка Лу-Лу не особо верила в любовь на большом экране, но она с превеликим удовольствием полагалась на то, что видела перед собой.       Мистер Дрейк, Джошуа… он не был очевидным женским выбором, и рядом с женой больше напоминал отчаянного бедолагу, насильно запертого со львом в узкой клетке, нежели нормального мужика. Высокий – настолько, что при первой встрече Луи, будучи низким ребёнком, была уверена, что никогда не узнает, как выглядит его лицо, – худосочный, с выступающими венами на руках и неровным загаром по всему телу он чем-то напоминал нескладного шаолиньского монаха, быть может, немного бледного по их меркам, зато верного идее. Яркие объемные кофты, часто намеренно асимметричные и сшитые из разных фактурных кусков, которые он носил, хлопковые бриджи свободного кроя и его бесконечная любовь носить сланцы с белыми носками дома довершали образ творческой рохли, выражающей себя в неких духовных практиках. Он дрожал, как осиновый лист на ветру, до боли морщил свой большой нос, когда придирчиво выражал недовольство качеством рыбы, поданной ему на обед, и был завсегдатаем сувенирных лавок, из раза в раз с большим интересом покупая чудные вещи, имеющие, если не религиозный, то определённо духовный смысл. Тихий, спокойный, медлительный, как Дуфус в хорошие дни, излишне дотошный и скрупулёзный, но, вместе с тем, вежливый, радушный и терпеливый.       Луи может понять, почему Хайди без ума от него. Ведь далеко не каждый мужчина будет столь учтив и галантен с грубоватой на поворотах дамой; не каждый, пусть и с видом взлохмаченной совы, но достоинством рыцаря, снесёт все стремительные душевные порывы; не каждый продолжит считать своим святым долгом накинуть пиджак на женские плечи в холодный вечер после яростной ссоры; не каждый покорно даст женщине на себя надавить, и не каждый верно продолжит не чаять души в своей второй половинке после стольких лет, наизусть уже зная каждый мелочный недостаток. Не каждый будет любить её такой, какой она есть. Не каждый будет преданно её уважать.       Это дорогого стоит.       Таких не находят на дороге.       Внешне он был малопримечательным, зато характером довольно чётко отражал самые смелые идеалы своей жены. Вероятно, именно поэтому Хайди никак не смущали ни его… довольно нестандартный вкус в одежде, ни общий вид задохлика, готового преставиться от звука грома в грозовую ночь. Ей нужен был такой муж: смиренный и кроткий, уравновешивающий её плавающее настроение. Тихая гавань, куда бы мог пристать её корабль, задорно качающийся на волнах; необитаемый остров, безмятежно омытый её морской пеной. Они, и правда, держась вместе, напоминали два кусочка паззла, которые изначально были скреплены в картонной коробке. Созданы друг для друга, вопреки логике фальшивого мира. Ничего лишнего. И совершенно неважно, была ли она временами неотёсанной хабалкой, а он – занудным тихоней.       Хабалка, зато его.       Тихоня, зато её.       Было в этом что-то вечное и философское.       Ловя каждый их полюбовный взгляд, украдкой разделённый при любой удобной возможности, становясь случайным свидетелем шуток, понятных лишь им двоим, и осторожно наблюдая за атмосферой нежности, царившей в промежутке между ними, Луи, в тайне, смела надеяться, что, может быть – только может быть – у них с Дуфусом по истечении долгих лет будет точно так же.       Но, как бы то ни было, прямо сейчас Луи хотела просто пережить один из самых неудобных разговоров в её жизни. Мысль о том, что мистеру Дрейку было так же неуютно, как и ей самой, странно успокаивала. В конце концов, совместное пребывание в дырявой лодке сближало. Жизнь учит быть готовым к чему угодно, но Дак готова дать руку на отсечение, что отец её парня, сойдя с самолёта пару часов назад, никак не ожидал, что дома его будут ждать интересные новости. По крайней мере, новости такого рода. Быть может, было бы лучше, если бы Хайди напела ему об этом по телефону, а не поставила перед фактом минут тридцать назад, не удосужившись дать муженьку время прийти в себе после длительного полёта – Австралия не находилась в соседнем дворе.       Надо отдать должное – нервы у мистера Дрейка были железными, и, возможно, взгляд его неловко бегал от одного конца стола к другому, но больше ничего не говорило о том, что он был выбит из седла. Дядя Дональд уже бы драл своё больное горло и едва ли мог бы усидеть на стуле ровно, норовя распустить руки в порыве пламенной жестикуляции. Поэтому Луи благодарит Бога, что его здесь нет. В любом случае, в данный момент Джошуа, при всей его обыденной робости и нечеловеческой сдержанности, она опасалась куда больше, чем ту же Хайди, временами резкую и грубоватую, когда-либо. Быть может, просто потому, что он – взрослый мужчина, и Луи априори сложно вести с ним разговор.       — Дети – это благословение, — предварительно глубоко вздохнув, внезапно говорит он, а затем трёт пальцами вспотевшую переносицу, словно бы пытаясь искусственно продлить ненужную паузу между словами. Быть может, ему просто самому нужно было время, чтобы поверить в сказанное. — Это немного неожиданно… я… честно, я не ожидал, что это произойдёт так рано, но, тем не менее, это, безусловно, хорошие новости.       И он пытается убедить в этом больше себя, чем кого-либо ещё за этим столом, но Луи рада и этому.       — Твои родители знают? — спрашивает он, и для человека, который стоически ни разу не изменился в лице после того, как жена попыталась отдавить ему ногу за несвоевременный вопрос, он абсолютно не выглядел виноватым, покорно ожидая честного ответа.       И Луи выкручивается, как может, искренне надеясь, что её жалкие попытки в социальность на фоне сложившейся ситуации не тянут на откровенное неуважение. — У меня нет родителей, сэр, — качает она головой, и старается насильно выкинуть из головы самые неудачные шутки, озвучивать которые в данный момент даже во сне не было хорошей идеей. — Твоя семья знает? — тактично исправляется он, не реагируя на провокационную попытку незаметно сменить тему. — Я не сообщала им, — бормочет девочка, сильно заламывая пальцы под столом. Сиреневый лак на ногтях начал понемногу крошиться от безудержного натиска, но Луи очень надеялась, что он продержится ещё пару дней. Пока ей было не до ежемесячного похода в салон. — Наверное, стоит им сообщить, — с лёгким нажимом заключает он, почти простодушно не понимая, почему её родня не в курсе дела. Ведь три месяца – достаточно долгий срок молчания. Первый триместр. Завершённый первый триместр.       И, быть может, Луи не самый искусный манипулятор, но скепсис, столь пронзительно читающийся в её побитом изумрудном взгляде, – это достаточно тяжёлый рычаг давления. — Милая, мы просто хотим убедиться, что вы и, прежде всего, ты, понимаете, на что идёте. Родительство принесёт много радостей и повседневных забот, но оно не всегда будет похоже на прогулку вдоль озера. Вы оба молоды, и, давай на чистоту, мы обеспокоены, и нам хотелось бы быть уверенными, что мы правильно понимаем ситуацию, в которой ты находишься. Это не допрос, крошка, — мягко заверяет Хайди, абсолютно не намереваясь убирать каблук с ноги мужа. Она некрепко сжимает рукой бокал бренди и по-детски морщит нос, подбирая слова, но не извиняясь за дальнейшую грубость. — Мы всегда рады видеть тебя в нашем доме, и ты можешь не бояться, что окажешься на улице, но с твоей стороны было бы очень любезно посвятить нас в детали. — Ты сама ещё ребёнок, — заключает Джошуа, но, чувствуя мгновенное усиление нажима в области костей стопы, незамедлительно добавляет: — Юридически. — И поэтому есть несколько вопросов, которые нам, вернее, нашему адвокату, нужно решить, — со сдержанной улыбкой продолжает Хайди, изредка кося взгляд на дрожащую поверхность тёмного вожделенного напитка. — Просто на всякий случай. Знаешь, лучше перебдеть.       Луи, честно, не имеет понятия, как сказать то, что нужно, так, чтобы её однозначно поняли, но не приняли за преувеличивающего нытика. В конце концов, она не хотела жаловаться. Да и не то, чтобы ей было, на что роптать. По крайней мере, она уж точно не хотела лишний раз об этом думать. Никто в здравом уме не захочет ворошить кишащий опасной живностью муравейник. Вещи не всегда идут гладко, и, возможно, её точка зрения не всегда объективна, и именно поэтому она не может с полной уверенностью сорвать с языка тот самый истязающий душу крик замученной души, но это никак не влияет на тот факт, что она очень хочет сделать это.       Мистер и миссис Дрейк – адекватные люди, которые верят, что цивилизованный подход к любому делу – это самый лучший вариант. Они никогда не игнорировали проблемы, охотно шли на контакт и никого не заверяли в том, что у них всегда всё хорошо. Они не делали вид, будто фундаментальные законы человеческой жизни не применялись к ним, и не пытались промять под себя сопротивляющийся мир. Они говорили, что всё в этой жизни проще, чем кажется на первый взгляд, и старались нести свой крест соответственно этому убеждению. Они не стремились делать поспешные выводы и всегда ждали разумного объяснения в самой непонятной ситуации. У кого и был воистину широкий кругозор, так это у них.       Семье Луи было, чему у них поучиться.       Жаль, что они не захотели бы.       Мистер и миссис Дрейк старались смотреть на вещи, насколько это возможно, здраво. Для них желание их сына стать отцом, конечно, ценно и уважаемо, но, вместе с тем, невольно приравнено к очередной глупой хотелке. Они привыкли, что он всегда получает, что просит, ведь именно они давали ему всё это. «Мне нужно в Аризону», «хочу большую карусель, как на ярмарке тысяча девятьсот двадцать шестого года в Калифорнии», «домик на дереве, сейчас же!», «питомник! у нас обязан быть собачий питомник на заднем дворе – там куча места», «пока в этой больнице не будет белых стаканов, я в неё не лягу» – всё это не ново для них. Захочет – принесёт змею из леса, пожелает – вырастит собственный лабиринт из кукурузы и сам выкосит на нём загадочные круги инопланетного происхождения. Желание иметь собственного ребёнка просто на голову выше желания завести обезьянку. Никто не мог винить их, если их недоверие к этой идее было обострено. Они знали своего сына, как облупленного, и, быть может, хотели убедиться, что Луи – избранница их мальчика, от чьих прекрасных портретов он не мог отвести взгляд – понимает, во что ввязывается, и что она не сможет потом сказать своё громогласное «нет». Ведь мир их сына просто так не работал.       Для них финансовая составляющая вопроса – не проблема, но деньги, сколь сильную помощь они бы ни оказали, не помогли бы вырастить нового человека. Поэтому их волновали куда более важные вещи.       Луи знает, что Дрейки – взрослые люди, и они хотят поступать, как таковые. Девушка, в которую их сын влюблён, – одно дело, мать их будущего внука – совершенно другое. При данных обстоятельствах они не могли просто пожелать им удачи и бросить всё на самотёк. Момент был серьёзным, и они хотели подойти к нему ответственно. Нормальное знакомство, например, за воскресным ужином, было бы отличным началом – две стороны получили бы возможность нормально всё обсудить. В конце концов, при всём уважении, которое они выказывали по отношению к ней, было видно, что им хотелось поговорить со взрослыми людьми, а не с юной, пусть и смышлёной, девушкой, которая, едва ли, могла что-то понимать. И нельзя было винить их в этом. В конце концов, они верили, что только взрослые люди могли решать проблемы.       Из года в год ощущая зыбкость реальности, ускользающей из-под ног, и теряя связь с понятием «приемлемо», сейчас Луи точно знает, что ничего хорошего в диалоге с её семьёй нет и быть не может. Дрейки думают, что будут общаться с вменяемыми людьми, а Луи понимает, что, в лучшем случае, их ждёт выматывающая и бессмысленная беседа с шизофрениками и патологическими идиотами. Разговор не с плохими людьми, но с однозначными кретинами, после которого во рту надолго осядет кислый привкус, а неистовое желание принять душ переборет любую другую потребность. Приятный ужин, который они себе цивилизованно воображают, и правда, – просто пустая трата вкусной еды и моральных сил.       Луи шестнадцать, и она беременна.       Луи шестнадцать, и она хотела бы быть немного старше.       Ведь тогда, быть может, ей не пришлось бы говорить такие вещи. — Мой дядя всегда сожалел, что был вынужден заботиться обо мне, и выпал из моей жизни при первой же возможности, а женщина, из чьего чрева меня достали, предпочла бросить меня и уйти в закат на двенадцать лет. Сейчас она воспринимает меня, простите, исключительно, как кисту на своём загноившемся яичнике. Мой другой дядя был очень расстроен, когда из-за метили я отстала от общей группы и потерялась где-то в снежных лабиринтах заполярной пустоши, ведь ему пришлось заново покупать билеты на паром. Когда, спустя два дня, меня нашёл поисковой отряд, вместо облегчённых вздохов и радости за моё благополучное возвращение я получила лишь порицание за то, что не способна идти в ногу со всеми, и долговое обязательство вернуть деньги за билеты в течение следующих восьми лет. Разумеется, с процентами. Два моих брата шесть из семи дней в неделю напрочь забывают о моём существовании, а оставшиеся сутки тратят на придумывание глупых шуточек про мою внешность. Три моих тёти, не особо жалующие меня на своих девичьих вечеринках, делают такие вещи, из-за которых мне физически страшно находиться рядом с ними, ведь я опасаюсь за свои разум и физическое здоровье. И, быть может, я сама всего лишь обиженный подросток, от которого больше проблем, чем пользы, но, даже так, я с уверенностью могу сказать, что в их участии в моей жизни или в жизни моего возможно ребёнка нет никакого смысла. Не потому, что они – так себе люди, но потому, что своего ребёнка я бы любила.       Луи не жалуется – говорит, как есть, оставаясь абсолютно безучастной к сути. Она не обзывается, не кричит, не пытается артистично сделать вид, что постно и неумело шутит. Она не давит на чужую жалость, ведь ей совершенно не нужно сочувствие окружающих людей, которые, как бы то ни было, всё равно не смогут до конца понять, что она чувствует, и ей глубоко наплевать на то, насколько невыгодным будет свет, в котором она себя покажет, сболтнув что-то настолько личное. Она не стыдится своих слов. Сказанная вслух или растворённая в многозначительном молчании, правда останется правдой. В конце концов, никто не был в праве затыкать ей рот.       Мистер и миссис Дрейк недоверчиво переглядываются, но не делают резких попыток оспорить услышанное. Некоторые вещи просто не могли уложиться в их головах, ведь они жили в мире нормальных людей, для которых услышанное, по меньшей мере, – чушь. Что к лучшему. Луи бы очень не хотела, чтобы взаправду произошло что-то, что заставило бы их верить во что-то такое нелепое с полуслова. Быть может, пока что они считали, что просто не совсем правильно её понимали, ведь контекст её монолога… был весьма расплывчат. Впрочем, то, о чём она говорила, нужно просто пережить, чтобы лишние вопросы отпали сами собой. Её скучный краткий пересказ никак не мог сравниться с кошмаром наяву. — Печально слышать об этом, дорогая, — осторожно пробует Хайди, и за всё время сидения за столом впервые не выдерживает и прикладывается к стакану, медленно закрыв глаза. — Весьма удручающий факт, — вторит Джошуа. Быть может, чисто из вежливости.       Луи кивает, словно бы смиренно принимая соболезнования на похоронах той девочки, что гнила в комнате в ужасном доме на вершине холма, и чувствует ответственность за облегчение разговора. — Меня не будут искать, — говорит она, замечая немой вопрос на чужих лицах. — То есть, они не будут заявлять в полицию. Им не до этого, если вы понимаете, о чём я. Так что, я могу гарантировать, что моё лицо не напечатают на молочных пакетах, а вы не станете получать гневные письма с угрозами. — И всё-таки… нельзя же так просто уйти из дома, милая, — пытается мистер Дрейк. — Это… это тревожно неправильно. Не утверждаю, но мне кажется, ты довольно серьёзно недооцениваешь любовь взрослых к своим детям. — И правда, — соглашается Луи, поджав сухие губы. — Как жаль, что я не их.       Это звучит почти – почти – оскорбительно, и до боли похоже на отрезвляющую пощёчину, оставившую саднящий розоватый след на сердце. Луи опосля ловит себя на мысли, что это первый раз, когда она произнесла это вслух, а не продолжила мусолить это пришибленное умозаключение на горящем кончике языка, что до крови стёрся о белую зубную стенку. Выпалить такое оказалось легче, чем казалось изначально, и, наверное, это должно быть ужасно тревожным звонком. К счастью, колокол Луи уже отбил свой тяжкий набат. Сосать под ложечкой давно перестало, а совесть закономерно умолкла, затаившись где-то в глубоких недрах сознания, и в этом отношении отказывалась показывать даже свою тень. — Не говори так, солнце, — порицает Хайди. — Это не мои слова, — качает головой девушка и всё-таки сдирает кусочек сиреневого лака с большого пальца.       И на секунду в комнате становится тихо. Не настолько, чтобы неловкость повисла в воздухе, но так, что стало возможно ощутить небольшой укол электрического напряжения. И, где-то между шипящей статикой, Луи надеется, что всё это действительно не было хорошо спланированным допросом.       Мистер Дрейк устало вздыхает, ненадолго растягивает губы в сардонической улыбке, эквивалентной по прочтению тихой панической атаке, и достаёт из недр своего вырвиглазного джемпера записную книжку в горчичном переплёте, а затем благодарно принимает из рук жены столь необходимую ему шариковую ручку. — Ладно, — с наигранным позитивом начинает он, стараясь скрыть явный намёк на то, что к этому разговору они ещё вернутся, и начинает что-то быстро строчить мелким почерком на чистом листе. Луи отмечает, что, как и Дуфус, мистер Дрейк был левшой. — Всё по порядку: прежде всего, ты должна быть здорова, тебе нужны пренатальные витамины и грамотно подобранный комплекс саплиментов. — Эти штуки творят чудеса с кожей и ногтями, — шутливо вставляет Хайди. — Нужно назначить время у врача… подожди, ты вообще была в клинике? — Только для того, чтобы подтвердить беременность. Меня не осматривали, — отвечает Луи, тактично умалчивая об истинной причине визита. Достаточно, что миссис Дрейк знала об этом. Мистеру Дрейку, человеку из консервативной семьи, знать было вовсе не обязательно. — Значит, нужно выбрать врача и решить, где ты будешь рожать, — вновь строчит Джошуа. — Следует подумать, что делать со школой. Имей в виду, нам придётся рано или поздно поговорить с суперинтендантом. Также нужно сообщить повару, чтобы он составил новое меню. — На одной газировке крепыша не вырастишь, — вновь откликается Хайди, пока её муж, пункт за пунктом, методично продолжает исписывать лист.       Именно в моменты, подобные этому, Луи остро ощущает, что живёт недостаточно долго. Мистер и миссис Дрейк набрасывают очевидный план действий, до которого сама Луи, к её полному разочарованию, дойти бы не смогла. Они с такой лёгкостью думают о стольких вещах, что становится страшно за то, что было бы, будь малышка Лу-Лу одинока в своём испытании. Нормальные люди назвали бы это поддержкой и приняли бы, как должное. Дак же не может не отдать себе полный отчёт в том, что для неё это… немного непривычно. Возможно, именно так чувствуют себя дети, родителям которых не наплевать на них. Наверное, стоило, хотя бы, поблагодарить их, но слюна, отчего-то, начала не вовремя вязать рот.       И пока девочка пытается собраться с духом, мистер Дрейк выдергивает её из облаков. — Луи? — зовёт он, привлекая её внимание, а когда она его им удостаивает, продолжает: — Добро пожаловать домой.       И по Луи, совершенно холодной до всего мирского, трудно сказать, но, на самом деле, для неё эти слова значат больше, чем можно представить.