Абаниби

      Для человека, который чрезвычайно болезненно переносил различного рода перемены, к жизни в новом доме Луи адаптировалась достаточно быстро: она и раньше оставалась здесь на ночь минимум раз в неделю, поэтому принять мысль, что ей больше не надо вставать вместе с солнцем, чтобы в кроссовках, впопыхах надетых на голые ноги, подняться обратно на холм по скользкой траве, увлажнённой утренней росой, оказалось гораздо легче, чем изначально представлялось. Она любила поспать подольше, и была рада, что обожаемый крепкий сон более не приходилось прерывать ради возвращения в убогий дом на вершине, чтобы сохранить трепетно лелеемую часть личной жизни вдали от шума и лишних вопросов.       Она не путала ящики в новой прикроватной тумбочке, не искала взглядом тяжёлый комод, когда слышала в коридоре чьи-то незнакомые шаги, и с закрытыми глазами могла настроить термостат в душе, где на полочке давным-давно жили её бутылочки с цитрусовым шампунем. Ей не нужно было напоминать себе, что лестница располагается теперь слева по коридору, а не справа, её не пугал внезапный шипящий звук, издаваемый увлажнителем воздуха, периодически раздающийся где-то над ухом, и она совершенно не удивлялась тёмному пологу над кроватью, который видела каждый раз спросонья, когда открывала глаза, ведь она не скучала по узору облупившейся штукатурки на её родном потолке. Она не задавалась вопросом, почему часы на столике электронные, а не обычные, и ни капли не смущалась тёплого пола, по которому расслабленно шастала босиком.       Комната Дуфуса была ей знакома почти так же, как когда-то и её собственная, и притираться к каким-то мелочам, вроде слишком высокой кровати с двумя матрасами, вдоль основания которой, для удобства, пролегала небольшая ступенька, обитая тёмным ковролином, ей было практически не нужно – всё это давно было изучено. Однако, впервые задержавшись дольше, чем на сутки, она внезапно осознала, как много её вещей уже было здесь: одежда в шкафах, футляр с беспроводными наушниками в ящике стола, какая-то обувь, крем для рук с нежным запахом лимона, исчирканные блокноты и даже учебник по тригонометрии, который она так ни разу и не открыла. Прошла неделя, а затем и ещё пара дней прежде, чем ей действительно понадобилось взять что-то, кроме зарядки и ноутбука из недавно привезённых сумок.       Ощущение полноценного переезда, со всей его волокитой и потерей чего-то важного и бумажного, мелкого и не очень, просто отсутствовало.       Иногда она ловила себя на мысли, что ничего не произошло: она просто по велению сердца перебрала пожитки, словно бы занявшись ежегодной весенней уборкой, и благополучно убрала всё на место, совершенно не заботясь о том, что постоянный пейзаж за окном кардинально изменился всего за пару часов. В конце концов, она всегда набожно держала шторы задёрнутыми, не позволяя полупрозрачным занавескам легонечко развеваться на сквозняке по утру. Она бывала здесь слишком часто, чтобы считать это место чужим, а потому не испытывала вины за то, что, в кои-то веки, не чувствовала себя не в своей тарелке. В любом случае, она не сменила страну или, хотя бы, город. Просто путь до пиццерии, оккупировавшей местечко на ближайшем углу, стал немного короче. Луи не была склонна замечать что-то настолько несущественное.       Вопреки логике и, возможно, здравому смыслу, она воспринимала происходящее почти, как должное: птенцы покидают гнездо – такова природа. Она знала, что однажды это случилось бы: семьдесят пять комнат поместья на холме давно стали тесноваты для эго людей, живших там, и для малышки Лу-Лу, готовой чертить мелом круг для ограждения маленького оазиса собственного спокойствия, там просто не было места. Хоть она и отличалась поразительной пассивностью и совершенно не любила напрягаться, она была уверена, что была бы первым воронёнком, который бы осмелился спуститься бегать лапками по жухлой траве, – несчастным белым слётком, ищущим свой первый кусок хлеба. Ведь выбора у неё наверняка бы не было: однажды её бы просто выжили – выставили бы за дверь, как пакет мусора перед приездом мусоровоза, со словами, что это она виновата, что дело дошло до подобного. Либо же всю оставшуюся жизнь продолжили бы попрекать её с той сквозившей в голосе агрессивной обидой, с которой привыкли искать виноватого. Быть может, уйти на своих условиях было действительно лучшим решением. По крайней мере, Луи хотелось верить в это.       Это всё равно случилось бы, просто весь этот незапланированный фарс с попутчиком в её страдающей матке, что так нагло воровал кальций из её ногтей, ускорил процесс, поэтому глупо было думать об этом как-то иначе, нежели в ключе «такова жизнь». Люди создавали семьи – это закономерный и нормальный процесс, и нет ничего плохого в том, что новой семье, с переменным успехом готовящейся к появлению малыша, нужно было немного пространства. А здесь этого пространства было куда больше, чем требовалось. Грех – не пользоваться. По крайней мере, дом Дуфуса, по загадочному стечению обстоятельств не являясь филиалом «Красного Креста», производил впечатление места, где могут и хотят помочь. Луи не была столь горделива, чтобы отвергать помощь тогда, когда она была ей необходима в любом её виде. Она просто привыкла, что обычно никто рядом с ней не горел желанием протянуть руку. В конце концов, у всех всегда находились другие дела.       Может, именно поэтому Луи не чувствовала, что что-то теряла, покидая отчий дом.       Милые вечера, проведённые на дядиной лодке за просмотром мультиков и выпечкой замороженных булочек с корицей, дни, наполненные весельем и попытками проникнуть в деньгохранилище в одном купальнике, ночи, посвящённые планам на пару с братьями сорвать девичью вечеринку Уэбби, беззаботные утренние зори, встреченные в конце действительно весёлого приключения, – всё это казалось таким далёком, что едва ли походило на правду. Годы постоянных криков, беспочвенных обвинений и постановки нелепых условий, бесконечные часы выслушивания глупых шуток и од, прославляющих чужое тщеславие, беспросветная серость будней, проведённых в вынужденном обете молчания, и всепоглощающая холодность, обуявшая сердце, перекрыли кислород теплящимся на задворках сознания хорошим воспоминаниям. Приличного «вечера игр» никогда не было, как не было и веселья, о котором все почему-то говорили с такой уверенностью, будто это было высечено в камне. Была лишь комната с поцарапанным ножками тяжёлого комода полом и задёрнутые шторы. Лишь февральская тишина послеоперационной палаты и громко завывающий ветер на просторах снежной пустоши.       Терять что-то хорошее – больно, но расставаться с плохим – чуть легче. Потерявшего руку из-за гангрены утешает лишь скорбная мысль, что ему спасли жизнь, пусть поначалу и кажется, что из-за боли и швов всё уже не будет, как прежде. Нет смысла купировать очаг болезни, если он продолжает распространятся, отравляя организм всё больше и больше. От него надо просто избавиться, а потом думать, как продолжать своё бренное существование. И, для человека лояльного и инертного, Луи удивительно тверда в принятии взрослых решений, основанных на принципиальности и здравомыслии: ей абсолютно не жалко дать гниющее плечо на отсечение, если это спасёт её маленькую, ни во что не поставленную другими, но всё же жизнь.       Пожертвуй меньшим, чтобы спасти большее.       Поставь доллар, чтобы получить шанс выиграть сто.       Это ведь так в её духе – использовать холодный расчёт ради возможности прибрать к рукам эфемерную наживу.       Но она не виновата, что ей так долго приходилось жить в таких условиях – всё это просто привело к тому, что теперь она была полна решимости провести чёткую грань между «до» и «после». В груди отчаянно теплилась надежда, что новый горизонт мог сулить что-то хорошее, и, дабы маленькое танцующее пламя новых начинаний не было задуто свирепыми ветрами прошлых бурь, стена, отделяющая тот мир от этого, должна была быть шире и выше, чем когда бы то ни было. Поэтому правила просты и понятны: почту игнорировать, на связь – не выходить; скрыть профиля в социальных сетях, диалог – не вести; никаких оправданий и светских бесед.       Луи относилась к тем людям, у которых была гордость, и она не собиралась играть в нелепые дразнящие игры, ожидая какие-то пустые извинения в свой адрес: она не стала бы мяться на пороге, с которого ушла с высоко поднятой головой. И уж тем более не стала бы на него возвращаться, сколь многое бы ей ни предложили. В конце концов, «не всё то золото, что блестит». Не этот ли урок ей так часто пытались преподать? Что ж, она усвоила его достаточно хорошо, чтобы никогда не забывать о нём. Пусть её табель успеваемости и оставлял желать лучшего, какое-то интуитивное понимание бытовых обстоятельств у неё всё же было.       Она решила не отвечать на дальнейшие звонки, считая радиомолчание со своей стороны более, чем оправданным, однако, что примечательно, по прошествии недели, а затем и ещё пары дней, ей так никто и не позвонил – смартфон в зелёном чехле партизански молчал, издавая звуковой сигнал лишь тогда, когда «Старбакс» уведомлял её о начале рождественских акций и выгодных предложений. И, возможно, это говорило о многом куда громче, чем хотелось бы, но не удивило так сильно, как должно было. В конце концов, у занятых людей нет времени на всякие мелочи, вроде человеческих чувств. Просто закономерная точка в конце абзаца на странице очередного этапа бытия, тихо поставленная одним промозглым осенним вечером, когда шины тёмно-синей машины оставили вдавленный след на соседской подъездной аллее.       Что ж, теперь она тоже была занятым человеком с ворохом проблем и поставленных задач, которые, одна за одной, сыпались на её светлую голову откуда-то сверху, совершенно не заботясь о том, готова она к ним или нет. Темп жизни не имеет тенденцию меняться только потому, что чьи-то дороги расходятся. Расставание – такая же часть пути, как и тёплая встреча, а потому не стоит противиться чему-то настолько обыденному. Тем более тому, над чем априори нельзя иметь власти. Просто Луи не любила прощания, а потому её уход тих, как походка ядовитого муравья. Она не нуждалась в словах, злорадно брошенных напоследок, или неразборчивых записках, приколотых на входную дверь. Ей не нужно «закрытие».       И им, очевидно, тоже.       В конце концов, ничего такого не произошло – её душа просто успокоилась.

***

       Побывав на каждом из шести континентов, Луи не могла с полной уверенностью утверждать, что за свои недолгие годы успела повидать мир.       Цивилизованный отпуск за границей – тот самый, во время которого ты пьешь красивый коктейль с накрученным ценником, полдня валяешься на песчаных пляжах и смотришь достопримечательности, – был в её семье столь же редким явлением, как и снегопад в Сахаре. Порой, находясь где-то в сети разветвлённых пещер или сплавляясь на плохо залатанных лодках по бурным порогам, пенивших ледяную воду до состояния жидкой ваты, нельзя было точно сказать, в какой стране или, хотя бы, части мира происходило дело. Ветвистый лес, полный мрака и торчащих коряг, мог быть где угодно, начиная от соседнего штата и заканчивая вторым полушарием Земли. Старинные карты, пожелтевшие от времени, крайне редко содержали в себе какое-либо говорящее название местности – обычно они просто велели идти в ту или иную часть света до тех пор, пока рельеф не станет совпадать с чернильным наброском, а его примерное описание не станет угадываться в образе окружающей природы. Луи была готова поставить доллар, что даже сам дядя Скрудж не всегда осознавал, что из раза в раз незаконно пересекал границу того или иного государства.       По чужой милости Луи отмораживала пальцы в вечной мерзлоте и изнывала от жажды в горячих песках, страдала от высотной болезни в горах и оставляла содержимое желудка в пластиковом ведре во время девятибалльных штормов. Ей приходилось прыгать с парашютом, не имея за плечами должного инструктажа, и прижиматься пухлой щекой к стене с поднятыми над головой руками, осознавая степень заточенности ножа, остриём прижатого к её боку, когда пиратские банды обшаривали фюзеляж их самолёта в поисках наживы. Она ощущала на себе цепкий захват болотной трясины и, смотря на севшие в фонарике батарейки, с непередаваемым ужасом осознавала, что, как только огненный солнечный диск скроется за рваной линией бесконечного каменного хребта, она останется в полной темноте один на один с не особо дружелюбными обитателями ущелья.       Однако, несмотря на столь разносторонние пережитые ощущения, ожидание ребёнка было совершенно новым опытом, и тот факт, что буквально каждая собака утверждала, что для женщины нет ничего более естественного, чем взращивание новой жизни внутри себя, почему-то никак не утешал.       Луи едва ли успела примириться с мыслью, что теперь она – «священный сосуд» (ради Бога, ей только-только пришёл штраф за то, что она так и не явилась на приём в клинику), как, внезапно, поднялся целый занавес, оголивший столько всяких нюансов, которые не могли за раз уложиться в её пухнущей от последних событий голове. Беременность больше походила на работу в охраняемом банке, куда нельзя было зайти, не пройдя два контроля безопасности и не сделав сканирование сетчатки глаза, и, если бы не родители Дуфуса и он сам, Луи была уверена, что не смогла бы разобраться во всей этой канители, что больше напоминала инструкцию по сборке дизайнерского шкафа из «Икеи» на слабо понятном языке.       Луи привыкла, что её проблемы – только её и ничьи больше. Забыла бумажный пакет с обедом дома? Что ж, поешь с раздачи, а завтра отдашь деньги из своих карманных, в конце концов, для чего их вообще тебе дают? Заблудилась в лесу? Никто не виноват, что у тебя топографический кретинизм. Прекращай ныть, каким-нибудь образом вернись домой и прочитай справочник по ориентированию на местности, если, конечно, ты в состоянии понять написанное. Ты отстала от группы в снежную бурю? Надо было идти быстрее, а не тратить силы на нытьё, что ты устала. Зиг-Загу поручили отвезти документы в другой офис, и он не успел заехать за тобой после позднего вечернего сеанса у стоматолога, а у тебя нет денег на такси? Зато у тебя есть ноги! И плевать, что идти надо через не самый безопасный район. Радуйся, что лечение твоих зубов в этой части города обошлось почти в два раза дешевле. Да и тебе с твоими пухлыми лодыжками полезно ходить.       Никого не заботили такие вещи, как безопасность или взаимная вежливость, ранняя договорённость или непредвиденные риски. Планы могли измениться в любой момент, удобный и не очень, и никто не обязан был уведомлять об этом в письменной форме. Постановка перед фактом практиковалась куда чаще и успешнее. В конце концов, каждый человек должен был быть выше обстоятельств, а потому Луи вынуждена думать хотя бы на тридцать минут вперёд. Надеяться, в любом случае, ни на кого не приходилось. Поэтому участие, казалось бы, посторонних людей в вопросе её беременности первоначально ощущалось каким-то непривычным, почти чуждым, больше напоминая вторжение в личное пространство, чем привычный поверхностный совет с резким переходом на другую тему или быстрое автоматическое пожелание удачи с написанным на лице нежеланием вникать в суть происходящего.       Именно мистер Дрейк звонил доктору, который, предположительно, должен будет вести её беременность, и именно он записал её первое скрининговое обследование на время позднего субботнего утра, чтобы дать ей немного времени без суетливой спешки освоиться на новом месте. Луи была ему благодарна, ведь, судя по форумам, найти «своего» врача было отдельной оперой, на которую Дак не горела желанием идти, хотя в душе и не совсем понимала, почему этим озаботился именно он, а не, например, Хайди. В конце концов, наверное, женщины лучше разбирались в вопросах собственной репродуктивной системы. Но потом она вспоминает, что Хайди спит до полудня и начинает обед с бокала вина, и, в основном, проводит свой досуг либо в светских кругах за смакованием свежих сплетен на пару с жёнами директоров автосалонов, либо дома, ведя вегетативный образ жизни, через который ничто мирское не могло до неё достучаться, и все вопросы отпадают сами собой. Джошуа просто делал то, к чему привык: занимался бытовыми вещами. Такова была его роль – его жена не любила всю скучную волокиту и предпочитала дожидаться, когда ей на суд вынесут конкретный вопрос, а не распишут список того, что нужно сделать. Так и получалось: он сказал, что думает, что доктор, принимавший роды у неё, будет отличным вариантом и в этот раз, а она подтвердила, что это – отличный выбор; он задумался о том, что суббота – прекрасный день, а она уверила его, что он задумался правильно. Он вычеркнул пункт из списка в своём блокноте и был чрезвычайно горд собой и своей работоспособностью, а она насладилась тем, что ей не пришлось ничего делать. И все были довольны.       Идиллия.       Суббота наступает так быстро, что не верится, что рабочая неделя перед ней вообще существовала в каком-либо формате, но какого-либо ужаса перед предстоящим походом в больницу Луи не испытывала. Скорее, ей стало легче, когда она, наконец, переодетая в больничную тунику в бледно-лиловый горошек, оказалась в смотровой. В любом случае, она не боялась врачей, да и Дуфус, преданно привёзший её сюда, сидел в коридоре – всего лишь через стенку – рассматривая плакаты с развитием плода, и по одной её просьбе его в любой момент могли пустить. Её комфорт был для всех здесь на первом месте, если верить лозунгу на визитных карточках на стойке регистрации.       Но Луи не думает, что ей может внезапно стать не по себе… не после того, как она узнаёт, что имя доктора представляет из себя весьма забавный, но такой тупой каламбур, отсылающий к названию известного газированного напитка. Быть может, ей хотелось верить, что её чувство юмора гораздо более утончённо, чем у многих, но, даже слыша обращение далеко не в первый раз, она всё равно не может полностью подавить едва заметный скачок уголков губ вверх. По крайней мере, прикусив язык, она не смела смеялась в открытую. С её уровнем манер, оставлявших желать лучшего, это смело можно было считать победой. Маленькой, но всё-таки победой.       Долорес – Доктор Пеппер – была обычной женщиной средних лет, совершенно не выделявшейся в общей массе: блондинистое боб-каре, уставшие глаза, обрамлённые живой сеточкой первых морщин, сухая напудренная кожа и матовый розовый блеск, тщательно нанесённый на тонкие губы. Она была среднего роста и отличалась некой сухой субтильностью, на фоне которой отчаянно выпирающие косточки её ключицы выдавали странную игру теней на её плоском бюсте. Фисташковая хирургичка отлично гармонировала с белым врачебным халатом, который она накинула на плечи, а в кармашке на поясе виднелся пейджер. Её голос немного хрипел из-за её многолетней страсти к курению, но, в целом, первое впечатление от знакомства с ней, оттенённое терпким запахом «Шанель», было приятным.       По крайней мере, на её рабочем столе не стоял бесконечно напрягающий рядок детских фотографий. Если Луи правильно поняла слова Хайди, брошенные на неделе между делом, то детей у Долорес к её почтенным годам так и не было. Впрочем, это никого не касалось.       Доктор Пеппер приступила сразу к делу, словно бы не желая задерживать ни себя, ни свою пациентку, и приём прошёл в каком-то стремительном формате.       Больница запросила результаты некоторых анализов и УЗИ в «Счастливом родительстве», и доктор приложила их к новой карточке, хотя и запустила процесс по новой, ведь за несчастные десять дней, очевидно, многое могло измениться.       У неё снова взяли кровь и велели ей лежать на кушетке для предотвращения возможных головокружения и слабости, держа в руках пакетик с яблочным соком. Ей вновь задавали неловкие вопросы с таким видом, будто речь шла о плановой помывке асфальта, и мягко просили не ёрзать, жёстче уперев ноги в стремя, когда брали мазок на флору. Ей сделали измерение всего и во всех возможных плоскостях, и для чего-то сказали, что она молодец, акцентировав на этом внимание. И всё для того, чтобы Луи могла в конце услышать, что, если она будет хорошо себя чувствовать, их следующая встреча произойдёт не раньше, чем через два месяца, ведь сейчас у неё – у них – всё замечательно, на высшем уровне.       Анатомические структуры плода были в норме, и ни один из показателей не выходил за рамки нужных значений базы данных. Вероятный риск развития тяжёлых хромосомных заболеваний был крайне низок, малюсенькое сердечко активно билось, и, в целом, для того, у кого ещё не наблюдалось наличие нормальных кожных покровов естественного цвета, он чувствовал себя прекрасно. Как и Луи, у которой не были обнаружены воспалительные процессы, и чьи результаты анализа крови были вполне приемлемы для университетского учебника по медицине. Доктор незамедлительно уведомила её, что у неё широкий таз, что явно было невероятно хорошим признаком, если судить по весьма открытой формулировке «родишь и не заметишь». — Ты должна будешь родить где-то в самом начале июня, — говорит доктор Пеппер, закончив расчёты. — Числа четвёртого, если тебе повезёт оказаться в тех четырёх процентах, у которых организм работает, как часы. Но для остальных смертных рамки колеблются в пределах двух недель. Так что… конец мая-начало июня.       Долорес выдала ей на руки брошюру с основными рекомендациями питания, но от себя лишь настоятельно порекомендовала пить поменьше газированных напитков и полностью исключить любые консервы. А затем отпустила переодеваться за непрозрачную ширму, не забыв заверить её в том, что, если у неё будут несрочные вопросы, она всегда может написать ей в чат или позвонить, а пока зарезервировала дату следующей встречи на двадцать второе января. А потом философски упомянула что-то о том, что время летит слишком быстро: вчера она говорила ожидавшей первенца миссис Дрейк, что алкоголь попадает под полный запрет, а сегодня её сын, глазами прилипший к плакатам в коридоре, уже сам готовился стать отцом. Нет, она не была готова к старению. Не так быстро.       На руки Луи вновь получила файл с заключением, визитку с номерами телефонов и ворох различных брошюр, из которых уже можно было сделать полноценную пиньяту, а также новые УЗИ-снимки, в которых в очередной раз не могла разглядеть ничего, кроме материалов для чёрно-белого теста Роршаха.       Ей пожелали хорошего дня и удачной беременности, а после почти вежливо выставили за дверь.       Дуфус всё также мялся в коридоре – ровно на том же месте, на котором и был, когда она заходила внутрь. И, быть может, для него это совершенно не странно.       Она отдаёт ему файл вспотевшей рукой, который он принимает, как какое-то бесценное сокровище, а затем потягивается, словно бы позволяя себе облегчённо вздохнуть после тяжёлой физической работы. Был только полдень, но она уже чувствовала себя выжатым лимоном, одиноко валяющимся на кухонном острове, которому был жизненно необходим свежий воздух. Очевидно, её сожитель забирал у неё не только кальций, но и энергию, которой она и так особо не располагала. Что ж, по крайней мере, теперь у неё было место, где она могла бы нормально поспать днём, не опасаясь, что кто-то вломится к ней и кинет в неё походный рюкзак, разбудив самым неэтичный способом из возможных.       Она обнимает его, прижимаясь к груди, и немного трётся щекой о бархатистую ткань розовой футболки, а затем говорит то, что не произносила уже тысячу лет: — Поехали домой.       И они едут.       Едут, не забыв купить по дороге два сладких тайских чая в больших стаканах из эко-пластика.       Ведь дома ждут Манго, преданно сидящий в детском вальерчике в ожидании, когда кто-нибудь поиграет с ним, и жареная курица с пюре из батата, которую обещали подать сегодня на обед.

***

      Хайди буквально заставляет её скачать одно из тех странных приложений для отслеживания течения беременности, фиолетовая иконка которого, почему-то, сама собой выбирает себе место на главном экране, – одно из тех, которое навязчиво просит её делать упражнения Кегеля три раза в день, время от времени вбрасывает случайные интересные факты о развитии ребёнка, призванные поднять ожидающим матерям настроение, вроде того, что девяносто процентов своего времени маленький сожитель посвящает исключительно сну, или того, что через пару недель уже можно будет определить, кто будущий малыш – левша или правша, и составляет возможное меню рациона здорового питания. Но табличка сравнения размеров плода с овощами и фруктами, по-прежнему, оставалась самым забавным зрелищем из всего предложенного. Во многом, из-за забавной анимации прорастания растения из семечка, запускавшейся сначала каждый раз, когда ребёнок, предположительно, достигал тех или иных объёмов. Луи нравились забавные анимированные ролики. И теперь она знала, что квартиросъёмщик её утробы по размерам уже гордо сравнялся со спелым киви, и недалёк был день, когда он достиг бы фазы бархатистого сочного персика, а там уже и до авокадо было рукой подать.       Джошуа был тем, кто ежедневно дежурно интересовался её самочувствием, что, по-своему, было мило, хоть и немного неловко. В конце концов, беременность – не отдельная группа инвалидности. Иногда он вставлял некоторые забавные ремарки и, напоминая толстенную энциклопедию для пятиклассника, достаточно понятным языком, не вдаваясь в лишние подробности, объяснял, почему ей стоило полностью отказаться от суши. Её положение, согласно дурацкой брошюре, в принципе ультимативно требовало от неё пойти на солидные жертвы: никакой сырой или полусырой рыбы, сырых яиц – даже в роли составляющей соусов, – сыров с благородной плесенью, мяса, не прошедшего достаточную термическую обработку, и никакого непастеризованного молока, что бы это словосочетание ни значило.       Даже половина видов несчастной ветчины попадала в грозный список «не рекомендуется к употреблению», вставая в один бесконечный ряд с различными копчёностями и сыровяленными продуктами. Что вообще ели роженицы в эпоху до изобретения холодильников и печей, не работающих на сгорании каменного угля? Питались солнцем, ключевой водой из родников около монастырей и Святым Духом, снисходящим на них после долгих молитв? Луи понятия не имела, насколько сильно ей был необходим огромный круассан с ветчиной и сыром, до тех пор, пока повар, не вовремя дежуривший на кухне, сверившись с выданными рекомендациями в технологической карте, не отказал ей на ночь глядя, сославшись на «нежелательные риски».       Быть может, она бы ещё какое-то время злилась на несправедливость мира в тот вечер, если бы не застала Дуфуса за пристальным рассматриванием ультразвуковых снимков: он сидел за рабочим столом и под тёплым светом лампы внимательно изучал каждый кадр, обводя каждое пятно таким трепетным взглядом, что казалось, что он вот-вот прослезится. Он делал это так тревожно долго, что успел невольно замусолить глянцевые уголки. И, возможно, Луи не видела в снимках ничего, что не было бы размытыми пятнами, но она была тронута таким крохотным жестом внимания и привязанности к чему-то особенному, что связывало их так сильно, как ничто до этого. Мужчины редко склонны вдаваться в такие мелочи. Внешне она была слабо эмоциональна, но, когда он вырезал, казалось бы, лучший из снимков и вложил его в свой бумажник, у неё предательски защипало в глазах. В конце концов, она была беременна – ей можно было позволить себе быть немного слабой. Только на мгновение.       Луи мало что знала о детях.       Вроде, они милые: у них чистая кожа и смазливые пухлые лица, тонкие голоса, напоминающие мышиный писк, и миллион вопросов, рвущихся из хрупкой груди. Они беспричинно бегают по парковым дорожкам и специально забрасывают фрисби за забор богатых соседей, чтобы напроситься к ним в гости; караулят мусорный бак около парикмахерской и рыбачат с невысокого гнилого моста над мутной рекой. Они строят шалаши из деревянных поддонов и доблестно охраняют домики на дереве, ликуя, когда родители разрешают им коротать в них тёплые летние ночи; мелкими злыми стайками оккупируют лодочную свалку и создают непроходимые очереди около фургончиков с мороженым, скупая фруктовый лёд раньше, чем любой взрослый в радиусе двух миль.       Луи никогда не подрабатывала няней – ей сложно судить.       Она знает лишь, что в детском футболе не ведётся счёт, а уроки в начальной школе заканчиваются в два тридцать.       И узнала она об этом только что: Дюк, вернувшись с проповеди в это прекрасно воскресное утро, услужливо её просветил, подсев к ней на диван со вскрытой пачкой яблочного зефира.       Дюку десять лет, он носит лимонную рубашку, жёсткий воротник которой подвязывает красной бабочкой, клетчатые домашние шорты с белыми гольфами, подтянутыми до самых коленок, и на чей-то чих дружелюбно вытягивает: «Благослови Вас Бог», пугая прохожих. В отличие от Дуфуса в его возрасте, он тонок, словно щепка, сияет лицом, как начищенный четвертак, и излучает оптимизм на расстоянии двадцати семи ярдов. Его стакан всегда наполовину полон и для ребёнка, который навряд ли понимал, как устроен мир, он без особого труда находил плюсы в самых печальных вещах. Такая открытость и волнующая непосредственность были, по-своему, столь трогательны, что хотелось пустить скупую слезу, за которую не было бы стыдно. Его умению принимать вещи можно было лишь позавидовать.       Луи не уверена, что, хотя бы раз в жизни, была рада чему-то так же сильно, как этот паренёк новым начищенным ботиночкам или чашке чая с цветочным мёдом и молоком перед сном. Ему было всего десять, а он уже мог вести тренинги по саморазвитию, имея словарный запас более богатый, чем два близнеца Дак вместе взятые к шестнадцати годам. Этот малец либо сидел на сильнодействующих таблетках, которые ему тайно крошили в картофельное пюре, либо ездил вязать шарфики для альпак в Тибет, где, заодно, познал секрет вечно хорошего настроения. Как бы то ни было, он, по собственному выбору, был явно счастливее, чем девяносто девять процентов людей на земле.       Он был забавным.       Как все дети.       Правда, только до того момента, пока не начинал задавать неудобные вопросы.       Ровно, как и все дети. — У вас будет ребёнок? — совершенно внезапно спрашивает он, не удосужившись дожевать зефир, и смотрит таким заинтересованным взглядом, будто всю свою жизнь ждал минуты, чтобы выпалить это. — Да ладно? — апатично тянет Луи в ответ, одаривая случайного компаньона сардоническим взглядом.       Она знает, что отвечать вопросом на вопрос – неприлично, но это никогда не останавливало её. В конце концов, ей до сих пор самой сложно было поверить в то, что она – священный сосуд, растящий жизнь из звёздной пыли и целого комплекса аминокислот и металлов. Она не чувствовала себя беременной. Не до конца. — Так мама сказала, — заключает Дюк, пожав плечами, и неспециально цепляет носком край кофейного столика, заставляя тот с лёгким скрипом сдвинуться немного вперёд. Слегка влажная русая чёлка неприятно липла к его разгорячённому лбу, и, сколько бы он ни пытался зачесать её назад липкими от зефира пальцами, она всё время норовила вновь упасть на глаза. — Это значит, что вы занимались сексом?       Луи почти – почти – не видит ничего зазорного в том, чтобы ответить бесстрастное «да» на подобный вопрос маленькому десятилетнему ребёнку, но, благо, она не успевает сделать это: Дуфус, при полном параде и с развязанным галстуком на шее, появляется сзади практически из ниоткуда и одаривает голову брата едва ли щадящим подзатыльником. Без злого умысла, но чисто в профилактических целях – для нормального воспитания. Дюк остервенело трёт саднящую макушку и, под пристальный взгляд на свою любопытную персону, как ни в чём не бывало, артистично делает вид, будто ничего не произошло, будто он секунду назад воочию не лицезрел маленькие пляшущие звёздочки перед своим раскрасневшимся лицом. — Я просто спросил, — раболепно констатирует он. — А я – просто ответил, — парирует Дуфус.       В мужском мире всегда царили иные порядки, и Луи не стремилась понять их. Чем старше она становилась, тем более очевидным был этот факт. В конце концов, её братья тоже нередко цапались из-за нелепых пустяков, вроде постных шуточек или разрисованного перманентным маркером экрана планшета. Мальчики оставались мальчиками в любой ситуации – они могли предаваться играм столько, сколько их душам, вернувшимся из Дома Божьего, было угодно. Она могла с этим мириться, пока её никто не трогал и не мешал ей смотреть юбилейный выпуск «Оттоманской Империи». К тому же, дети не могли не доставать – это было их природой. А за любопытство и за желание вести светский разговор не наказывали.       Но Дюк не был из тех, кто понимал намёки, поэтому всегда продолжал делать то, что делал. — Ты поедешь с нами в Даллас на День Благодарения? — интересуется он.       Вместо ответа Луи лишь приподнимает бровь.       — Мы планировали в этом году съездить к семье отца и вместе с ними встретить праздник. Они живут в Далласе, — вмешивается в диалог Дуфус, давая больше информации. И вопрос быстрее обретает смысл. — Ты хотела бы поехать с нами?       Луи не была уверена, что она должна сказать. Был ли у неё выбор? Её мнением на такой счёт обычно не интересовались. Дурацкая поездка в Гималаи ради восхождения на чёртов Неверест аккурат в день Сочельника была тому прямым подтверждением. — Если ты не хочешь, мы могли бы остаться здесь вдвоём. Сходить в ресторан или типа того, — чувствуя её смятение, добавляет Дрейк, облокотившись на спинку дивана.       Прошлый День Благодарения Луи провела сидя на спальном мешке в одной из полуразрушенных крепостей посреди Алжирских песков. Её кожа ныла от неравномерных солнечных ожогов, а в кроссовках было столько песчинок, что хватило бы на создание небольшой стеклянной вазы. Вместо богатого стола – консерва с привкусом индейки и бутылка воды, и холод пустынных вечеров вместо тепла зажжённого камина. Не то, чтобы она привередничала, но быть благодарной за это у неё тогда точно не было никакого желания. Её радовало лишь то, что якобы обитающие поблизости джинны оказались всего лишь выдумкой. К сожалению, как и рубины, ради которых её затащили в самолёт.       Луи не просила многого.       Она не любила поездки, но была не против встретить праздник должным образом с людьми, которые не возражали бы против её присутствия. — Я… я хотела бы поехать, если можно.       Быть может, в этот раз она могла бы действительно быть благодарной за что-то.