Абаниби

      Она была Богиней.       Он знал это – знал с того самого дня, как впервые узрел её лик.       Она спустилась с небес верхом на кучерявом облаке – таком мягком, словно суфле, только что достанное из духовки, – и с любопытством юной девы коснулась нежными пальчиками своей изящной ножки сухого травяного ковра, преданно устилающего бренную землю, а затем уверенно сделала шаг, милостиво позволив полевым цветам ласково зацвести подле её стоп. С величественной грацией морской волны, увенчанной белым гребнем пенной короны, она прошлась по глухим портовым бухтам, заставив рыбаков обомлеть при виде манящего блеска жемчуга её волос. Подсолнухи на бескрайних полях отворачивались от солнца, дабы следовать за тёплым мановением её руки, а вековые деревья размыкали свой плотный ряд и в смирении склоняли тяжёлые кроны, лишь бы она могла пройти, не зацепившись ни за одну торчащую сухую корягу. Ледники таяли от жара её огромного сердца, но в пустынях начинал идти снег от холода печали, скрытой в её грустных зелёных глазах, обрамлённых белёсыми ресницами – словно в изумрудах, отражающих наледь под капель мёрзлой воды в подземных пещерах. Фрукты созревали от поцелуя её медовых губ, а мёртвые птицы вновь взмывали ввысь, оживлённые её сладким дыханием. Ноги подкашивало от изящного монолита её прекрасного силуэта, затмевающего кристально чистое звёздное небо в безлунную ночь, а улыбка её, дрожащая, робкая, едва ли заметная на бледном лице, направляла корабли сквозь шторм, подобно маяку на безлюдном утёсе. Любой мог сыскать приют в её тени, в мольбе опустившись перед ней на колени. И голос её, столь похожий на пение ангельской арфы, непрестанно шептал о любви и прощении, веля сердцу выпрыгнуть из груди.       Никто, кроме Господа, не мог создать такой непостижимый идеал, такое утопическое совершенство, полюбовно вдохнув жизнь в прекрасный цветок и позволив живому румянцу окрасить его полные щёки, а блеску в глазах – зажечься. Только Бог мог быть столь милостив, чтобы послать её непорочную душу вниз, на землю, к людям, вместо того, чтобы оставить её подле себя, позволив вечно жить в Райской Саду за золотыми коваными воротами, где нет ни боли, ни горя, ни печали, ни слёз. Лишь он мог захотеть показать ей весь мир – его величайшее творение, так нежно любимое и лелеемое им, словно собственное дитя, – дабы познала она всю радость жизни.       И лишь по воле Его он встретил её.       И нет вещи, за которую он был бы более благодарен Ему, чем за встречу с ней.       Единожды встретившись с ней взглядом, он осознал, что не сможет без неё жить, а ведь всего минутой ранее он и помыслить не мог, что такое возможно. Мгновение разделило всё его существование на бессмысленное «до» и полное надежд и страсти «после». Ему было всего двенадцать лет, а перед его глазами уже пронеслась вся жизнь, проведённая в жарком танце с ней, и он уже точно знал, рядом с кем будет похоронен через много-много лет. Его ноги подкосились, а очки запотели, и он замер в раболепном молчании, созерцая её сквозь мутную дымку. Она что-то говорила, но он не слышал ничего, кроме шума собственной крови в ушах, и, пригвождённый к полу исходившим от неё сиянием, не мог сделать ни шагу. Он едва не упал на колени в приступе осознания своей слепоты – олицетворение всего самого лучшего всё это время находилось так близко к нему, что было достаточно просто прогуляться на гору, чтобы узреть совершенство.       Минутой ранее он даже не знал, что ему нужно, необходимо, жизненно важно видеть её и быть рядом с ней.       Он любил милую Ллевелин.       Любил так нежно, так пылко, так чисто, так страстно, как только мог. Её благосклонность – единственная стоящая награда; её бесстрастный, но любящий взгляд – единственное, что наполняет душу радостью и желанием; сама она – единственная, ради кого стоит делать эту жизнь лучше. Она, как яркий цветок с росой на бутоне на потрескавшейся каменной клумбе, скрашивающий пасмурный день; как бледная луна, рассеянным светом освещающая тёмную ночь; как журчание ручья, выводящее сбившегося с пути странника на прямую дорогу. Она и есть весь мир – весь его мир, так бережно умещённый в одного человека. Весь мир в его крепких руках. Весь мир, до которого можно дотянуться, до которого позволено дотянуться.       Такая чуткая и ранимая, внимательная и милосердная.       Можно ли было её не любить?       Нет, нет – Господь запретил. Дуфус – не тот, кто нарушит волю Его. Не после того, как Он преподнёс ему столь щедрый подарок. Нельзя было требовать большего: Он ниспослал самое лучшее, а взамен велел лишь любить.       И Дуфус любил. Любил все шесть лет, что так быстро мелькнули, стоило только моргнуть, и будет продолжать любить, сколько бы ни было ему отмерено. Ибо это то, что он хотел и хочет продолжать делать, больше не мысля свою жизнь без неё. Ведь быть с ней, держать её за руку – это всё, о чём он мог мечтать. Мир обретал пятый «чистый» цвет, покуда она была рядом.       Оккупируя старое зеркало в лакированной раме и придирчиво разглядывая себя в его отражении, она очень сильно напоминала принцессу с надутыми губками, которая всё не могла решить, какая ткань больше оттеняла румянец её розовых щёчек: благородный атлас нежно голубого оттенка или плотный оранжевый флис, цветом напоминавший начинку тыквенного пирога, стынущего на подоконнике у открытого окна. Она поочерёдно прикладывала два платья к груди, сосками просвечивающей сквозь украденную у него, у Дуфуса, домашнюю футболку, высоко тянула шею, вертелась из стороны в сторону, как только-только запущенный волчок на ровной поверхности, и кривила сухие губы, временами покусывая их, всё больше теряясь в перспективе слишком сложного выбора.       У голубого платья был глубокий овальный вырез, столь выгодно подчёркивающий линию полных и сладких плеч; зато оранжевое обладало свободными рукавами, не стесняющими движение. Голубое имело милую кружевную окантовку, пущенную по низу юбки, и декоративные позолоченные пуговки по бокам, весело поблёскивающие на свету. У оранжевого же была мягкая горловина, защищающая шею от холода и сквозняков, и широкий тёмный поясок под грудью, скромно задающий фасон. Голубое имело чётко пошитую талию, а оранжевое лучше тянулось, правильнее облегая тело. Голубое струилось и холодило кожу скользкой тканью, требуя надеть под низ что-то хлопковое и полупрозрачное. Оранжевое приятно ложилось в руку и полностью согревало в промозглый дождливый день – самое то для ленивого выхода в свет, когда не хочется тратить световые годы на наведение красоты. Голубое было роскошным, женственным, лёгким, благородно вопящим. Оранжевое же было попроще – простое платье для простой девушки, стремительно выросшей там, куда ни один приличный аристократ не сунет и кончика своего высоконравного носа, – и напоминало так горячо любимую сердцем и душой зелёную толстовку, спустя столько лет норовившую развалиться на части от износа и держащуюся лишь на честном слове и нескольких заплатах, нашитых друг на друга с изнаночной стороны.       В нетерпении перекатываясь на ковре с носка на пятку и вертя едва ли прикрытой попкой, как танцовщица в кабаре, она так придирчиво из двух нарядов выбирала тот, в котором могла бы предстать в наиболее выгодном свете. Она старалась не демонстрировать своё волнение, но издалека было видно, что ей очень хотелось произвести хорошее впечатление на его родню. У неё оставался всего один вечер, чтобы подобрать приличный образ, – завтра у них был самолёт. Она в очередной раз пожертвовала домашним заданием, отложенным на последний момент, чтобы выкроить время на примерку. В конце концов, знакомятся лишь раз в жизни, а первое впечатление – самое важное.       Милой Ллевелин тяжело определиться: совершенству – ангелу, чьё лицо сверкало в свете парящего нимба, – всё к лицу. Как жаль, что нельзя надеть оба и не мучаться. В брендовых бутиках и дорогих магазинах дела всегда шли несколько проще: можно было взять столько вещей, сколько понравилось – продавцы в любое время дня и ночи были бы только рады заклеить фирменной биркой лишний бумажный пакет. Бабуля Фрэнсис всегда говорила, что лучше купить семь шейных платков и не просить сдачи, чем не купить ни одного и считать мелочь в кармане. В конце концов, толку от денег, если ничего не покупать? Упокой Господь её светлую душу – её всеобъемлющая мудрость жила сквозь года.       Как бы то ни было, милая Ллевелин нуждалась в ком-то, кто прекратил бы её тяжкие страдания, кто прервал бы эту ужасную пытку, из-за которой она всё продолжала и продолжала вертеться, пытаясь взглянуть на себя почти что со спины. Ещё немного и она свернула бы себе шею. Такую сладкую-сладкую шею, которую всё пыталась тянуть к небесам. Она выбирала так долго, что даже Манго – этот маленький писклявый чёрный комочек, полный нескончаемой энергии и детской непосредственности, без конца ловивший то и дело пролетающий мимо него по воздуху поясок платья, – уже начал засыпать на стуле, зарывшись в хозяйские лосины, будучи сморенным бесконечным процессом. Выбирала так долго, что любой бы устал наблюдать и отправился бы заниматься своими делами.       Но Дуфус не был любым, и пусть стрелки настенных часов неумолимо приближались к полуночи, а тьма за окном становилась почти непроглядной, он заворожённо продолжал созерцать прекрасное, имея со своего места на кровати хороший обзор. Не такой хороший, как у Манго, разлёгшегося на велюровом стуле, почти вплотную придвинутом к массивному зеркалу, но жаловаться было не на что. В конце концов, драться за удачное место с котом, по меньшей мере, глупо и неэтично. Невольно склонив голову на бок, он в очередной раз не мог отвести взгляд от неё, от такой цветущей и несравненной, и лишь молился, чтобы чёртовы очки не запотели, лишив его лучшего из возможных зрелищ.       Она напоминала прекрасную фею, весело дурачащуюся в цветущем персиковом саду: обворожительно хлопая своими белёсыми ресницами, она почти порхала, позволяя зеркалу отображать всё её великолепие. То, как она топырила пухлые пальчики, придерживая вешалки с одеждой одними лишь мизинцами, то, как позволяла своей необъятной груди вздыматься под изношенной футболкой от каждого шумного вздоха, то, как потирала одну ножку о другую, когда уставала стоять на одном месте, то, как надувала свои мягкие румяные щёчки, будучи не в силах сделать такой простой выбор, то, как кокетливо вертела своей большой попкой, – всё это будоражило воображение. Пара прядок её светлых волос прилипла к взмокшему лбу, а между редких бровей залегла теневая впадинка, пропадающая каждый раз, когда она переставала придирчиво хмуриться. Розоватая ямочка на подбородке становилась всё выразительнее, стоило ей вновь поджать губки, а причудливая игра теней на её рыхлых коленках зажигала в сердце до боли знакомый огонёк азарта.       Он мог бы смотреть на неё вечно.       На неё – на лучшую, на прекраснейшую из всех.       Словно бабочка взмахом пёстрых крыльев в утренней дымке, она завлекала к себе, так невинно выпячивая соблазнительные изгибы своих податливых бёдер. Сопротивляться было бесполезно: стоило увидеть это однажды, и ловушка тут же захлопывалась, не давая ни единого шанса на освобождение. Да и как можно было давать отпор, зная, что она была рядом, стоило только протянуть руку. Никто в здравом уме не захотел бы уходить. Никто в здравом уме не захотел бы отворачиваться от этого забавного мотылькового танца, от созерцания которого где-то в желудке начинало разливаться тепло, а перед глазами – идти рябь. Одно неловкое движение этих аккуратных пальчиков на ногах, пытающихся непроизвольно зарыться в мягкий ворс напольного ковра, и все мысли путались в голове.       Дедушка всегда говорил, что любимая женщина должна иметь достаточно мяса на костях – побольше и помягче, чтобы было, что мять, боготворить и выстилать поцелуями. И чтобы багряные розы рдели на полных щёчках, и чтобы аппетит был зверским. В противном случае, зачем вести кого-то в ресторан? Ради простенького салата и стакана воды со льдом? Глупости это. Сытый человек – добрый человек; сытая женщина – лучшая женщина. Прижавшись к ней, должно быть ощущение, что душа досрочно понеслась в Рай на самом воздушном и горячем облаке, что усталая голова вожделенно припала к самой упругой и чистой подушке, что любящие объятия её мягких, мясистых рук – объятия самого Бога.       От стройных девушек, в этом смысле, мало толку: они нужны, чтобы любоваться их красотой, сидя на складном стуле около освещённого прожектором подиума, а потом, насмотревшись на их выделяющиеся скулы, болезненно выпирающие ключицы и каменные лица, зашпаклёванные так, что реальный цвет кожи остаётся загадкой, на то, как они, чуть ли не ссутулившись, идут по дорожке в пластиком мусорном платье, светя просветом между ног шириною с футбольные ворота, и на то, как позвонки на их спине трутся друг о друга, как деревянные бусинки в чётках, выйти нервно курить на балкон, в пустоту ночного неба задавая вопрос: «Какого хрена?», совершенно не надеясь получить вразумительный ответ.       Дедушка, в принципе, будучи человеком быстрой раскачки, довольно прямолинейно выражал своё мнение, не заботясь о таких вещах, как вежливость или сквернословие, находясь в кругу семьи. Он не был склонен скрывать свою правду жизни. В конце концов, как молодёжь научится, если он не передаст ей своей опыт? Папа, пусть и использовал куда более деликатные слова, тщательно подобранные, чтобы никого не обидеть, со своим тестем был согласен. Не зря они оба из раза в раз всеми силами пытались откреститься от тётиных октябрьских показов. Увы, неудачно. Став старше, Дуфус начал их понимать: на манекен в термобелье можно было посмотреть и на витрине в магазине. Совершенно не обязательно было ради этого лететь во Францию и делать вид, что ты рад находиться вблизи обрезанных орхидей в мраморных горшках, выглядящих минимум на десять лет старше реального возраста, просто для того, чтобы не показаться грубым в глазах родственницы.       Женщина должна быть усладой для глаз – она не должна вызывать желание соболезновать ей за то, что она будто сошла с тифозных графических полотен. В конце концов, реальный человек не имел ничего общего с дизайнерским наброском или с первыми попытками десятилетней девочки в анатомию.       Папа и дедушка хорошо понимали это. Может, именно поэтому их браки можно было назвать образцовыми. Они оба не гнались за медью, которую общество так услужливо полировало для них и преподносило на блюде с прилепленным сбоку атласным бантом, не спешили брать в руки доски, из похожих на которые однажды будут сколочены их собственные гробы, не бросались обгладывать кости, под натиском уколотой гордости доказывая самим себе, что хрящи вкуснее дивного мяса. Оба знали, чего хотели. А потому оба нашли золото и познали заслуженное семейное счастье. Папа единожды, дедушка – дважды. И Дуфус с ранних лет надеялся, что ему повезёт не меньше. В конце концов, ему не прививали дурновкусие, а лишь по-мужски объяснили, что, если бы он по-настоящему захотел предаться наслаждениям, то стоило обратить своё внимание на варианты посочнее.       Милая Ллевелин была сочнее спелого апельсина, взросшего на плодородной земле в солнечной Валенсии, вкус которого невозможно было забыть. Горячая булочка, насквозь пропитанная сладким сиропом, томно зовущая с фарфоровой тарелки. Она вросла в своё мягкое тело на его глазах: из маленькой девочки с остренькими коленками и неуклюжими ручками, тянущимися к блестящим предметам и тарелкам с горячей едой, ничем не примечательной и в своей безразмерной толстовке больше похожей на мальчика со спины, постепенно она превратилась в очаровательную девушку, безмерно радующую глаз своими полными изгибами и пышными формами. Расцвела, подобно бархатной розе, напитавшейся влаги и света на склоне зелёного холма. Её чарам нельзя было сопротивляться. Дать отпор было бы кощунством. Оставалось лишь смиренно исполнять её желания, только бы она не потеряла интерес и не захотела отвести свой благосклонный взгляд, возжелав подарить свои нежные объятия кому-то другому. Оставалось лишь смотреть на неё откуда-то снизу, преданно восхищаясь всем её существом, и благодарить Господа за то, что она есть.       Оставалось лишь безмолвно наблюдать за тем, как она вертелась перед злосчастным зеркалом, и чувствовать себя самым счастливым человеком на планете.       Но она прекратила вертеться – замерла на мгновение, будто поражённая молнией, а затем повернулась к нему – к нему, из всех грешников, топчущих землю, – и с искренней надеждой, сквозившей в усталом голосе, таком тихом и звучном, измотанно спросила, почти извинившись за глупое беспокойство: — Какое лучше? Это? — прижав к груди голубое платье, давшее волновой отблеск в тёплом свете лампы, попыталась осведомиться она. — Или это? — вновь поинтересовалась она, придвинув к телу руку, державшую вешалку с оранжевым платьем. — Как ты думаешь?       Во взгляде её прекрасных изумрудных глаз так ясно читалась ставка на его выбор, что становилось немного неудобно от ответственности, внезапно свалившейся на голову. Ни один из нарядов не был горячо любимой толстовкой, и милая Ллевелин не была склонна отдавать предпочтение чему-то, в чём не было даже намёка на оттенок зелёного цвета. И, будь её воля, она не стала бы тратить столько времени, чтобы подобрать образ для праздничного ужина. Тот факт, что она пыталась заморочиться ради хорошего впечатления, не мог не быть оценен. Семья отца – отличные люди, они поприветствовали бы её в своём доме даже в том случае, если бы она заявилась на их порог, завёрнутая в красочную душевую шторку из «СевенЭлевен». Они не страдали от подобных предрассудков – только бы выразили беспокойство по поводу несоответствия наряда температуре за окном. Для того, чтобы открыть перед ней двери, им было бы достаточно знания, что он, Дуфус, выбрал её. На остальное они спокойно закрыли бы глаза.       Но первое впечатление было важно не для них – оно имело значение для неё, как бы ни старалась она это скрыть. Наверное, такое случается, когда в тебе намеренно взращивают потребность не разочаровывать людей, чтобы ты заранее чувствовал, что ты не способен кому-то понравиться просто так, и не лез под руку, когда не надо. Что ж, ещё один камень, который следовало кинуть в окно ветхого особняка на холме. Милая Ллевелин мыслила категориями и, мало-помалу, начинала делить людей на тех, ради кого стоило стараться, и тех, ради кого стараться было просто бессмысленно. Тот факт, что она отнесла его родню к первым, невероятно льстил. Было приятно осознавать это. Было что-то правильное в этом осознании. В конце концов, не был далёк тот прекрасный день, когда его родня стала бы её роднёй.       Если бы Дуфус был на самом деле честен с самим собой, то он не стал бы вставать с постели ни за какие привилегии. В конце концов, он уже посетил ванну, надел пижаму и лёг, а одеяла уже прогрели хлопковые простыни. Единственное, что вообще было допустимо делать в этот поздний час – это читать хорошую книгу или вести личный дневник, смиренно осознавая, как с каждой минутой глаза слипались всё чаще и чаще. Но видит Бог – милой Ллевелин нельзя было отказать. Нельзя отказать её трепетному взгляду и её прекрасной душе; её страстной женской натуре и мановению её нежных рук, зовущих в жаркие объятия.       Он покидает кровать, совершенно не жалея об этом, ведь знает, что вернётся в неё – вернётся с ней вместе, – и вальяжно идёт к ней, позволяя длинному ворсу ковра щекотать ему ступни. Он выше её: она девушка совершенно среднего роста – если не низкого вовсе, – и, стоя рядом с ней, это до комичности очевидно. Он, человек высокий и невероятно крупный, невольно нависает над людьми. И над ней, в том числе. Иногда окружающим неловко из-за этого, но по большей части – из-за того, что, несмотря на свои размеры, он тихо подкрадывается со спины. Милую Ллевелин ни то, ни другое особо не беспокоило. И в её странной безразличной смелости, и в полном отсутствии какой-либо пугливости было что-то до боли неправильное. Неправильное и привлекающее одновременно.       Она смотрит на него снизу, подобно пучеглазой лягушке, держащей круглые глаза над тихой гладью болотной воды, и не выражает абсолютно никакого беспокойства по поводу внезапной близости – лишь нерасторопно хлопает белёсыми ресницами, как выпрашивающий конфетку ребёнок, складывает редкие бровки домиком и интенсивно потирает левую ногу о правую, как сверчок посреди ночной лужайки, устав титанически стоять на твёрдом полу. Детская непосредственность, как она есть, – невинность в лучшем и прекраснейшем её проявлении. А затем, словно бы на манер плотной ширмы из блестящего китайского шёлка, медленно приподняв лакированные вешалки с избранной одеждой до уровня шеи так, чтобы игриво спрятаться за ними, вновь повторяет остро стоящий вопрос: — Это или то?       Дуфус протягивает руку, просовывая её с левого бока от оранжевого платья, и на ощупь хватает ангела за мягкую талию, попадая пальцами точно между двух складочек на её упругой коже. Он чувствует, будто докоснулся до воздушного комочка сладкой ваты, прикрытого тоненькой тканью его собственной футболки, и с трудом сдерживается, чтобы не сжать сильнее, боясь упустить ощущение чистого блаженства, мгновенно поселившегося на вспотевших ладонях; боясь, что в пылком порыве случайно неприятно её ущипнёт, позволив себе лишнего. Но она стойко не выказывает никаких признаков дискомфорта – только изящно склоняет голову набок в приступе осторожного любопытства, позволяя светлым прядям мягких волос огладить ей румяную щёку, и он идёт дальше: легонько давит пальцами, как делают с крутящейся дверью, чтобы запустить механизм в свою сторону, и она понимает переданный жестом намёк, поворачиваясь обратно к зеркалу, позволяя его руке желанно проскользить по её пояснице и остановиться на изгибе талии с другой стороны.       Они оба отражаются в большом зеркале, наполированном и заключённом в тёмную резную раму. Она спереди, крадя центр композиции, а он – чуть позади, на треть шага, наполовину перекрываемый ею и её красотой. Она держит перед собой два несчастных платья, вызывающих головную боль в эту дивную ночь, всё также придирчиво хмурится, не давая складочке между бровей пропасть, и по-хозяйски льнёт своей большой попой к его бедру, почти наседая на него. В животе вновь разливается щекочущая нервы волна волшебного тепла, заставляющая живущих там бабочек сильнее запорхать перламутровыми крыльями, а в уголках глаз вновь занимается полупрозрачная дымка, зверски крадущая рассудок. Сглотнуть становится невозможно. Дыхание перехватывает.       Дуфус кладёт правую руку поверх её, а левой, вожделенно держась за её талию, заставляет прижаться к себе сильнее. Он прикладывается щекой к её голове и, управляя её рукой, словно марионеткой, подносит оранжевое платье к её груди. — Это, — говорит он, глядя на неё в зеркало, будто бы на милый бархатец, растущий вдоль подъездной аллеи, что своей яркостью мог посрамить само солнце, обиженно прячущиеся за скопищем облаков. — Почему? — не понимает она, пытаясь заранее предугадать хаотичный ход его случайных мыслей, но всё же, почти случайно, отбрасывает вешалку с голубым платьем куда-то в сторону. — Оно теплее, — нежно шепчет он. — Тебе не стоит простужаться.       Ведь милая Ллевелин ждёт ребёнка, и последнее, что ей нужно – это переохладиться из-за чего-то столь глупого, как неправильный выбор одежды. На улице не лето. Сезон гриппа был в самом разгаре, и реклама ежегодной вакцинации была самым часто прокручиваемым роликом на федеральных каналах. Даже магазины выставили дополнительные стеллажи под разные витамины, не стыдясь предлагать их даже в подарок. Надо будет дозаказать «Ибупрофен». Господь даровал ангелу отменное здоровье, но это вовсе не значило, что можно было начинать провоцировать волю случая или не пить саплименты просто потому, что они были ужасны на вкус. Предупредить проще, чем разбираться с последствиями. </i>Им ли не знать?</i> — На голубое можно надеть толстовку сверху, — спорит она. — Одно надеть проще, чем два, — философствует Дуфус. — Да и на оранжевое тоже можно надеть толстовку, если ты хочешь. — Да ты полемист, — тянет милая Ллевелин, но всё же прислушивается к его совету, начиная рассматривать оранжевый флис чуть менее придирчиво.       Для неё Дуфус согласен быть кем угодно и делать, что угодно. И это буквально не шутка, ведь ради неё можно и правда было без зазрения совести примерить на себя абсолютно любую роль – хоть раба, хоть господина, хоть электрика, хоть плотника, хоть короля, хоть священника. Всё всегда будет зависеть от того, в ком она будет нуждаться в тот или иной момент, от её потребностей, от её праведных желаний. Всё ради того, чтобы быть ей нужным и видеть в её больших зелёных глазах блеск искренней благодарности и неподдельного восхищения. Всё за право быть частью её жизни и строить свою рядом с ней.       Она прижимает платье к себе левой рукой, пытаясь точнее понять, прикинуть, как именно оно будет сидеть на ней. Она снова непроизвольно тянет шею, довольствуясь тем, как роскошно выглядит её грудь, скрытая фактурной тканью, и в её бесподобных зелёных глазах начинают плясать хитрые яркие огоньки, которые тут же гаснут, когда она внезапно вспоминает что-то, о чём совсем позабыла, преисполнившись простодушия, но должна была помнить, во что бы то ни стало. Бережно смещая кисть под живот, она опасливо вытягивает платье книзу, заставляя флис неестественно натянуться и вплотную лечь по её округлой фигуре, а затем с сомнением смотрит на то, как падают тени. — Уже видно? — нехотя спрашивает она, пытаясь грамотно оценить то, что видит.       В минувший понедельник она официально перешла во второй триместр, о чём её незамедлительно известило приложение на телефоне, заверившее её в том, что наступила самая лучшая пора всей беременности, которой нужно было насладиться сполна, не упустив ни одного мгновения. Милая Ллевелин, сгибающаяся от жуткой изжоги, не совсем поверила в это, хотя отчаянно желала, чтобы дурацкая программа, проигрывающая милую анимацию и дающая странные виртуальные награды за нелепые достижения, не обманывала её. В конце концов, она была тем человеком, который зачёркивал прожитые дни мелом на стене тюремной камеры, а не тем, который считал оставшиеся, чувствуя сладкий вкус свободы на влажном языке. Ей стоило бы проще относиться к некоторым вещам.       Дуфусу было сложно судить – не он здесь растил жизнь внутри себя, но он отличался достаточной понятливостью, чтобы знать, что на самом деле от него требуется.       Животик милой Ллевелин всегда был по-женски округлым и выступал вперёд, как липкое дрожжевое тесто, норовящее выползти из теплой металлической чаши около разогретой духовки. Он был мягоньким, словно свежий зефир, упругим, как те матрасы с эффектом памяти, и делился на две рыхлые складочки, пирамидкой сложенные друг на друга, напоминая две воздушные булочки, только что достанные из печи и поставленные остывать на деревянный стол. За него было приятно держаться и сжимать его исподтишка, вероломно позволяя пальцам блуждать по каждому сантиметру горячей кожи, вечно сокрытой какой-то одеждой. Он был бесценным пиратским сокровищем – ещё одной перламутровой морской жемчужинкой, украшавшей её и делающей её идеальной.       Она любила поесть. Любила больше, чем кто-либо на этом свете. Ела с таким удовольствие и неподдельной радостью в глазах, что от неё невозможно было отвести взгляд. Глядя на то, как румянец заливал её полные щёки, а лицо искажалось в приступе чистого блаженства, заставляющего её жмуриться так сильно, что она начинала видеть звёзды, когда набрасывалась на тарелку обычных макарон с сыром, можно было легко поверить, что невкусной еды не существовало вовсе, и что даже плошка обычной овсянки, приправленная ложкой цветочного мёда, – это пища Богов. Она обожала еду и ела всё, что хоть отдалённо могло быть съедобным, будь то грибы ярко-синего цвета или высохший мох, годившийся только для заварки чая на столе у лесного отшельника. Она ела много и с большим, искренним желанием, и никогда не отказывалась от добавки; ела неряшливо и несколько раз в день. Думала о еде, когда ела, и мечтала о еде всякий раз, когда не ела. И было в этом что-то заманчивое и замечательное. Как и в её губах, измалёванных острым соусом, сахарной пудрой и пенкой от какао.       Она была пряной пышечкой, и пока что её милый аккуратный животик, скрывающий за собой непроглядную чёрную пропасть её бездонного желудка, перманентно урчащего и порождающего эхо, не показывал никаких видимых, или хотя бы немного заметных, изменений. Она только-только пересекла отметку четвёртого месяца, не подобравшись даже к половине срока, – всему было своё время. И пусть она не выражала особого энтузиазма, заботясь о более насущных и тривиальных вещах, ей всё равно было любопытно. Ведь изменения в теле – изменения такого рода – были довольно захватывающей темой. Никто не мог винить её в том, что ей было страшно и интересно одновременно; неловко и тоскливо. Поэтому ей было важно знать, как это выглядит со стороны. — Ещё нет, — честно отвечает он, качая головой.       Ещё нет, к сожалению, но он не мог дождаться того славного дня, когда для любого в округе было бы очевидно, что прекрасный ангел вот-вот станет мамой. Сколь более восхитителен стал бы её облик, и без того такой домашний, спокойный и ласковый, дарящий чувство умиротворяющего усталую душу уюта? Как преобразилась бы она, полюбовно украшенная нежнейшим из всех женских эфиров – материнством? Он хотел увидеть это, как можно скорее, благоговейно зачёркивая вяло текущие дни в своём бумажном календаре. Он совершенно не мог представить себе ничего более желанного и удивительного в недалёком будущем, чем её притягательный, закономерно располневший силуэт, исполненный затмевающим полуденное солнце блеска.       Милая Ллевелин недоверчиво щурится, словно бы поймав взглядом вредного солнечного зайчика, случайно пущенного каким-то несчастным бедолагой, и супится почти по-детски, шумно втягивая шелушащимся носом тёплый воздух, стоящий в комнате. Но затем, приняв слова за правду, за чистую монету, расслабляет напряжённые плечи, позволяя некой враждебной скованности покинуть её немного вспотевшее тело вместе с тяжёлым выдохом, непроизвольно вырвавшимся у неё из груди. Она опускает кисть и позволяет натянутой ткани выправиться, и та вновь мягко собирается под большой грудью, облегая бюст, как вересковые поля огибают склоны покатых холмов, скрывая подле них дикие, крутые и неприступные овраги, ведущие к подземным источникам чистой ключевой воды. — Оранжевое, так оранжевое, — вдруг выдаёт она, но долгожданное разрешение сложной дилеммы, ещё несколько минут назад казавшейся судьбоносным выбором между Адом и Раем, словно бы не приносит ей никакого удовольствия: голос её отстранён, как Императорский пингвин, гордо уставившийся в небо, стоя на дрейфующей по океану льдине, и сквозит грустными нотками, издаваемыми расстроенной скрипкой.       Дуфус понимает: мысли её теперь далеко не в радостном месте.       Милая Ллевелин не любит людей. Она избегает их и всячески надеется, что там, где ступит её нога, не будет толп народа. Она не верит им, лишний раз не разговаривает с ними, надеясь на произрастание светской беседы, способной скрасить её досуг, и слишком часто пытается сделать вид, будто она далека от них так же, как «Андромеда» от «Млечного Пути». Однако чувствуя то, как её настроение соскальзывало в бездну, подобно кусочку сливочного масла, убегающего с лезвия серебряного ножа за завтраком, становилось очевидно, что она переживала. Волновалась о совершенно пустячных вещах, которые, почему-то, становились невероятно значимыми, стоило посмотреть на них не под тем углом.       Ей было страшно думать о том, что подумают те самые люди, чьё общество она так старательно избегала, садясь за самую заднюю парту в классе. Страшилась того момента, когда окружающие заметят её положение и смогут тыкать пальцами и подло шептаться за спиной, апеллируя понятиями «позор» и «неприемлемо», контекстно сдобренными ремарками из серии: «Я не осуждаю, но…». Это всё обязательно началось бы, когда её живот стал бы достаточно заметным, чтобы флисовая толстовка больше не могла его скрыть. Всё благородство и почтительность её положения были бы очернены злыми языками, которые не могли занять свой праздный ум чем-то более полезным. И, к сожалению, их никак нельзя было заткнуть.       Милой Ллевелин, как никогда раньше, нужно было сосредоточить своё внимание на светлой стороне и стараться думать о хорошем: плохие мысли не приносили никакой пользы и подрывали и без того шаткое ментальное здоровье, и ей было жизненно необходимо создать вокруг себя безопасную, буферную, зону – маленький мирок только для неё (или… только для них?) в котором она могла бы продолжать цвести, как одуванчик, прорвавшийся сквозь толщу свежего асфальта. Её нужно было скорее отвлечь. Занять её любым способом. В конце концов, «в любви и на войне все средства хороши», а любовь хорошо – чертовски хорошо – отвлекала от всего скорбного, происходящего на этой бренной земле.       Дуфус позволяет левой руке игриво съехать с талии ангела на её бедро, по-мужски, почти галантно, сжимая мозолистыми пальцами мясистую плоть, а сам наклоняется к её шее, вдыхая аромат цитрусовой пенки для ванны, и припадает сухими губами к горячей коже, предварительно потеревшись носом о сладкое место за ушком. Он дует на её взмокший висок и наблюдает, как она податливо вздрагивает, чуть напрягая прильнувшую к нему попу, и чувствует волну мурашек, пущенную по её телу с макушки до самых пяточек, елозивших в длинном ворсе напольного ковра. Он позволяет руке блуждать всё дальше, и залазит на внутреннюю сторону бедра, скользя поверх подола его домашней футболки, укрывающей её, словно индейское пончо. Она шутливо сжимает бёдра, ловя кончики его пальцев в медвежью ловушку, и при этом ничуть не изменяется в лице.       Она отвечает на предложение так же внезапно, как он преисполняется решимостью начать.       Милая Ллевелин очень хорошо делала вид, что не замечала ничего вокруг, когда ей было это выгодно. Никто лучше неё так и не научился строить туповатую, но бесконечно милую мордашку, такую искреннюю, душевную и честную. Она, как и любая женщина, умела создавать иллюзию, что обладала вниманием щенка, отвлекающегося на резиновую косточку при первом пищании, вызванном сжатием. И даже, если она никогда не упускала из виду текущую повестку, как ни пытался бы человек уйти от темы, она покорно влеклась за предлагаемым светом, подобно засыпающему мотыльку, сорвавшемуся с красного макового лепестка. Ведь она умела быть благодарной и ценила чужие попытки поднять ей настроение.       Она позволила вешалке с оранжевым платьем плавно выпасть из её мягкой руки и бесшумно спланировать на ковёр, прямиком к голубому, лежащему немного поодаль, а затем развернулась, не дав успеть даже вздохнуть, и упёрла ему в грудь свои горячие ладошки, и вновь любопытно посмотрела на него снизу, не скрывая хитрого огонька в своих прекрасных глазах, обрамлённых белёсыми ресницами. Она слегка сложила губы уточкой и потянулась к нему, как стрекоза к спелому колоску ржи. Он наклонился и ответил на её зов, осмотрительно проведя языком по кромке её сухих губ. И поцелуй вышел почти невинным, робким, коротким почти не обязывающим к продолжению, что любому бы стала как-то неловко. Любому, но не кому-то из них.       Она прижалась к нему вплотную, позволив своим проступающим сквозь ткань соскам дразняще упереться в его пижамную футболку, и мягко подтолкнула его назад, надавив пальчиками, прося, не глядя, не отрывая от неё, от её прекрасного лица, преданного взгляда, двигаться по направлению к расправленной кровати, а затем, спустя несколько интуитивных шагов, сделанных в надежде на то, что на пути нет ничего лишнего, уронила его спиной на покрывало, придавив его собой сверху. Потом она вновь потянулась за поцелуем. Увереннее. Инициативнее. Напористее. Смелее. И ей нельзя было отказать, сомкнув руки в замок на её влажной пояснице и безжалостно позволив крови отлить от перегревшегося мозга.       Он говорил, что вернётся с ней сюда, в постель, где они могли бы вдвоём вдоволь насладиться весельем, которое стоило бы отложить на время пребывания в доме любезных предков, абсолютно не рассчитывающих на то, что пара едва ли взрослых людей будет кувыркаться под их крышей, наплевав на всякие приличия и мораль, царившую в их уютном жилье.       Только он, она, упаковка презерватива, на ощупь нарытая в верхнем ящичке прикроватной тумбочки, и бумажный пакет с яичным сэндвичем, припрятанный ею под её подушкой.       Свернувшийся тугим клубочком на велюровом стуле Манго прикрыл нос хвостом.

***

      Исключая полный досмотр тела и вещей, проведённый в аэропорту Дакбурга из-за активных нападок недоброй служебной собаки, учуявшей рецептурные лекарства в недрах забитого до отказа рюкзака, устроенный дорогой мамой скандал из-за отсутствия нужной марки белого вина среди предлагаемого ассортимента в передвижном баре и присутствие того странного смуглого господина, по несчастию сидевшего в том же ряду бизнес-класса и искоса пялившегося на милую Ллевелин поверх крышки своего рабочего ноутбука все три часа полёта, а также тот факт, что няня Дюка чуть не опоздала на рейс, попав в жутко длинную пробку, возникшую на главном мосту в последний момент, дорога до Далласа прошла почти мирно.       Живописный район Хайленд-Парк, устланный поредевшими к концу осени бордовыми кронами канадских клёнов, как и далеко в детстве, по-прежнему напоминал Дуфусу райский уголок посреди чистых Карибских вод, отличавшийся полным отсутствием людей на улицах, но уютно горевшим светом в каждом доме, украшенном гирляндой из рыжих флажков. Его привозили сюда каждый год – один или два раза, в зависимости от нужды, – и, как и впервые, его всегда поражал контраст между родным Дакбургом, жизнь в котором кипела быстрее, чем можно было в принципе осознать, и этой тихой гаванью, где каждая семья мирно сосуществовала в одном педагогическом пространстве и разделяла общие ценности, лелея свои уголки сильнее, чем самые территориальные уличные коты.       Дуфус не был готов назвать это место вторым домом, но здесь, определённо, можно было немного отдохнуть душой, покачавшись в пёстром плетёном гамаке под мелодичное пение птиц, живущих в дубовом дупле. Здесь были созданы определённые воспоминания, прочно засевшие в сознании с детства, и было глупо отрицать, что частичка сердца не была отдана этим прямым пустынным улочкам и гладко подстриженным лужайкам, опавшие листья с которых были аккуратно собраны граблями в багряный ворох. Приезжать сюда, как и раньше, было в радость, и несколько часов пути, а также давящая боль в ушах от взлёта и посадки, не могли омрачить воодушевлённое удовольствие – увидеть приятные глазу просторы.       Трёхэтажный особняк из красного песчаника, облицованный фальшивой бежевой каменной кладкой, торжественно встречает гостей после долгой дороги, размахивая цветными гирляндами на холодном ветру, и, кажется, игриво подмигивает тёплым светом из окон, обрамлённых белыми ставнями. Полузаснувший плющ, сезонно потерявший в сочности и общей зелени, слабо шуршит и царапает облицовку, гордо расползшись по парадной стене, а садовые фонари, по форме столь реалистично напоминающие ровный ряд изогнутых чёрных лебединых шей, уже зажглись тёплым желтоватым светом, тускловато отбрасывающим блики на систему автоматического полива, воткнутую рядом с пушистыми туями, аккурат за пластиковыми табличками, хотя на у лице только-только начинало смеркаться, и на часах не было ещё и шести.       Из дома послышались быстрые неравномерные шаги, и, стоило только выйти из машины и ступить на гладкий каменный порог, как входная двустворчатая дверь с цветочным узором, подпёртая ковриком с надписью «Добро пожаловать», приветливо отворилась, являя взору гостеприимных хозяев, с таким нетерпением ожидающих долгожданного приезда родни.       Боб и Джордан Нери, во всей своей славе засвеченные со спины рассеянным светом коридорных ламп, своим исключительно домашним видом производили впечатление приятной престарелой супружеской пары, на склоне лет всё ещё стоящих бок о бок друг с другом так же, как и в день собственной свадьбы много лет назад, позируя для праздничной фотографии сразу после торжества. Боб приобнял жену за плечи левой рукой, прижав её к себе со всей мужской нежностью, на которую был способен, а Джордан сложила немного влажные кисти, испещрённые пигментными пятнами, в замок на белом переднике с оборками, предварительно вытерев их об него, но тут же сама развела руки в приветственном жесте, когда Дюк понёсся к ней с криком: «Бабушка!», высвободившись из оков своего рюкзака с миньонами, оставленного в руках няни. — Здравствуй, дорогой, — проворковала она, тепло погладив спину обнимающего её внука, а затем полусогнулась, чтобы горячо расцеловать русую мальчишескую макушку. — Так рада видеть всех вас, — продолжила она, оглядев гостей с таким радушием, что на душе физически стало теплее. — Как дорога? — вторил ей Боб, целуя невестку в щёку и вежливо принимая сумку из её рук. — Долго, — устало выдохнула Хайди, в изнеможении покачав головой. — У них не было «Сансера», это просто возмутительно. Ужасный полёт. — Не переживай, милая, в нашем погребе найдётся не только «Сансер», — ухмыльнулся Боб, играючи передёрнув пышными усами, то ли и правда сочувствуя «горю» и досадному стечению обстоятельств, то ли просто гордясь своей выдающейся коллекцией вин. — Откупорим бутылку прямо сейчас, нечего ждать. Вся семья в сборе – есть повод отметить!       Дуфус стоял, не двигаясь с места, покорно ожидая, когда очередь личного приветствия дошла бы и до него, а милая Ллевелин жалась к нему сзади, точно цепкий полип к киту, украдкой поглядывая на сцену тёплого приветствия через его, Дуфуса, плечо. Она привстала на носочки, и на лице её читалась неловкость, словно бы она опять чувствовала себя не в своей тарелке, наблюдая за семейным времяпрепровождением. Пряча продрогшие кисти в карманах любимой толстовки, всё-таки надетой поверх оранжевого платья для тепла, и слегка шурша перламутровой курткой, накинутой на плечи, она выглядела так, будто бы всерьёз норовила уйти в подполье, будучи не в силах снести волнения от предстоящего знакомства.       Глупышке нечего бояться, и Дуфус, приобнимая своего ангела за дрожащую талию и заставляя её встать рядом, пытается мягко напомнить об этом. Ведь он обещал, что рядом с ним ей никогда не будет страшно, а Боб и Джордан – хорошие люди, великолепные дедушка и бабушка, после близкого знакомства с которыми совершенно не захочется покидать их дом, наполненный комфортом и теплом. Они точно понравились бы ей, если бы она разрешила себе хоть немного расслабиться и прекратила бы ежеминутно думать о том, что могло – или не могло – пойти не так. Она точно бы понравилась им. В этом совершенно не стоило сомневаться. Милая Ллевелин не могла кому-то не понравиться. — Твой дед похож на маскота «Монополии», — шепчет милая Ллевелин, сквозь нервную улыбку, практически не шевеля губами, и Дуфус легонько щипает её за бок, вызывая недолгий приступ слабого хихиканья с её стороны. — А бабушка – на миссис Клаус.       И в её сравнениях, так отчаянно призванных успокоить шалящие нервишки, была доля истины: Боб к своим годам практически полностью поседел, и своим добрым, невероятно открытым лицом, подчёркнутым высокими бровями, так и норовящими заехать на линию волос, и позитивными усами под стиль «Шеврон», напоминал пожилого английского джентльмена, которому так остро не доставало цилиндра, подвязанного атласной лентой, и отутюженного фрака. Вместо первого он носил свою любимую ковбойскую шляпу из фетра от «Стетсон», которую купил ещё в тысяча девятьсот восемьдесят втором по случаю рождения дочери, вместо второго – клетчатую рубашку с закатанными до локтей рукавами и жилет с кучей карманов, в которых могло найтись всё, начиная от карандашного ластика и пачки наличных, скреплённой платиновым зажимом, и заканчивая маленькой крестовой отвёрткой, рукоятью запутавшейся в колечке брелка ключей от красного пикапа. Джордан же в своём бордовом платье и белом переднике, любяще смотрящая на мир сквозь серебристую оправу овальных очков, была этим житейским олицетворением понятия второй юности, просвечивающей сквозь налёт прожитых лет, как февральская трава после недолгой оттепели. Ни одна морщинка, предательски примостившаяся в уголках её тёмных глаз, ни одно пигментное пятнышко, ни один белый, подобно лепестку цветущей ромашки, волосок на её голове, убранный в тугую «бабетту», – ничто из этого не могло скрыть молодость её бессмертной души. И пусть кожа на её предплечьях слегка поотвисла, её невысокая кругленькая фигурка по-прежнему выглядела очень свежо. — Привет, большой парень, — сердечно раскрывает свои объятия Боб перед старшим внуком, однако, приметив ещё одного человека рядом с Дуфусом, ограничивается лишь тем, что добродушно – не без некоторой силы – похлопывает юношу по плечу. — Что за красотка? Познакомишь?       И щёки милой Ллевелин заливаются румянцем, по цвету так похожим на только что сделанный ягодный пунш, и лёгкая дрожь пробегает по её деревянной спине, слегка взмокшей от холодного пота. Она не может скрыть ни застенчивую улыбку, ни подёргивание пальцев, привлекающих внимание новым маникюром. И это большой шаг вперёд. — Дедуль, это Луи, — почти благоговейно тянет Дуфус, представляя родственнику любовь всей своей жизни, столь очаровательную в своей сконфуженности, что не было никакой возможности отвести взгляд от её пылающего лица и не упрекнуть себя в малодушии сразу же после этого. — Моя девушка. — Здравствуйте, — лепечет ангел, почти физически отправив дух в Нирвану, и, то ли растерявшись, то ли в принципе не сообразив, что нужно делать, протянула одну руку вперёд, какой-то частью своего прекрасного разума, видимо, рассчитывая на светское рукопожатие.       Вместо этого Боб учтиво, почти, как настоящий аристократ, выражающий высшую степень почтения перед какой-нибудь герцогиней, целует её кисть, отчего даже её милые ушки краснеют, подобно омару в кипящей воде. — Рад, наконец, встретить тебя, Луи, — почти поёт мужчина, абсолютно никак не скрывая искреннюю радость от встречи. — Дуффи столько о тебе рассказывал, — добавляет Джордан, и кажется, будто она выпорхнула из ниоткуда, словно пчела из закрытого цветочного бутона поутру, ещё секунду назад находясь где-то поодаль, удовлетворяя неуёмную потребность материнского сердца расцеловать приехавшего взрослого сына, подобно маленькому мальчику. Она сияет, как начищенная вилка из дорогого серебряного сервиза, как человек, услышавший невероятно хорошие новости, поднявшие ему настроение.       И стоило только встретиться с ней взглядом – встретиться всего на секунду – как тут же стало ясно, что она знала.       Дуфус уверен, что его бабушка не была экстрасенсом. Почти уверен. Достаточно уверен. Но складывалось впечатление, будто она отлично пользовалась тем самым шестым чувством, которое преданно докладывало ей всё, что нужно, нашёптывая информацию на ушко. Ей точно никто не говорил, но, кажется, она всё поняла в тот самый момент, как увидела милую Ллевелин, неловко выходящую из машины. Кажется, ей никогда и не нужно было ничего говорить – она всегда знала всё наперёд. Хоть её ум и не казался таким уж проницательным, но довольно быстро становилось ясно, что от неё трудно утаить кота в мешке. Или ребёнка, если на то пошло. Что ж, одной заботой меньше. — Тоже приятно познакомиться с вами, — давится словами милая Ллевелин, и уровень её тревоги вновь немного повышается, когда она осознаёт внезапное нарушение своего личного пространства. Но длится это недолго, и всего через пару секунд она берёт себя в руки, выдавая самую вежливую улыбку, на которую только способна, совершенно не представляя, что ещё ей следует сделать.       Джордан, как и положено хорошей хозяйке, спасает их от ухода в неловкую паузу. Она расцеловала сына и одного внука. Не было никаких причин игнорировать третьего – такого же сладкого и милого – мальчика. Поэтому, ещё раз одарив ангела самым добродушным и понимающим взглядом, на который могла быть способна только женщина с таким же запасом житейского опыта, как у неё, она потянулась к лицу Дуфуса, заставляя того присесть, а затем несколько раз чмокнула его в лоб, оставив на нём следы от гигиенической помады. Это почти напомнило ритуал. Демонстрируя силу свой тоски по нему и ставя его в неловкое положение на глазах у самой прекрасной девушки в мире, она словно бы разрядила обстановку, позволив всем облегчённо выдохнуть.       Наконец, можно было с чистой душой зайти внутрь, оставив уличный холод за тёплым порогом.

***

      Дом Боба и Джордан напоминал набор «Сильваниан Фэмилис».       Они оба ценили домашний уют, а потому отдавали предпочтение приглушённым оттенкам и древесным фактурам, облагораживая каждый уголок милыми незамысловатыми мелочами, вроде клетчатых салфеток или плетённых вазочек. Каждый сантиметр, будь то поверхность низкого кофейного столика, выструганного из цельного бревна, или лишняя полочка, прикрученная к стене аккурат под бесконечным рядком семейных фотографий, заполонивших стену подобно рою москитов, облюбовавших флоридский пляж под вечер, вмещающая ряд расписных тарелок и глиняных сувениров, привезённых из Африки, был занят каким-либо предметом. Но при всём материальном изобилии, с порога кричащего на гостей, не было чувства, что это место больше напоминало музей, нежели обычный дом. Обилие вещей, в какой-то степени, заставляло пространство казаться жилым. Атмосфера какого-то далеко фермерского быта, незримо царившая здесь и бережно переданная побелёнными стенами и медной посудой, странно успокаивала, вызывая тоску по давно ушедшим временам, лишь изредка фонящим на краю сознания.       На детей это место производило особое впечатление, и Дуфус хорошо помнил, как, будучи совсем ребёнком, заглядывался на плетённое панно, привезённое бабушкой из Индии и облюбовавшее переднюю стенку шкафа: он не мог отвести от него взгляд и всё норовил расплести его своими крохотными беспокойными ручонками, на которые, в целях безопасности, следовала надевать, если не наручники, то хотя бы варежки. Норовил так же, как хотел порыться в каждом деревянном ящике, предвкушая найти, если не сокровище, то, как минимум, латунную розу или гобеленовую пуговицу. Ведь здесь буквально в каждом укромном уголке можно было сыскать что-то, что хранило бы в себе частичку давно ушедшей эпохи, что хотелось бы детально рассмотреть и повертеть в руках, почувствовав прикосновение к прошлому.       С годами неуёмное любопытство поутихло – ошкурилось о понятия «этикет» и «тактичность», – но детский восторг, разрывающий грудь, вызванный атмосферой традиционного праздника, созданной усилиями двух взрослых людей, сохранился так хорошо, будто бы никогда и не уступал своё место подростковому равнодушию.       Боб и Джордан оба имели последовательную приверженность традициям, и их желание помпезно украшать своё жилище на каждое торжество никого не могло оставить равнодушным. Быть может, они просто любили праздничную суету – бесконечное хождение по магазинам, разработка подробного плана, выравнивание высоты флажка по линейке, – начинавшуюся за несколько дней до важной даты, но факт оставался фактом: их умение украшать пространство, наработанное за годы практики и чтения домашних журналов, легко обскакивало навыки именитых реквизиторов, готовящих бутафорию для лучших парижских театров. То, с какой любовью они расставляли муляжи тыкв на крыльце и столешницах и плели венки из хвойных веток, оплетая их красными лентами, не могло не растрогать ранимое детское сердце, попадающее в страну грёз, только завидев ниточки с нанизанным попкорном.       День Благодарения никогда не был исключением, и пока все они шли в гостиную, Дуфус уже успел сбиться со счёта, пытаясь приметить каждый осенний лиственный букет, подвязанный резинкой с изображением шляпы пилигрима. На деревянном комоде расположилась композиция пикника между поселенцами и индейцами, выполненная из пенопласта, пластилина и соломы, а по гардинам была пущена бордовая гирлянда из искусственных ягод и бутонов физалиса. По углам теснились деревянные короба с яблоками и кукурузными пачатками, придавленные лоскутными одеялами, а на шкафу восседала статуэтка индейки, разодетая в чёрный камзол и белый воротник. Белый подоконник, подобно пенному морю, бороздила весьма подробная для своего размера модель торгового судна «Мэйфлауэр». И даже клетка волнистых попугайчиков Чика и Бенди была украшена индейским венцом из искусственных перьев.       И если всё это не могло растопить в душе пламя разливающегося тепла, то знакомые лица, встречающие в гостиной, уж точно должны были справиться с этой задачей.       Тётя Джулия сорвалась со своего места в углу дивана почти сразу, отбросив глянцевый журнал на подлокотник, и тут же бросилась в сторону старшего брата с распростёртыми объятиями, одарив Джошуа по-семейному тёплым поцелуем в щёку. Её муж, дядя Том, не разделил страстного приветствия жены, но, чисто из вежливости, привстал вместе с ней, поправив очки, однако так и не решился отойти от софы хотя бы на сантиметр, то ли боясь потерять насиженное место, то ли просто не видя смысла в лишнем телодвижении. Их сын, кузен Алан, в принципе не удосужился проявить манер, молча продолжая пялиться в свой смартфон с таким угрюмым видом, будто мир грозился кануть в лету с минуты на минуту, до тех пор, пока мать не велела ему «поднять задницу» и не назвала его «неблагодарным увальнем, не могущим сделать что-то нормально к четырнадцати годам». Их семилетняя дочь, кузина Чарли, будто бы не заметила прибытия народа, тряся светлой головой и по-прежнему слёзно прося отца помочь ей склеить шляпу пилигрима из картона, но натыкаясь лишь на извечное: «Шарлотта, не сейчас», намекающее на несбыточность её надежд. Оба были спасены Дюком, с радостью согласившимся помочь с вырезкой, если шляпа будет и у него.       Дядя Брайсон – старший брат папы и тёти Джулии – стоял возле камина, попивая бренди, и без жены, к великому сожалению почившей из-за такой нелепицы, как мокрый пол на лестнице, чуть больше двух лет назад, выглядел почти неприкаянно, не зная, куда ткнуться в нерабочее время. Он стал так много времени уделять работе, что, кажется, совсем забыл, как нужно вести себя в кругу семьи, не говоря уже о том, что свою младшую дочь, малютку Вивьен, недавно отметившую свой четвёртый День Рождения, за последнее время он видел значительно реже, чем молоденькую ассистентку, стажирующуюся у него в стоматологической клинике. И даже сейчас он предпочитал компанию стакана всему остальному, хотя приветливо кивнул, поздоровавшись с отцом довольно крепким рукопожатием, не ожидаемым от человека, чьи круги под глазами больше походили на смачные фингалы, нежели на неприятные тени. Быть может, идея бабушки подарить ему сертификат на несколько сеансов у психотерапевта на Рождество не была такой уж и плохой, как могло показаться, – ему стоило бы прислушаться к женщине, которая воспитывала его детей вместо него, пока он безбожничал, ища утешения в слишком молодых, для его возрастной категории, руках, пискляво называющих его «мистер Нери».       Его старшие дети, кузина Тереза и кузен Мэппл, оккупировали мягкий подоконник и лучше других чувствовали себя на своём месте. Что не мудрено, ведь они жили в этом доме с тех пор, как вернулись с похорон матери, а до этого проводили здесь каждые выходные и каникулы. Тереза, технически, снимала квартиру в восточном Далласе, деля арендую плату с соседкой, но так часто оставалась на ночь у бабушки с дедушкой, что можно было продолжать считать, что она не съезжала. Кто бы знал, что взрослая жизнь – не развлечение, и что деньги, полученные от продажи любительских полотен и самодельных брелков, придётся тратить вовсе не на новую сумку, а на электричество и воду? На обратной стороне водительского удостоверения не предупреждали, что счета не могут сами себя оплатить, а стиральная машинка – развесить бельё. В двадцать два года мир был наполнен удивительными открытиями. Мэппл же два месяца провёл в Вашингтоне, поступив в колледж, но был исключён из-за неприятного инцидента с наркотиками, после которого Боб и Джордан забрали его без лишней шумихи, понадеясь замять эту неприятную историю, и условились, что он сможет попытать удачу в следующем году, но уже в Мичигане. Так что пока кузен пребывал в смелом поиске себя, работая полный рабочий день в боулинг-клубе, чтобы иметь возможность не возиться с младшей сестрой на постоянной основе. В конце концов, ему было двадцать, а никто в двадцать не хотел спорить с четырёхлетним головастиком и без конца смотреть «Свинку Пеппу». Его можно было понять. В любом случае, он и его сестра выглядели вполне нормально, несмотря на трудности, выпавшие на их долю в последнее время. Они искренне улыбались и были вполне рады семейному съезду, если судить по их спокойствию, вальяжности и снисходительным взглядам, брошенным в сторону малютки Вивьен, играющей шнурком от собственного ботинка с длинношёрстными белыми котами по кличкам Зог и Айси, найденными греющимися на чердаке под прошлый Сочельник и оставленными жить в семье без особых размышлений, но с согласия Боба, который всё равно считал, что дом без питомца – не дом, тем более тогда, когда его лучший друг, золотистый ретривер Маппи – самый умный и преданный пёс на свете (третий по счёту такой), в почтенном возрасте двенадцати лет ушёл грызть косточку на радугу. В одном ретривере как раз было два кота. Так что сам Бог велел.       При наличии шестнадцати человек, двух чирикающих попугаев, скоблящих жёрдочку острыми ножками, двух котов, мирившихся с судьбой быть податливыми живыми игрушками для маленького ребёнка, мнущего их лоснящуюся шерсть своими пухлыми ручонками, разноцветной стайки аквариумных рыбок, прячущихся в бутафорском морском замке и туповато взирающих на мир своими блестящими глазами, и одного злого ската, делящего с ними жилплощадь одного большого аквариума, расположенного вдоль стены, светлая гостиная, отделанная деревом, какой бы просторной она ни была, могла показаться вагоном метро, курсирующим по станциям в час-пик. Но никого, в особенности ската, зарывшегося плоским туловищем в искусственный песок, это, похоже, не смущало.       Никого, коме милой Ллевелин, отчего-то вдруг вновь ощутившую нехватку кислорода. Толпы, определённо, не были её стихией – тишину она ценила гораздо больше. Наверное, это было закономерным следствием взросления в многодетной семье, вынужденной ютиться в тесном пространстве, в котором невозможно было соблюдать элементарная правила приличия. Свой закуток, тихий и тёмный, тщательно избавленный от присутствия посторонних, на контрасте с шумной гостиной, вмещавшей кучу народа, наверняка выглядел куда более привлекательно для её умиротворённой души. К её чести, она быстро взяла себя в руки. В конце концов, ей не привыкать тесниться с кем-то под одной крышей. Она терпела много лет. Пара вечеров в новой компании уж точно не могла сломить её дух. — Ты не говорил, что здесь будет столько людей, — шепчет ангел, пользуясь приветственной суматохой, чтобы не быть услышанной, совершенно не припоминая, чтобы её предупреждали о подобной детали. — Дай им шанс, пожалуйста, — спокойно отзывается Дуфус, услужливо опуская тот факт, что, на самом деле, он говорил об этом. Просто внимание его любви было больше поглощено индийским рисом на её тарелке, нежели миром вокруг или его, Дуфуса, словами, в частности. Надо было лучше выбирать время для информирования её плавающего сознания, отвлекающегося на запах вкусной еды так же легко, как мозг кота на след от лазерной указки. — Они тебе точно понравятся, — искренне обещает он, вновь подталкивая её вперёд своей большой ладонью, не дав даже крохотного шанса спрятаться за ним, как за крепостной стеной.       Её приветствуют достаточно тепло, не относясь к её присутствию, как к вынужденной мере, вытекающей из акции «плюс один», характерной для праздника, в который никто не должен быть один, и вполне радушно приглашают присесть на диван, не делая вид, будто она – нежданный или, упаси Господь, нежеланный гость. Тереза делает нейтральный комплимент её оранжевому платью, вызывая трепетный благодарный блеск в её глазах, а малютка Вивьен, с детской непосредственностью перевесившись через спинку подле неё, пищит, что она очень красивая, чем вызывает умиление у всех взрослых в комнате, а затем вновь убегает мучить несчастных котов, получивших кратковременную передышку и желанный шнурок от ботинка в своё распоряжение.       Зог, впрочем, крайне быстро теряет интерес к игрушке и, выплюнув зажатый в зубах шнурок на пол, тем самым уступив его другу, царственной походкой направляется к дивану, радостно подняв трубой свой пушистый хвост, и тут же находит приют и защиту от ребёнка на коленях милой Ллевелин, о чью руку незамедлительно трётся с таким почтением, будто отдаёт дань самому Папе Римскому, приклоняясь перед его духовным величием, а затем позволяет погладить себя, пуская ангела в клуб немногочисленных избранных. Что ж, кошки действительно любили её так же сильно, как и она – их. Они явно видели чистоту её души, а она считала их единственными преданными друзьями. И это было одно из тех её жизненных убеждений, в котором она не разочаровалась за все годы своего существования.       Зог остаётся на её коленях практически до конца вечера, скрашенного чаем, вином и лёгкими закусками, до краёв заполонившими кофейный столик с подачи Джордан, подготовившей всё заранее, вроде печенья, фруктов, орехов и натуральных конфет из хорошего кондитерского шоколада. В конечном итоге не имело смысла плотно ужинать, когда следующий день обещал долгий, роскошный пир и полную тарелку еды для каждого. Благо, удалось поесть в зоне ожидания посадки и в самом самолёте. Может, милая Ллевелин и не была очень рада пюре из цветной капусты, но это, определённо, было тем, в чём она нуждалась. Витамины группы «С», как и «К», не были лишними при беременности.       Мисс Ревиль – няня Дюка – без лишних просьб увела детей на крытую веранду, расположенную на другом конце дома, намереваясь занять их умы чем-то полезным и весёлым, чтобы скрасить их вечер и дать остальным шанс побыть в отдалении от вездесущего детского гомона. Она лишь осведомилась о том, где лежат настольные игры и книги, а также забрала печенье и пакетированные соки, а затем исчезла, уведя за собой паровозик из тех, кому ещё не было двенадцати, и кто очень сильно горел желанием склеить себе шляпу пилигрима из картона. И как бы в этой семье ни любили детей, после стихания топота их ножек в глубине коридора, дышать стало ощутимо легче.       Особенно тем, кто мечтал налечь на вино без приличий.       Дядя Брайсон поделился планами открыть ещё один филиал своей стоматологической клиники (уже пятый по счёту) – на этот раз во Фриско – и очень надеялся уладить все дела к началу марта, с чем тётя Джулия, разморенная вином до состояния улыбчивой человеческой кашицы, положив руку на сердце, обещала помочь, лучше, чем кто-либо ещё, зная толк в документах. Её диплом юриста пусть и пылился на полке в то время, пока она наносила гель-лак на ногти щебечущих девиц в своём салоне, но ещё не был отправлен в мусорное ведро. Кузен Мэппл пожаловался на своего вспыльчивого начальника, цепляющегося за любую мелочь, и получил довольно сжатую лекцию о том, как вести переговоры с мягкой позиции, услужливо предоставленную ему дедом. Боб Нери точно знал, как следует вести рабочие беседы – он не преуспел бы в торговле землёй, если бы не умел договариваться с совершенно непримиримыми людьми. Кузен Алан сознался, что разочаровался в баскетболе после того, как старшие ребята в спортивном лагере во время летней смены «выбили дерьмо» из его команды после матча, и что в следующем учебном семестре он попробует свои силы в бейсболе, искренне веря, что предложение школьного тренера было не просто формальностью. Джордан, покачиваясь в любимом кресле-качалке, с большим энтузиазмом поддержала его, ведь с самого детства яро болела за «Хьюстон Астрос», не пропуская ни одного матча по телевизору и имея буквально полку в собственном шкафу, специально выделенную под брендовые товары. Пойманный ею мяч с полученным впоследствии автографом от Робина Робертса был жемчужиной её спортивной коллекции и единственной вещью в доме, к которой она всем запретила прикасаться. Колкие замечания Джулии о том, что бейсбол – не лучший выбор для досуга и, уж тем более, для возможного будущего, были благополучно проигнорированы.       Кузина Тереза, методично водя пальчиком по краю бокала, проговорилась о намерении, наконец, запустить свой собственный интернет-магазин, удачно умолчав о том, что сайт делает её новый кавалер, специально отрытый ею для этого на кампусе технологического института и согласившийся на оплату натурой, и пожелания отличных продаж, единогласно брошенные в воздух, значительно подняли ей настроение, как и меткое замечание отца, что на любое искусство, рано или поздно, найдётся ценитель. Сам Джошуа немного поразглагольствовал о специфических съездах, посвящённых даосским практикам, которые он посетил за последний год на территории Китая в рамках программы просвещения, проводимой центром альтернативной медицины, в котором он работал, и упомянул что-то о том, что поездка в Австралию была сущим разочарованием, на что получил несколько согласных возгласов и сочувствующих кивков, а также заверения от жены, что будущий двухнедельный вояж на Бали, запланированный на начало апреля, уж точно пройдёт лучше в сравнении с австралийской катастрофой.       Хайди высказала разочарование по поводу полного провала театральной постановки, которую она хотела увидеть аж с самого мая, и, в сердцах, подкреплённая живительной силой «Сансера», проникшей в её организм с третьим (четвёртым?) бокалом, зареклась ходить на что-либо, билет на хорошее место куда стоит меньше полутора тысяч долларов, а также выразила беспокойство по поводу забастовок, прокатившихся по стране. Она вежливо ответила на вопросы о здоровье собственного отца и с чрезвычайно гордым видом заключила, что, будь у него ещё и третья жена, он с большой лёгкостью пережил бы и её, отодвинув возрастные трудности на задний план лишь при помощи чистой силы воли и каждодневного ворчания, а также отметила, что в этот раз он встретит праздник в Огайо с семьёй её сестры, Джози, – его дочери от первого брака.       Дуфус посетовал на то, что лелеемые его чутким сердцем южные растения, с любовью посаженные им в питомнике в апреле, так и не проросли, что бы он ни делал, чтобы стимулировать их пробить стеблем плодородный грунт. Джордан посоветовала ему воспользоваться новыми химическими удобрениями и повелела внимательнее следить за температурным режимом и жёсткостью воды, а также предложила ему забрать один из тех кактусов, которые беззаботно продолжали разводить цивилизацию на её подоконнике. Дядя Том пообещал посмотреть для него редкие семена во время своей мартовской командировке в Танзанию и, в целом, больше всех поддерживал разговор о растениях, будучи мелиоратором по профессии и садоводом по призванию.       Беседа долгое время находилась в нейтральной зоне, совершенно не затрагивая чрезвычайно личные аспекты чьей-либо жизни, и в большей степени была по-светски тёплой, семейной, нежели душевной или откровенно приватной. Однако тётя Джулия, то ли переполняемая природным любопытством енота, желавшего порыться в помойке, то ли просто потеряв часть такта на дне винной бутылки, обратилась к новому в их кругу лицу бесхитростно и напрямую: — Итак, Луи, — протянула она со смазливой улыбкой, расплывшейся на её порозовевшем лице, в глубине души надеясь, что она правильно запомнила имя. — Почему не с семьёй на праздники? — склонила голову она, сквозь плавающее зрения ища любые признаки неудобства в телодвижениях юной гостьи, подобно ястребу, высматривавшему добычу на бескрайних прериях.       К её чести, практически у каждого сидевшего в гостиной этот вопрос вертелся на языке. Она просто была единственной, у кого хватило смелости озвучить его вслух, забив на условности и приличия, исчерпанные после стандартных расспросов про возраст, род занятий, школу и увлечения, а также после интересной истории, изложенной из-за любопытного вопроса: «Так как, ты говоришь, вы с Дуфусом познакомились?». За незлобное любопытство нельзя было наказывать. Тем более человека, находившегося подшофе, однако Джошуа был готов сразу увести разговор в иное русло, не считая данную часть обсуждения приемлемой для этого прекрасного вечера. Хайди без промедления рвалась ему помочь, зная, как обратить непрошенную заинтересованность против самого интересующегося при помощи пьяных шуток и сарказма. В ином случае всегда можно было ударить по больному.       Дуфусу было приятно вновь осознавать, что родители были солидарны с ним в защите интересов милой Ллевелин, но их опека, в данной случае, была немного излишней. Ангел могла постоять за себя – даже самые безобидные насекомые умели кусаться. Пустыми разговорами нельзя было выбить почву из-под её прекрасных ног. Как бы ни ненавидела она молоть языком, он был у неё подвешен, а после стольких лет ухода от неприятных тем под любым возможным предлогом она могла смело считаться мастер изворотливости, пускающим пыль в глаза неугодным. Такова уж была выпавшая на её плечи неприятная доля, на которую она не смела жаловаться, стойко снося чужой идиотизм.       Состроив невинное лицо, открытое и наивное, на которое нельзя было не повестись, она складно сложила слова в предложения, а те – в историю: — Мы планировали отправиться в отпуск на праздники, так как летом у дяди на работе был завал, но в последний момент он променял наши греческие каникулы на филиппинские шоколадные холмы, — прощебетала она, подобно запертой в клетке канарейке, изображая столь реалистичную досаду игрой своих редких белёсых бровок, что тому, кто заподозрил бы её во лжи, стало бы стыдно за свои сомнения. — Турагентство предоставило хорошую скидку, и он решил, что это очень выгодное предложение, которое не стоит упускать, раз уж ему представилась такая прекрасная возможность сэкономить.       Джошуа и Хайди зря волновались, ведь Джулия тут же проглатывает словесную наживку, ведясь на эту откровенную провокацию, как ребёнок, слепо поверивший, что переодетый мужчина в торговом центре и есть самый настоящий Санта-Клаус, способный исполнить любое желание. — Филиппины? В ноябре? — с нажимом переспросила она, словно бы усомнившись в том, что только что услышала эти слова в одном контексте. И по её лицу сложилось отчётливое впечатление, будто бы она не могла осмыслить то, что дошло до её ушей, будучи не в силах в принципе поверить в то, что кто-то вообще мог совершить такую глупость, как запланировать отпуск на юго-востоке Азии в конце осени. На секунду она даже позабыла, как закрывать рот, отставив бокал с недопитым напитком на кофейный столик, дабы не уронить его в порыве своего искреннего удивления. — Какой глупый выбор. — Вот и я о том же, — подыгрывает милая Ллевелин, поглаживая уснувшего кота на своих коленях, и Дуфус с трудом давит едва заметную улыбку, восхищаясь её способностью заставлять людей верить ей с полуслова. — Заплатить кучу денег ради того, чтобы две недели просидеть в отеле, смотря на дождевую стену за окном, и надеяться на то, что не будет предупреждений о тайфуне, и сделать вид, будто урвать эти билеты – великая удача… с тем же успехом можно было ехать во Флориду. По крайней мере, дешевле, да и шанс быть укушенным ядовитой змеёй там в разы меньше, а виды примерно одинаковые.       Её шутка встречается весёлым добродушным смехом, а сама идея одобряется, пусть и с упоминанием того факта, что Флорида особенно хороша ночью, проведённой исключительно в казино или стриптиз-баре. — Они всё-таки решили ехать, но я наотрез отказалась, — закругляется ангел, больше не видя смысла раздувать эту прекрасную в своём нелепии легенду. Во всё нужно знать меру, чтобы не попасться. — Зато теперь я могу выйти на улицу в прекрасном штате, а они заперты дождями в отеле без спа-комплекса, как черви в консервной банке. Считаю, что мне повезло больше.       И проявление ею любви к Техасу, как к прекраснейшей из земель, когда-либо существовавшей в умах каждого, когда-либо родившегося здесь человека, на чью голову надевали фетровую шляпу, располагает к ней присутствующих так быстро, что кажется, будто она всегда была частью этого маленького общества, бродящего по кукурузным полям в кожаных сапогах. Что ж, по крайней мере, она действительно знала, как понравиться местным жителям, чрезвычайно остро реагирующим на любое замечание о недостатках своего замечательного дома, стоящего на горячей и дикой равнине. В этом была вся Ллевелин: она всегда знала, как подступиться к кому-то или задеть тонкие струну чьей-либо души. К ней нельзя было не расположиться. — В нашем краю всегда прекрасно, — с благоговением отзывается Боб, ютясь на бархатной банкетке возле рояля. — Даже летом, — вторит ему Джордан, потянувшись к миске с орешками. — Особенно, если есть пара кондиционеров.       И новая волна лёгкого смеха проносится по комнате, разряжая обстановку и вновь создавая атмосферу чарующей непринуждённости, которая могла царить только там, где не было места для глупых придирок или застарелых обид, отнимающих время столь же безжалостно, как и стая гиен добычу у одинокого льва. Приятная беседа время от времени была полезна для души.       Исключая лишь тот небольшой заход на шаткую почву, – скорее случайный, чем намеренный, – весь остальной разговор, плавно кочующий с темы на тему, проходит довольно легко, и минуты ускользают, подобно мелким пылинкам, скрывающимся в мешке пылесоса: один лишь миг, одно моргание, – и квадратные настенные часы показывают девять вечера, молча пробивая час желательного расставания на ночь. Завтрашний день обещал быть долгим, славным, наполненным впечатлениями, а сегодняшний, почти у всех, прошёл в дорожной суматохе, и ничто не могло быть лучшим его завершением, как своевременное падение на мягкий матрас. Особенно для тех, кто рассчитывал встать завтра, не страдая от похмелья. Благо, у большинства утро начиналось не раньше половины одиннадцатого.       Даже дети уже как полчаса находились в постелях, к сожалению как раз являясь теми, кто поднимет всех ни свет ни заря. Зато мисс Ревиль выкроила себе лишнее время на «Фейсбук», взяв недолгое счастье взаймы у завтрашнего дня.       Боб и Джордан услужливо проводили всех по гостевым спальням, коих в их доме было достаточно, чтобы вместить футбольный клуб, не заставляя игроков тесниться друг с другом; хотя некоторым пришлось занять комнаты, в которых они когда-то жили, ловя приступ безудержной ностальгии. Таким образом тётя Джулия, переполненная эмоциями, чуть не расплакалась, увидев всё тот же нетронутый розовый диван в своей бывшей спальне, который выпросила в подростковом возрасте у родителей, ссылаясь на модный журнал. Дядя Том вежливо пожелал всем доброй ночи, разумеется, оставшись наедине с женой и её слезами чистой радости. Кузен Алан спартанский развернул свой камуфляжный спальный мешок возле кровати кузена Мэппла, не намереваясь ложиться ещё около пары часов, о чём свидетельствовала включённая игровая консоль. Боб спокойно попросил их не засиживаться допоздна, чтобы утром они не клевали носом и могли помочь ему с индейкой. Впрочем, они и не собирались: Дюк также нашёл с ними ночлег, заняв диван с такой же радостью, с какой наследник престола заходит на долгожданный трон. Кузина Чарли разделила кроватку принцессы с Вивьен, ведь спать вместе веселее, и к тому времени, как к ним заглянули с проверкой, они обе уже видели десятый сон, обняв одного плюшевого зайчика на двоих, а кот Айси дремал у них в ногах. Дядя Брайсон занял гостевую на втором этаже, так как комнату его молодости давным-давно прибрала к рукам дочь. Что поделать – кузине Терезе нравился вид на подъездную аллею: было удобно наблюдать за прохожими и вдохновляться живительной повседневностью. И караулить брата, пытающегося улизнуть в ночи, тоже было очень удобно. Мисс Ревиль откланялась около комнаты напротив детской девочек, чтобы быть к ним поближе, когда они неизбежно проснуться с первыми лучами утреннего солнца, а мама и папа остановились в бывшей отцовской спальне на первом этаже, расположенной в глубине коридора, совершенно не желая подниматься по лестнице, но всё равно споткнувшись об одну из плетённых корзин с яблоками в темноте. Движимый декор под ногами – не лучший выбор, когда в доме есть те, кто любит вино. Впрочем, после недолгой возни шум в их стороне полностью стих, словно бы, пройдя через арку и скрывшись в тёмном закутке, они действительно исчезли.       Дуфус быстро сообразил, что им с милой Ллевелин осталась спальня на третьем этаже, однако ангел не выражала особого энтузиазма при мысли о подъёме. Жаль, что в малоэтажных зданиях, не являющихся больницами, не устанавливали лифты.       Комната, в которую их привела Джордан, приветливо отворив дверь, имеющую латунную розу на ручке, была второй по величине после спальни самих хозяев и представляла из себя облицованное деревом светлое пространство, украшенное мягкими искусственными коврами-шкурами, стёганными одеялами и плетёнными панно, подвешенными на крючки в виде небольших оленьих рогов. Над постелью, спинкой примыкавшей к тянущей теплом каминной стене, нависал плотный тёмно-синий балдахин, по форме как будто создающий вигвам вокруг уютного ложа, заправленного клетчатым бельём неяркого жёлтого цвета и вязанным покрывалом с изображение какого-то индейского духа. Громоздкий канделябр, очевидно, выкупленный в какой-то очень солидной антикварной лавке, скрадывал потолок, а от свежего букета цветов, стоявшего в стеклянной вазе на обожжённом и лакированном комоде, мягко потягивало медовым ароматом, усиленным тлеющей лампой с догорающим благовонием. На противоположной стене висела картина в ореоле из пестрых перьев, сложенная из досок, рисунок на которой был исполнен в технике выжигания. Плетёные кресла, облагороженные подушками стояли напротив окна, зажимая между собой столик, созданный из спила большого бревна. Подле кровати лежали их рюкзаки, немного прикрытые ещё одним сползшим покрывалом, а прикроватные тумбочки стояли на джутовых ковриках, сделанных вручную самой хозяйкой дома. — Мы решили, что вам нужно место, где вас никто не смог бы побеспокоить, — заключила Джордан, практически светясь от благоговения. — Какая радостная новость, дорогая! — выпалила она с таким нетерпением, будто, наконец, дорвалась до источника питьевой воды, пройдя тысячу миль по мёртвой пустыне.       Она заключила ладони милой Ллевелин в свои руки и посмотрела ей в глаза с такой нежностью, с таким всеобъемлющим трепетом, что прервать ход её мыслей хоть на минуту казалось натуральным кощунством – почти издевательством, плевком в душу. Казалось, что в её мире, до краёв наполненном семьёй и всем, что с ней связано, будь то сбор школьных обедов или воссоздание семейной родословной по архивным записям из библиотеки, всё действительно было так легко, как на рекламной брошюре, раздаваемой в центре осознанного родительства всем и каждому, кто проходил через тот вход. Но её энтузиазм, хоть и излишне резкий, страстный, мог быть заразителен, если дать ему шанс. В конце концов, она искала плюсы, а не зацикливалась на минусах и проблемах. Дети – это прекрасно; дети – это святое во все времена и при любых обстоятельствах. Даже, если этих детей порождают другие дети.       Как вежливый внук, Дуфус благодарит бабушку за оказанное радушие, бессовестно выбивая прекрасному ангелу несколько секунд прийти в себя, после осознания того, что о её положении известно ещё одному человеку.       Милая Ллевелин подражает ему, пытаясь не выглядеть грубой из-за шока. — Пустяки! — отмахивается Джордан. — Тебе сейчас нужно больше отдыхать. Если тебе что-то будет нужно, не стесняйся просить. Главное, чтобы ты хорошо себя чувствовала.       И от такого гостеприимства у милой Ллевелин голова идёт кругом, и она снова отстреливается глухой благодарностью, больше не зная, как реагировать на что-либо так, чтобы её не поняли неправильно. Наверное, так бывает, когда в своём собственном доме нельзя попросить даже стакан воды, не выслушав что-то нелицеприятное или просто несвоевременное в довесок, вроде стариковского ворчания или пацанского хвастовства. Складывалось ощущение, что у неё дрожали колени, хотя она стойко старалась не подавить виду, до упора выпрямив деревянную спину. И дело было вовсе не в ночной прохладе, но в душевном ступоре и сотне вопросах, адресованных глухому Мирозданию, на которые никто и никогда не собирался отвечать. — Я очень любила проводить время в этой комнате, когда ждала твоего отца, — призналась Джордан, повернувшись лицом к Дуфусу. — Мне всегда казалось, что здесь легче дышится. А вид из окна просто изумительный! Осенние клёны невероятно красивы. Сейчас этого не видно, — грустно заметила она, скосив взгляд в сторону тёмного оконного стекла, сквозь которое вяло доходил тусклый свет садового освещения. — Но утром обязательно посмотри. Это невероятная красота!       И милой Ллевелин не оставалось ничего, кроме как согласно кивнуть, заставив затёкшую шею работать.       А после Джордан поспешила удалиться, пожелав сладких снов, но прежде любяще одарила двоих молодых людей семейными поцелуями в лоб, вновь оставив бледные следы от помады на чужой коже.       И когда дверь за ней закрылась, а шаги её, глухо, но ритмично, раздающиеся на лестнице, стихли, подобно сверчковой трели по утру, недолгая тишина, прерываемая едва слышимой вознёй на этажах ниже, повисла в воздухе.       Милая Ллевелин спрятала кисти своих полненьких ручек в карманы любимой толстовки и ещё с минуту смотрела на закрывшуюся дверь, а затем, на одном лишь бесшумном выдохе, бесстрастно произнесла: — У тебя хорошая семья.       Потом она подошла к окну, но не задержала на нём свой печальный взгляд, – лишь вскинула руки, цепко ухватившись пальцами за ткань плотных штор с оборками из муслина, и лёгким движением завесила черноту засыпающей улицы, не позволив ни одной мышце в своём теле дрогнуть.       Как бы ни был прекрасен вид…       …она никогда не смотрела в окна.