Абаниби

      Спросонья глядя на экран смартфона, так противно издавшего свист уведомления прямо под ухом, Луи поняла, что подсознательно слишком серьёзно восприняла набожную рекомендацию спать подольше: отображающиеся на дисплее часы показывали половину двенадцатого, оттесняя собой очередную строчку приветствия от материнского приложения, поздравляющего с Днём Благодарения. И это было мило, но только до тех пор, пока оно, в качестве постскриптума, не напомнило о важности правильного питания, с какой-то компьютерной жалостью попросив не налегать на острое и солёное. И Луи честно обещает подумать об этом, но только после того, как вторая (или третья) тарелка возле неё опустеет. В конце концов, этот прекрасный день был создан для того, чтобы вкусно поесть. Глупо было искать причины не делать этого и, уж тем более, не наслаждаться этим. В конце концов, Дейзи, любящей подпортить вкус еды своими отсутствующими кулинарными навыками и скоблящим сознание занудством, рядом не было. Надо было ценить момент. И пусть желание снова заснуть было велико, картофельное пюре, щедро сдобренное пармезаном и травами, стоило того, чтобы встать с постели.       Отсутствие Дуфуса, подчёркнутое тщательно заправленным одеялом с его стороны кровати, не было неожиданным – жаворонки подрывались до того, как осознанные люди, окружавшие их плотным кольцом, успевали прийти в себя, стерев с век сонную корочку, – и единственные разы, когда Луи заставала его спящим под утро, приходились лишь на то время, когда ей нужно было возвращаться в особняк на холме, пробираясь по лесной дороге сквозь утреннюю дымку в надетых на босую ногу кедах в надежде успеть скрыться в своей комнате до того, как прозвенел бы будильник старого мухомора, возвестив того о начале нового дня экстремальной экономии. Но было приятно сознавать, что Дуфус не стал её будить просто потому, что встал раньше и, наверняка, помаялся от скуки, не имея здесь под рукой почти ничего из того, что могло бы занять его ум. Как бы он ни хотел, но все его розовые кусты и открытки с мемуарами остались в Дакбурге, а бездумно листать ленты в социальных сетях он не очень любил, так как иссиня-белое сияние экрана раздражало слизистую его глаз, как бы он ни пытался понизить яркость. Что ж, чем бы он ни занимался все эти часы, Луи надеялась, что он хорошо провёл время, наслаждаясь пребыванием в доме своего детства.       По крайней мере, это было полноценное строение с крышей и фундаментом, а не чёртова лодка, качающаяся на утренних волнах, как мелкие частички корицы на кофейной пенке, попавшие в сахарный водоворот в чашке офисного клерка, сильно опаздывающего на работу, но нашедшего минутку заглянуть в любимое кафе, и пропитанная запахом застарелых водорослей, прибившихся к корме. Здесь пол не уходил из-под ног, а посуда, закреплённая резинками в кухонных шкафчиках, не трещала в такт приливу, не давая заснуть, но обещая разбиться во что бы то ни стало. На данный момент, этого было вполне достаточно, чтобы ностальгировать о чём-то с теплом на душе, а не с содроганием или дрожью в сердце.       Обычным людям было бы неловко проснуться в одиночестве в незнаком доме, но Луи отчаянно пытается сохранить свои чувства и суждения нейтральными, дабы не испортить себе настроение, а потому проходит через утреннюю рутину почти машинально – без каких-либо мыслей в голове, позволяя мозгу войти в состояние какого-то странного бдения, отгородившись от мира подобием ширмы, сотканной из белого шума. Из-за этого она дважды чистит зубы, так как после первого раза мокрая щётка, ещё сохранившая мятный запах, не убеждает её исполненное сомнений сознание; и ей также приходится заставлять поверить себя в то, что, выйдя из душа, она уже приняла его, и не было нужды делать это снова.       Такие фокусы встречались в последнее время чаще, чем хотелось бы, и беременность, определённо, имела к этому какое-то отношение, заставляя эмоции немного колебаться. Не так сильно, чтобы поминутно смеяться и плакать, но достаточно, чтобы чувствовать раздражение из-за чего-то совсем несущественного, вроде лёгкой забывчивости, проходящей кратковременной волной по содержимому черепной коробки. Доктор Пеппер, в ответ на сообщение в чате, написала, что это нормально, и мир не рухнет, если придётся дважды запустить стиральную машинку, по ошибке нажав не на ту кнопку. Нужно просто стараться чаще есть фрукты и не забывать про дополнительные витамины в капсулах. В конце концов, лучше в принципе забыть ключи от машины, чем на полпути выбросить из головы пункт назначения. Но, по общему признанию, беременность – отстой, и тянущие боли внизу живота были прямым тому подтверждением, что бы милое приложение для смартфона там ни говорило.       Джордан располагала к себе своими позитивом и трепетным отношением к делу, но Луи не была готова в полной мере разделить её энтузиазм, каким бы страстным и заразительным он ни был, ведь всё, что ей приходилось испытывать до этого момента, было больше странным, чем приятным: щекочущие ощущения в ногах, словно бы до них постоянно кто-то дотрагивался фантомной рукой, отзывчивость поясницы, пощипывающей при наклоне, и дурацкая изжога, – всё это не могло вызвать даже смутную радость, не говоря уже о волшебном благоговении. Тот, кто писал книги для беременных, обладал хорошим воображением и нескладным чувством юмора, но уж точно никогда сам не был в интересном положении, считая написание посредственной, полуправдивой литературы гораздо лучшей долей.       Но Луи не была склонна спорить с кем-то – ей не сдались лишние поводы для переживаний и раздражения. Ни сейчас, ни когда-либо, в принципе. К тому же спорить с хозяйкой, радушно принявшей её в своём доме, – по меньшей мере, неуважительно и глупо. Не хотелось разводить драму на пустом месте, поэтому покивать головой, как гавайский болванчик, приклеенный к парпризу автомобиля, во время движения, было наилучшим выбором, сколь сильно нутро ни желало бы подпакостить, выдав пару кислых, подобно спелым лимонам, замечаний. Язык мог быть как величайшим союзником, так и худшим из врагов, поэтому навык держать рот на замке и открывать его только тогда, когда это было нужно, являлся весьма полезным умением.       Поэтому на снисходительное пожелание доброго утра, сказанное Джулией, купающей вторую упаковку брюссельской капусты в чашке с солёной водой, с оглядкой на часы, Луи лишь неловко улыбается, не позволяя уголкам своего рта растянуться слишком сильно.       Просторная кухня встретила её терракотовыми фасадами, фактурными столешницами и грохотом медной посуды, которой был заставлен каждый доступный уголок. Запах печёной тыквы заполнил нос, а кипящая на плите карамель, замешанная с большой горстью хороших орехов, заставила запотевшее от жара стекло окна покрыться капельками конденсата, на перегонки стекающими вниз, на подоконник. На расстеленных резиновых ковриках наблюдались остатки муки, очерчивающие отпечатки детских пальчиков, а огромная куча разделочных досок и металлических мисок громоздилась в широкой раковине, полностью скрывая за собой существование кухонного крана и возводя на вершину своего немытого пьедестала смоченную в пенной воде целлюлозную губку. Дверцу двустворчатого холодильника, судя по небольшой щёлке, кто-то напрочь забыл закрыть. — «… в молодые годы крепкий сон, мне кажется, – единственный закон», — лепечет Луи с добродушным прищуром первое, что приходит ей в голову в ответ на безобидно прицепленное к ней прозвище «Спящая Красавица», банально снятое с потолка, и боком пробирается к кухонному острову, пребывая в надежде занять свободный стульчик, который ещё не постигла участь стать подставкой под очередную партию посуды. Долго стоять на желейных ногах не было никакого желания – после душа лимит времени был исчерпан. — «Иное дело старость и заботы: у них свои с бессонницею счёты», — вторит ей Дуфус, вовремя прошедший через кухонную арку с большой миской вымытого красного картофеля, бросив на свою тётку насмешливый взгляд из-под оправы немного запотевших очков, чем вызвал у неё притворное возмущение, растворившееся в лёгком хихиканье Джордан, ставящей противень с чесночными булочками в разогретую духовку и принимающейся за работу с зелёной фасолью для её фирменной запеканки, которую ели даже самые маленькие привереды, не доверяющие ничему, кроме разогретых в микроволновке нагетсов в форме динозавров.       Дуфус успевает чмокнуть своего ангела в щёку, сухо и немного смазано, но едва ли он собирается изъявить желание поинтересоваться её сном, как получает новую большую миску с овощами – бататами, на этот раз, – бессовестно втиснутую Джордан между ним и любовью всей его жизни. — Не забудь почистить, — почти невинно припевает она. — Будем делать путин с зефиром.       И Луи кажется, что Дуфус физически чувствует досаду, покорно беря ношу в свои руки, словно бы принимая тяжесть каждого совершенного им греха. Он так не любил, когда его прерывали, ведь сам со значительно большим уважением относился к чувствам других людей, и единственное, что спасало Джордан от странного сверлящего взгляда или вульгарного огрызания, – это её почётный статус родной бабушки и природное положение женщины, которое делало практически любую особу неприкасаемой в его глазах. Терпение и чувство юмора – его сильные стороны, но порой мелочи слишком сильно ему досаждали. Благо, лекарства, безукоризненно принимаемые им с упорством воина, оказывали на его сознание, среди прочего, благоприятный успокаивающий эффект, разваливая его душу до состояния разварившихся макарон.       Луи дотрагивается до его бедра своим мизинцем, заигрывая с ним почти по-детски, и скользит подушечкой пальца по ткани свободных штанов, вызывая глухой скользящий звук, едва ли слышимый на самом деле. Этим нежным жестом она словно бы напомнила ему, что, в любой другой момент, у них будет всё время в мире, чтобы светски беседовать около кухонного острова и дурачиться в укромных уголках, будучи наедине. И его настроение сразу поднимается, подобно воздушному шару, в чей купол поддали немного горячего воздуха. Лицо его, ощетинившееся мгновение назад, расслабляется, освещаясь каким-то религиозным светом, а в глазах появляется какая-то мутная дымка, сквозь очки чем-то напоминающая переливы северного сияния, что затмевало самый яркие звёзды в исключительно морозный день. Он сжимает миску с бататами гораздо крепче, чем это необходимо, и, окрылённый собственными чувствами и лишь ему понятными мыслями, уходит в направлении коридора с такой явной лёгкостью в походке, будто ему в ноги вставили пару хороших пружинок. — Как собачка, ей-богу, — заключает Джулия, слив воду из миски с капустой с таким сардоническим видом, словно бы, как никогда раньше, внезапно прочувствовала своё полное и неоспоримое превосходство, дарованное ей фактом рождения адекватной женщиной, ни разу в жизни не потерявшей от кого-то голову.       Луи лишь неоднозначно пожимает плечами, не соглашаясь с замечанием, но и не отрицая сказанного в полной мере, чем заслуживает в глазах Джулии репутацию довольно умной особы и сохраняет нейтралитет по отношению к чему бы то ни было. — Они все, как собачки, — добродушно причитает Джордан, обильно сдабривая фасоль маслом и солью. — Как вспомню, как Боб смотрел на меня с задней парты в математическом классе, так вздрогну. Его лицо было хуже, чем печальная морда у того больного лабрадора, который постоянно просил косточку возле мясного рынка, – того, что потом приютил наш сосед, Брайан. Столько лет прошло, а ваш отец до сих пор ходит за мной так, будто у меня в кармане ветчина. Будь у него хвост, он бы точно без конца им вилял. — Но между тобой и индейкой он, всё-таки, выбрал индейку, — заметила Джулия, за что получила непрошенный материнский взгляд исподлобья, который, благополучно, проигнорировала. — А Дуффи-то совсем пропал – даже хорошими блинчиками с сиропом не вернём.       И, глядя на хитрый прищур этой смелой развязной женщины, что с самого утра накрасила губы чувственной алой помадой, явно не соответствующей по цвету её годам, Луи, даже со всей своей проницательностью, не была уверена, чем именно являлся последний комментарий: комплиментом, сделанным по добрым соображениям, или же завуалированным укором в её сторону. Но сквозящее желание двух взрослых женщин втянуть её, неокрепшего лососёвого малька на нересте женского мира, в простой разговор было вполне очевидно, как бы странно они ни пытались это сделать. И Луи, к счастью, обладала достаточным чувством такта, чтобы принять их радушное предложение. Долгое молчание с её стороны, в любом случае, было бы крайне неловким. — Я лучше блинчиков, — подчёркивает она, кладя подбородок на сложенные подставкой кисти, и отчаянно делает вид, что не вляпалась локтем в лужицу салатной заправки, разлитой по столешнице. — Но хуже сиропа.       Лёгкие улыбки, расплывшиеся на лицах собеседниц, подобно масленым плёнкам на поверхности воды, дали понять, что почва нащупана верно. — Не переживай, дорогая, — успокаивает Джордан, смахивая слезинку из уголка левого глаза после того, как случайно вдохнула перец. — Все мы хуже сиропа. — И жаркого из телятины, — добавляет Джулия, сетуя на мужа, который по сей день предпочитал еду, приготовленную его матерью, нежели кулинарные шедевры жены, рецептура которых была так старательно выверена ею ради него и его заросшего плющом сердца. — Иногда мне кажется, что, если у нас случится пожар, то Том кинется спасать полуфабрикаты из морозилки и тот дурацкий рододендрон. — Это был подарок его родителей на вашу годовщину. — Поэтому и дурацкий. Они знали, что у меня на него аллергия, — с неприязнью отстреливается Джулия, пытаясь как можно быстрее выкинуть из головы мысли о свекрови и свёкре, но тень возмущения ещё какое-то время сохраняется под её голубыми глазами, выделенными водостойкой тушью на бледном лице. — Ты не представляешь, как тебе повезло, Луи; Джошу и Хайди ты явно нравишься. Какая удача.       И Луи лишь согласно кивает, лучше, чем кто-либо, зная, что чужая благосклонность, будь она следствием простой вежливости или банального уважения ко всем людям в целом и к выбору своего ребёнка, в частности, не валяется на дороге. Человеку гораздо проще подмечать недостатки, нежели давать призрачный шанс каким-то плюсам, даже в том случае, если бы второе существенно облегчило ему жизнь. Родители Дуфуса относились к ней с непревзойдённым христианским терпением с самого знакомства и ни разу не дали понять, что её присутствие рядом с их мальчиком нежелательно или не одобрено ими. Они даже пригласили её в ту поездку в Монте-Карло два года назад, и Луи до сих пор жалела, что отказалась тогда, думая, что отправиться с собственной семьёй в Эфиопию будет более правильным решением. Что ж, ядовитые испарения пустыни Данакиль и схлопоченный солнечный удар быстро привели её в чувство; особенно в тот момент, когда единственная помощь, которую она получила, представляла из себя просроченный пакет со льдом, завалявшийся где-то в недрах полупустой самолётной аптечки. На контрасте с криками Хайди, грозившейся засудить владельца загородного клуба, и попытками Джошуа объяснить врачу вызванной им скорой, что именно от него хотят, в то время, когда она, Луи, неуклюже разодрала себе ногу на теннисном корте, проявление столь скупой заботы выглядело, как самое натуральное безразличие. Если не попустительство вовсе. И, быть может, это просто неудачное совпадение, но, глядя на остатки уязвлённого эго Джулии, с какой-то замкнутостью ворчавшей себе под нос не о самых лестных вещах, Луи ловила себя на мысли, что вполне понимала её чувства, какими бы детскими они ни были. В конце концов, ей знакомо, каково это – быть острой костью в чьём-то нежном горле. Однако, она была рада, что в день, когда каждый должен быть благодарен за всё, что у него есть, тема презрения не получила развития, не пойдя дальше поверхностной констатации фактов.       Но они продолжают беседовать, и ни у кого на душе больше нет чувства скованности.       Несмотря на многообразие поднимаемых тем, их разговор, в сущности, остаётся пустячным, пусть иногда и затрагивает что-то грязное, вроде кратковременного политического дискуса или детских конкурсов красоты, допускающих проведение эпиляции маленьким девочкам. И Луи должна признать, что скучала по пустой болтовне, не несущей в себе какой-либо эмоциональной или информационной ценности. Праздные разговоры, отличавшиеся отсутствием каких-либо странных замечаний в её сторону и обсуждений новой, безудержно весёлой поездки, от которой можно откреститься только очередным скандалом, были приятной переменой в череде последних лет. И даже, если ей было не особо интересно обсуждать новый выпуск «Ночного шоу с Джимми Фэллоном» или принимать сторону в местном протесте, всё равно было что-то замечательное в том факте, что ей не хотелось прикрыть уши руками в попытке избежать общения.       Дуфус прерывает их светский литературный салон лишь ещё один раз, возвращая миску с неровно очищенными бататами, и не задерживается дольше положенного, получив просьбу составить компанию остальным мужчинам, развлекающимся стрельбой по мишеням на заднем дворе, где, судя по доносившимся весёлым детским крикам, было устроено соревнование. И даже, если противопоставление игрушечных стрел и бутафорского лука настоящему пистолету – это не совсем честно, доля азарта кружила голову. Дуфус не был особым фанатом тиров на ярмарке или, в принципе, ярым сторонником ношения оружия, но стрельба по пустым пивным банкам из любимого дедушкиного «кольта» была не только одним из самых счастливых детских воспоминаний, но и просто святым делом.       И так, забрав из холодильника палет с серебряными банками, он оставляет женскую половину семьи в спокойствии и изоляции продолжать готовить и обсуждать вещи, находящиеся за гранью его мужского понимания, не забыв пристальным взглядом убедиться, что ангел, перебирающая зефир своей пухлой ручкой, чувствует себя в своей тарелке.       Оглядываясь на занятые овощами миски, на противни, ломившиеся от выпечки и слоёной заливки, и на ещё невскрытые упаковки продуктов, которым только предстояло пойти в дело, Луи понимала, что, благодаря своему долгому сну, пропустила большую часть подготовительных работ. Будь она дома, ей даже в голову не пришло бы сожалеть об этом: от ленивца, вроде неё, всё равно не ждали помощи, а еда, приготовленная ею, слишком часто подвергалась критики и отправлялась в полёт, становясь снарядом в смертельной битве, да и миссис Клювдия постоянно выдворяла её с кухни, вырезая себе уютный уголок для одиночного бдения. В таких условиях было глупо плакать из-за того, что ей не дали испечь никому не нужный кукурузный хлеб. Но, находясь на чужой территории, найти стороннее занятие на несколько часов было достаточно проблематично, а готовка могла служить отличным отвлечением; почти, как вязание – чрезвычайно медитативное занятие. К тому же, предложить помощь хозяйке дома – обязательный акт вежливости.       Ей велят нарезать батат брусочками и подготовить для него набор приправ, а также просят поставить макаронную запеканку, используя тот керамический противень с узором в виде мультяшных зайчиков, который так нравится младшим членам семьи, и Луи с радостью делает это, занимая свой блуждающий ум и свободные руки. Она добавляет столько сыра, что хватило бы на целую Луну, и, впервые в жизни, не получает подзатыльник за расточительство; наоборот, за спиной она слышит лишь одобряющее: «Чем больше – тем вкуснее», и просьбу добавить ещё немного пармезана для вкуса. Никто не останавливает её, когда она высыпает всю пачку зефира на нарезанный батат, помышляя о будущей поджаристой сладкой корочке, и ни одна живая душа не говорит ей ни слова, стоит ей увлечься и добавить лишнюю ложку устричного соуса к салату. Ей позволяют творить, выделив уголок на этой терракотовой кухне, и она с большим рвением воплощает в жизнь свои вкусовые фантазии, стараясь не забывать, что Дуфус не любит слишком пряный клюквенный соус.       В какой-то момент их идиллию небольшого кухонного мирка нарушают дети: девочки, Шарлотта и Вивьен, проносятся мимо столешницы с радостным смехом и просятся помочь с таким забавным энтузиазмом, что отказать им не представляется возможным. Им доверяют растереть фенхель в белой ступе и подавить крохотными ручками мелкие клубни остывшего картофеля, а также ободрать как можно больше душистых листьев с пучка спелой петрушки, после чего они сразу уносятся в неизвестном направлении, удовлетворённые, но почти не уставшие от праведных трудов. И, если после них несчастный картофель нужно передавить заново, задав ему необходимую высоту, об этом никто не заикается, ведь ни один ребёнок на свете не обязан делать что-то идеально – его простое участие куда более ценно.       Они готовили, как в последний раз: кажется, использовали содержимое каждого шкафчика и опустошили всё в холодильнике вплоть до последней луковицы, затерявшейся в недрах овощного ящика ещё сто лет назад, но не успевшей испортиться, пойдя гнилостными пятнами по своей золотой шкурке. Количество блюд множилось пропорционально увеличению бедного населения Индии, и места в теплой нише под духовым шкафом постепенно переставало хватать, хотя была готова, дай Бог, только половина от заранее оговоренного меню. Смесь пряных ароматов наполняла воздух, и казалось, что даже цветные рыбки в большом аквариуме пытались прибиться поближе к поверхности воды, чтобы лучше различить весь божественный букет запахов, витающий в комнатах. И только у злого ската, по-прежнему зарывшегося в искусственный песок всем телом, кроме нахмуренных глазок, не текли слюнки.       Луи никогда не видела столько готовой еды, собранной в одном месте. Шведский стол в небольших отелях, в которых ей изредка удавалась останавливаться, был, в сравнении с местным изобилием, гораздо скромнее. Наверное, фуршеты в пятизвёздочных гостиницах могли бы дать фору этому съестному собранию, но Луи понятия не имела, что именно и каким образом там подавали. Ведь почтенный дядюшка скорее съел бы своё пальто, чем отдал бы хоть пенни за приличный номер в хорошем месте, где завтраки включали в стоимость. Его не волновал рейтинг на независимых платформах, и он не желал доплачивать за пропитанные лавандовым маслом полотенца, а ванну с пеной он мог принять и дома. Скаутские палатки, купленные в далекие восьмидесятые, и консервные банки с бобами были всем, что он предлагал. Стоило забыть о спа-комплексе и согласиться на эти условия. В противном случае, можно было лечь голодной на голую землю и любоваться звёздным небом, сокрытым низкими облаками. Выбор был всегда и у каждого.       Здесь было всё, о чём можно было мечтать: два вида пюре с травами и печёным чесноком, одно из которых по консистенции больше напоминало фондю, остывающий в холодильнике пряный тыквенный пирог с карамельной корочкой, украшенный лепестками миндаля и звёздочками бадьяна, несколько овощных запеканок, сдобренных сыром, запечённые под «чеддером» макароны, корзинка чесночных булочек, румяных и ароматных, томящихся под чистым вафельным полотенцем, свежий салат со сладкой грушей, что буквально разваливалась от одного касания вилкой, печёная морковь со сливочной заправкой и даже слоёное печенье с лимонным кремом в форме правильных треугольников. И это только то, что уже ждало своего часа под слоем фольги. Маринованная спаржа готовилась искупаться во фритюре, кукурузный хлеб доходил на антипригарной сковородке под крышкой, а две партии грибных корзиночек с беконом вот-вот должны будут уехать в духовку.       Глядя на всё это изобилие, по-хулигански дразнящее сногсшибательными запахами из-под приоткрытых крышек, Луи не могла дождаться того славного момента, когда от всего этого можно было бы с чистой совестью отхватить по большому и вкусному куску. Если бы добрые люди, подобно Дейзи, держащей шагомер на пульсе, не разрешали кусочничать, то, будучи не в силах снести муки чревоугодного вожделения, пришлось бы повеситься, испустив дух во славу гастрономического удовольствия. В холодильнике даже охлаждался вишнёвый «Пэп». Луи точно видела заветные банки, когда брала сливки. Этот день не мог быть прекраснее, и милое приложение, так преданно заботящееся о её здоровье, могло подождать со своими советами. По крайней мере, до следующей недели.       Согласно заветам классической поваренной книги, здесь было всё, кроме самого главного – большой фаршированной индейки, запечёной до золотистой корочки в духовом шкафу.       В семье Нери сложилось так, что праздничной птицей занимались исключительно мужские руки. Какой-то секретный семейный рецепт передавался из поколения в поколение, переходя от отца к сыну вот уже более ста пятидесяти лет, и по сей день оставался тайной для знакомых и друзей. Судя по нагнетаемой атмосфере секретности, Луи была готова поверить либо в то, что её разыгрывали, рассказывая утрированную семейную байку, либо в то, что в стенах трёхэтажного особняка и правда можно было найти небольшую замурованную шкатулку, содержащую в себе писчую бумагу с перечнем ингредиентов и подробным способом приготовления. Но сути это не меняло: чтобы, хотя бы, увидеть прекрасное блюдо, надо было ждать непосредственной посадки за стол.       Впрочем, после упоминания того факта, что Боб был любителем поесть исключительно свежее мясо, что было живым ещё пару часов назад, любопытство Луи немного поугасло. Чучело головы оленя, повешенное в холле, и рядок немного пожелтевших фотографий, демонстрирующих охотничью славу главы семьи, недвусмысленно намекали, что хозяин дома ни за какие деньги не купил бы замороженную тушку в «Пабликс». Нет, нет, мистер Нери посетил нормальную ферму и выбрал только то, что ещё дышало и мерно клевало зерно, со статным видом надувая грудь и подергивая гордой головой. И, как бы ни было это закономерно и естественно, Луи не хотела думать, каким именно образом были прекращены земные страдания большой птицы в сарае на заднем дворе. Не после рассказа Джордан о том, что её муж однажды забыл проложить кузов пикапа непромокаемым тентом, из-за чего ей пришлось в две руки оттирать засохшую кабанью кровь с хромированной поверхности жуткой уксусной смесью. Глядя на увесистый тесак, вогнанный в деревянную разделочную доску с такой же лёгкостью, как горячая ложка в ведёрко с мороженым, Луи надеялась, что несчастная птица на вкус была бы именно такой, как о ней говорили – невероятной.       Хотя Тереза пару раз проведывала их небольшую кухонную компанию, увязшую в продуктах, как стая пеликанов в мазутном озере, и даже помогла сделать цитрусовую заправку, она быстро открестилась от работы по кухне, взяв на себя обязательство отвезти коробки со старой одеждой в местную церковь в качестве ежегодного пожертвования, а также занести щедро выписанный чек в продуктовый банк. Хайди же посещала кухню лишь из соображений долить вина в свой опустевший бокал и большую часть дня провела на телефоне, общаясь с отцом и сестрой со сдержанным энтузиазмом маленькой девочки, которую заставили рассказывать взрослым о её успехах. Впрочем, любой знакомый с ней человек прекрасно знал, что её кулинарные способности оставляли желать лучшего, и помощи от неё, как таковой, в принципе и не было бы, и никто не рисковал лишний раз попросить её открыть хотя бы банки с томатами, не желая узнавать о том, умела ли она вообще пользоваться открывашкой. Поэтому, в основном, они так и продолжили хлопотать по хозяйству втроём.       Время пролетело неожиданно быстро, и, когда в духовке доходила последняя партия сырных маффинов с перцовой начинкой, Джулия послала слоняющихся без дела Алана и Мэппла накрывать на стол в столовой, умоляя их не перепутать бежевый расписной сервиз с сервизом миндальным, который бы совершенно не подошёл к клетчатой кремовой скатерти, что она выгладила накануне. И да поможет им Бог, если они ошибутся. Дюку, так не кстати попавшему под руку, поручили расставить свечи, накрыв их стеклянными колбами для безопасности, и заняться сервировочными салфетками, а юной Шарлотте выпала честь застелить дополнительный столик бордовой скатертью и заполнить пустое пространство между блюдами как можно большим количеством муляжных тыкв для полноты картины.       Готовые кулинарные шедевры начали перекочёвывать с кухни в столовую, оставляя за собой шлейф изысканного аромата, цепляющего за нос даже самых искушённых гурманов. И лишь ставя последний контейнер с пряной спаржей на его законное место на подставочном столике, Луи обращает внимание на знакомую плотную ткань, покорно служащую праздничной скатертью.       Узор небрежно вышитых золотистыми нитями тыкв на бордовом фоне заставляет боль от укола швейной иголкой вновь отозваться в кончиках неуклюжих пальцев, напоминания череду долгих тихих вечеров, проведённых на кровати со швейным набором на коленях в тёплом свете одиноко горящей лампы в той комнате, где входная дверь была подпёрта тяжёлым комодом. Глухой, наполненный шипением и непроизвольными хрипами, голос дяди Дональда, недовольно ворчащего из коридора и злостно стучащегося рукой в дверной косяк для большего отзвука, на секунду всплывает в памяти. Кто-то из братьев вторит ему; три надоедливые крысы с уродливыми бантиками на голове гоняют пыль в заколоченной вентиляционной шахте и скребутся в закрытое окно, балансируя на скользком карнизе; щёлканье трости строго мухомора эхом отдаётся от гниющих деревянных стен, а шакальные визги паршивой одноногой овцы, нервно беснующейся снаружи, выворачивают душу и вызывают неприятное бурление в желудке, оставляя горький привкус на влажном языке – не спасает даже сладкий клубничный леденец, рассасываемый в спокойном режиме, от приторности которого сводит зубы.       «Почему ты опять не была в школе? Это третий раз за две недели! Открой сейчас же! Мне надоело это!»       «Куда делись деньги из моего кошелька, юная леди?! Чёртова хапунья, я знаю, что это была ты! Забудь о подарках на Рождество. И на День Рождения тоже ничего не жди! Только попробуй что-то ещё у меня попросить. Я приплюсую это к твоему долгу за дополнительный билет! Только посмей ещё раз так сделать!»       «Ты опять злишь маму! Вылезай оттуда, пока твоя жопа ещё проходит через дверь!»       «Всё равно ничего не делаешь, а мне нужна пятёрка за этот проект. Встань и помоги мне. Слышишь? Это будут учитывать при поступлении в колледж!»       «Я твоя мать! Ты будешь слушать меня, хочешь ты того или нет! Ты едешь с нами, и точка. Чтобы была собрана к пяти, иначе я выломаю эту дверь!»       «Брось, будет весело! Нам как раз не хватает ещё одного человека. Говорят, они даже разрешают дотрагиваться до его останков!»       «Ну же, это ненадолго – мы успеем к утру, если ты не будешь тормозить!»       «Тебе даже не обязательно участвовать! Просто подержишь наши вещи, чтобы их не украли, раз не хочешь идти. На улице ещё не так холодно! И там есть уличное освещение!»       «Милая, ну нельзя же весь день просидеть взаперти. Это нездорово. Свежий воздух так полезен. А у тебя и так сухая кожа! Давай прогуляемся до парка – тебе полезно двигаться!»       В их словах не было никакого смысла, как и не было желания их слушать. Существовало лишь крохотное игольное ушко, которое всё никак не хотело принимать в свои оковы слишком толстую нить. Глаза щипало от напряжения, а в пальцах неприятно зудело из-за слабой развитости мелкой моторики. Обшарпанные стены преданно поглощали звуки снаружи, но противный стук чужого кулака всё раздавался и раздавался, заставляя пыльную люстру на потолке подрагивать от каждого глухого удара по стёсанной древесине, и никак не желал стихнуть. Ритмичный гул чужого голоса плавал на периферии сознания, но всепоглощающая пустота в голове не давала ему дойти до мозга, перекрывая любой доступ к мыслям ватой. Ресницы подрагивали, и за виском начало разливаться болезненное пятно мигрени. Игольное ушко сжалось, а нить стала толще и раз за разом не пролазило в него, сколь обильно ни было бы количество слюны на её кончике. Стук продолжался, и зрение размылось – пара крупных солёных капель пощекотала горячие щёки, упав, точно якорь, на так и не вышитую тыкву. Не сумев прорвать блокаду до предела сомкнутых зубов, горький всхлип так и остался в глотке.       Мгновение, и странное наваждение прошло.       Перед глазами не было ни тонкой иголки с мелким ушком, ни мотка золотых ниток, а неровный узор вышитых тыкв был давно закончен. В руках, совсем не дрожащих, покоился простой пластиковый контейнер со сбрызнутой лимонным соком спаржей, а вокруг была просторная столовая, украшенная оранжевыми флажками и монотонными гирляндами. По светлым стенам не ползли глубокие трещины, и пыль клочьями не сыпалась с потолка, забивая и без того плохо дышащий нос. Никто злостно не стучался в запертые двери и остервенело не скрёбся в закрытое грязное окно, навеки сокрытое плотными шторами, но кто-то беспокойно оттягивал подол многострадальной зелёной толстовки, требуя внимания к своей низкорослой персоне.       Луи требуется пара секунд, чтобы признать в нарушителе личного пространство девочку Шарлотту – Чарли, как называли её все, кроме матери, – и ещё пара, чтобы, покачав головой в попытке избавиться от тени неприятных мыслей, понять, что она хочет, упорно открывая рот, но не издавая ни звука для её, Луи, уплывшего сознания. — Для неё нет места, — говорит малышка, когда Дак удаётся разобрать её речь немой рыбки.       Девочка протягивает ей матовый муляж небольшой тыквы, помещающийся у неё на расслабленной ладони, и смотрит на неё с таким отчаянием, будто бы держит вовсе не кусок пенопласта, а самое настоящее яблоко раздора, грозящее посеять хаус в любую минуту. Быть может, именно так смотрят дети, чьи матери сильно склонны к излишнему перфекционизму и ругают за всякие нелепые мелочи, вроде недопитого сока или крошек на столе.       Луи тяжело вздыхает, позволяя воздуху ненадолго задержаться в лёгких, и забирает муляж из детской ручки, а затем, примостив контейнер на край подставочного стола, водружает искусственный овощ прямо на крышку, даже не пытаясь искать ему другое место. Шарлотта смотрит на этот почти философский акт полёта изобретательности с детской отстранённостью и пожимает плечами, считая, что взрослым виднее, ведь именно так ей говорят изо дня в день. Секундой позже она, как ни в чём не бывало, бежит к матери по коридору, спеша сообщить ей, что она, несмотря на все сложности, справилась с поставленной перед ней ответственной задачей и точно готова приступить к следующей.       Луи смотрит ей вслед и понимает, что после всех головокружительных ароматов и влажного жара, стоявшего на кухне всё то время, что она провела, склонившись над мисками и противнями, ей жизненно необходим свежий воздух.       Она накидывает на усталые плечи свою тёплую куртку и интуитивно бредёт в сторону задней двери, совершенно не видя смысла куковать на подъездной аллее около главного входа, как какая-то бродяжка. На открытой веранде, увитой сухим плющом бордово-фиолетового цвета, куда она попадает, пахнет мокрой древесиной и пробирающей до костей промозглостью позднеосеннего дня. Под подошвами ботинок хрустят плетённые коврики, и ряд золотых флажков треплется на лёгком ветру, свисая с забитого опавшими листьями горизонтального водостока. Резная скамья с выжженным узором, подвешенная за латунные цепи к потолку, поступательно покачивается, периодически издавая еле слышимый глухой скрип. Редкий лист плюща, окончив свой долгий путь, стремится на землю.       Луи подходит к деревянным перилам и опирается на них с такой поспешностью, что боль от веса тела отдаётся в её локтях, принявших на себя удар даже сквозь мягкую ткань любимой толстовки. Она прячет голову в шею, избегая продувания, заводит левую ногу за правую, цепляя её за лодыжку, и устремляет свой взгляд на ровно подстриженную лужайку, не цепляясь на чём-то конкретном, но наслаждаясь отсутствием дождя. В Дакбурге в это время года каждый день льёт, как из ведра; здесь же стоял влажный воздух, но ни капли не упало с прошлого понедельника. Однако низкое небо продолжало быть обманчиво серым, а грозовое облако всё-таки недвусмысленно гуляло по небосводу, то закрывая бледный диск проступающего солнца, то вновь являя его миру.       Поражённые мишени, дырявые, как старое решето, сто лет назад забытое в амбаре, висели вдоль выкрашенного забора, подобно рыцарским щитам в музее, и хвастались каждым ровным пулевым отверстием с такой неумолимой гордостью, будто демонстрировали шрамы после кровопролитной Гражданской войны. Игрушечные стрелы торчали из них, напоминая иголки, воткнутые в тканевую подушечку, и каждая доска в заборе, судя по сколам, в какой-то момент уподобилась дикобразу, вобрав в себя все косые снаряды. Величественные канадские клёны, удостоившиеся длинных хвалебных од от хозяйки дома, действительно выглядели прекрасно и во всей своей тяжеловесной славе горели красным пламенем, как промасленные факела в глубоких разрабатываемых шахтах. Их стволы были столь темны, что напоминали сгоревшее древко в лесном пожаре, покрытое глазурью из горького тёмного шоколада, а ветви столь могучи, что за них можно было без последствий подвесить наковальню. И, быть может, ни одно такое дерево не считалось чудом природы, и не нужно было плыть на край света, чтобы увидеть их, но представленное зрелище, и правда, было довольно завораживающим.       Стрельбище было пустым – все разошлись, – и лишь пара куч собранных листьев да Дуфус, держащий свою маленькую кузину на плечах, вносили разнообразие на однотипно потускневший зелёный простор.       Малютка Вивьен – это маленькое четырёхлетнее чудо с рыжими косичками, убранными под ярко-жёлтую вязанную шапочку, – тянула свои малюсенькие ручки к небу, пытаясь ухватиться за веревочку случайно выпущенного ею воздушного шарика в виде глянцевой индейки, который ей привезла Тереза, и почти с болезненным отчаянием гримасничала, являя миру свою улыбку из кривоватых молочных зубов – девочке повезло, что её отец стоматолог, в будущем она оценит этот факт по достоинству. Но сейчас, в этот момент искренней детской веры, её заботила только возможность ухватиться пальчиками за заветную веревочку. Ветвистая крона канадского клёна дала ей достаточно времени на смелые попытки, покорно задержав в своей плотной листве желавший подло ускользнуть шарик.       Наверное, было куда проще принести лестницу из сарая или умыкнуть стул из столовой и попросить взрослого встать на него, но дети не были склонны искать лёгкий путь, познавая мир во всём его трудном многообразии.       И глядя на то, с каким вселенским терпением и прозаичным смирением Дуфус продолжал исполнять роль подбадривающего столба, не видящего особого смысла в происходящем, но доверяющего детскому пониманию правильного, Луи вдруг остро осознала, что, когда-нибудь, их собственный ребёнок будет точно так же пытаться решать свои детские проблемы, разведённые на ровном месте, абсолютно пустые и непонятные для взрослых. И эта мысль странной плёнкой оседает на её сердце, заставляя качать головой и грозно напоминая о том, что маленький квартиросъемщик утробы однажды станет гораздо больше спелого авокадо. И понимание того, что этот день гораздо ближе, чем хотелось бы, обрушивается камнепадом со скалы, заставляя кислый привкус вновь расплыться по задней стенке горла. Луи винит во всех странных ощущениях голод и утешает себя мыслью, что, по крайней мере, у малыша будет хотя бы один родитель, способный взаимодействовать с ним, а также со всей строгостью напоминает себе не думать о вещах, которые вызывают у неё тревогу. В конце концов, ей нельзя волноваться.       Вивьен хватает верёвочку несчастного шарика с двенадцатой или шестнадцатой попытки, и зажимает хвостик с такой силой, что её маленькая ручка бледнеет от напряжения, когда она, переполненная безграничным счастьем, наконец получает то, что так хотела. Она ликует, визжит, как кошка, которой наступили на хвост, и смеётся так звонко, что уши закладывает. Дуфус хвалит её с таким притворным гордым видом, будто бы она совершила какой-то подвиг, подвинув Геракла с пьедестала, и игриво вздёргивает плечами, позволяя кузине задорно подпрыгнуть и чуть крепче ухватиться за его голову. Он не смеялся вместе с ней, но сдержанно улыбался, позволяя малышке думать, что её огромная радость была разделена близкими. И если это не был пример демонстрации истинной дипломатии, то Луи была готова обриться налысо.       Дуфус, присев, позволяет Вивьен спуститься с себя, и она скатывается с него, как снежный ком с горы, задирая свою шерстяную юбочку, а затем, с благодарным блеском и чувством искренней привязанности, обнимает его за ногу, выражая ему своё молчаливое «спасибо». Он треплет её волосы и отпускает с миром, напоминая, что праздничное застолье вот-вот начнётся. И она слушается его, как кроткий конь пришпорившего его седока, убегая в сторону дома так быстро, как смог бы только гепард. Шарик, по-прежнему удерживаемый ею с излишней силой, едва поспевает за ней, преодолевая сопротивление воздуха. Кроха проносится мимо, и Луи даже не успевает опомниться, а дверь позади неё уже хлопает, оставляя после себя лишь эхо маленьких шагов.       Энергии детей можно было лишь позавидовать. Однако Луи не помнит, чтобы у неё у самой хоть когда-то хватало сил на что-то большее, чем поход до автобусной остановки и обратно. — Ты привёз скатерть? — со странным недоверием уточняет Дак, когда Дуфус тихо подкрадывается к ней в лобовую, пользуясь временным отсутствием её разума. И она поверить не может, что этот человек протащил кусок ткани – очень деревенский гобелен, как выразилась Дейзи, – через всю страну только ради того, чтобы он устилал подставочный стол в чужом доме на праздник. — Она красивая, — отвечает Дуфус так, будто бы не понимает вопроса, и с таким сквозящим нажимом в голосе, который весьма вкрадчиво даёт понять, что возражения не принимаются. Таким тоном говорят о трепетных семейных реликвиях, безобразных и давно устаревших, но по-прежнему передающихся из поколения в поколение, как символ традиции, которую нельзя нарушать.       И Луи, переполняемая странными чувствами, не хотела с ним спорить, ощущая покалывание в беспокойных пальцах. — Ты – замечательный, знаешь это? — риторически спрашивает она, закусывая губы. И, на секунду, её глаза становятся чуть влажными, чтобы в следующее мгновение иссохнуть под усилием воли и тяжести привычек, подобно миражу в пустыне, испарившемуся перед уставшим путником.       Странные, полные злобы и расстройства, голоса полностью стихают за обшарпанной стеной. Косая тыква на бордовом фоне дошивается сама собой. Кончики пальцев больше не тронуты остриём иголки. — Не замечательнее тебя, — говорит он, с нежностью клюя её в вспухшие губы, и Луи никогда ничего не желала так сильно, как иметь возможность навсегда раствориться в этом коротком поцелуе.       Но урчание в животе возвращает её в реальность, и, увлечённая своим избранником за руку, она идёт за ним в дом, преданно следуя прямиком в выделенную им спальню, чтобы привести себя в порядок.       Она незамедлительно надевает оранжевое платье с тёплой горловиной, защищая голосовые связки, расчёсывает мягкие волосы деревянным гребнем – сувениром из Норвегии – и вставляет круглые жемчужные серьги в покрасневшие уши; немного мудрит с чёрной тушью для ресниц, чуть не заехав себе в глаз, и наносит совсем капельку прозрачного блеска на искусанные губы, придавая им плавности и сияния. Он облачается в полуофициальную розовую рубашку, выглаженную до состояния ледяной плиты, дрейфующей около Антарктики, почти до удушья затягивает белый галстук и прикрепляет любимые позолоченные запонки к хрустящим манжетам; легонько обозначает своё присутствие пшиком терпкого одеколона и оправляет чистую салфетку в кармане, не забыв закрепить наручные часы на левом запястье.       Каждый гость в трехэтажном особняке удаляется приодеться, желая соблюдать приличия и выглядеть лучше во время застолья. И когда все собираются в столовой, всё вокруг действительно начинает напоминать пёстрый праздник.       Джулия приподнимает безопасные колбы, зажигая свечи, а Джордан в последний раз выравнивает тканевые подложки под каждой тарелкой, после чего приходит время занять места. И вся небольшая толпа оккупирует стол, заполоняя пространство скрипами стульев, и вино в тёмных бутылках плещется от тряски. Боб выносит индейку на большом синем блюде – огромную, поджаристую, блестящую от намазки и окружённую горой печёных овощей – и ставит её около своего места во главе стола, зная, что именно ему предстоит нарезать её – его невероятное произведение кулинарного искусства – для всех присутствующих. Один лишь её запах заставляет рот наполниться слюной и навсегда возненавидеть вездесущие алжирские пески, погрёбшие под собой банку из-под консервов и бутылку из-под воды.       Когда Боб занимает главное место и вытирает руки о большую салфетку, которою он после кладёт себе на колени, к несчастью для Луи, ожидавшей момент трапезы неистовее, чем церковь второго пришествия Христа, наступает время молитвы и вознесения благодарности.       Они все берутся за руки, замыкая людской круг, как диоды в электроцепи, смиренно склоняют головы и глубоко дышат, пока Боб, на правах хозяина дома, который не предоставил эту честь кому-то другому, произносит религиозную речь, благословя всех тех, кто возложил пищу на их стол в этот день, кто занят на рабочем месте и кто в этот самый миг скрашивает чьё-то горе одиночества. От лица всех присутствующих он желает добра, сил и терпения тем, кто в этот час томится в нужде, и раболепно просит Бога быть милостивым, направляя его верных рабов и созданий на истинный путь. Он благодарит Всевышнего за семейное и финансовое благополучие, за хорошее здоровье и за силы продолжать делать то, что он любит, а затем выделяет минуту для того, чтобы каждый мог молча, без какой-либо спешки, выразить свою собственную благодарность. И только после этого он будет готов закончить, сказав: «Аминь», тем самым объявив о начале трапезы.       Сжимая руку Дуфуса своей вспотевшей кистью так крепко, как может сжимать только любящая девушка, и слыша стук собственного сердца, Луи теряется, не находя правильных слов, чтобы сказать своё великое «спасибо». Вещи мечутся в её сознании, а мысли путаются и вязнут в слишком стремительном потоке, и ей совершенно не удаётся понять, за что именно она благодарит Мироздание, ощущая дрожь в мягких коленках. Она кланяется в чужие ноги за еду, за кров над головой, за проявленное к ней терпение и сочувствие, за долгие ночные разговоры и соблюдаемую тишину, за поддержку, за тёплые объятия, за горячую воду в ванной и за то, что её телефон так и продолжал молчать всё это время.       Чувствуя на алых губах тот кроткий поцелуй, манивший в вечность, и ощущая вес золотого браслета на своём запястье, она возносит к небу благодарность за тот день, когда встретила его.       И за день, когда полюбила.