Абаниби

      С того самого момента, как сознание Луи, до той поры заполненное лишь телевидением и детской верой в непоколебимость дядиных авторитетов, достаточно окрепло, чтобы начать выводить сложные умозаключения, далеко не всегда приятные в своей истинной сути, семейные поездки с завидной регулярностью перестали оканчиваться для неё хорошо. В лучшем случае, они знаменовались тянущей болью в коленях и синяками в тех местах, о которых стыдно было говорить в приличном обществе; в худшем – оборачивались случайной потерей нескольких зубов. И, если самые первые, молочные, уже до основания поражённые кариесом и реагирующие на воду со льдом, как на раскалённый прут, жалеть не имело смысла, так как они всё равно когда-нибудь выпали бы, то за коренную семёрку, выбитую древней рычажной ловушкой, было до слёз обидно, учитывая, что никто не выказал особого желания раскошелиться на поход к платному дантисту, а Дьюи, по чьей вине её задело, даже не извинился, открестившись утверждениями из оперы: «Это был несчастный случай!», и был встречен поддержкой со стороны нудящей шкуры, выгораживающей своего маленького мальчика с таким усердием, что становилось тошно.       Старый хрен попытался тогда отмахнуться, сморозив что-то о том, что в его время иметь полупустой рот считалось нормальным явлением, но после капающих на его сморщенный мозг крокодильих слёз и угроз заплевать его лицо разбавленной слюной кровью, он, с ворчанием, но всё же согласился оплатить так ненавидимые им медицинские счета, крадущие его честно заработанные доллары прямо у него из кармана. И пусть стоматология на другом конце города, дешёвая и находящаяся не в самом безопасном районе, из которой Зиг-Заг так и не смог её забрать после приёма, была всем, на что крохобор был согласен, это всё ещё было хорошим предложением. Особенно, на фоне перспективы ходить с разбитой десной и обломком корня в кости до скончания дней.       Из раза в раз впариваемые обещания, сулившие веселье и богатство, оказывались не более, чем жалкой профанацией, глупой и глумливой, и после столь богатого опыта задевания острых грабель Луи не возлагала особых надежд на этот трёхдневный уик-энд – уж лучше заранее быть готовым к тому, что что-то пойдёт не так, чем потом разочаровываться и втихаря реветь под одеялом; такова уж жизнь. И Дак не хотела никого обидеть – просто вещи не всегда идут гладко, и, если бы это маленькое техасское путешествие обернулось катастрофой, Луи не желала, чтобы Дуфус извинялся перед ней, пытаясь склеить осколки её разбитых надежд. В конце концов, она привыкла иметь пессимистичный настрой относительно таких ситуаций.       Тем сильнее её удивление, когда она осознаёт, что всё не так плохо, как ей хотелось бы думать.       Эта странная внеплановая поездка к чужим родственникам на другой конец страны и правда была похожа на небольшие каникулы под конец семестра – самые обычные, такие же, как у всех людей в каждом штате. В воздухе не пахло ни вулканическим пеплом, ни изморозью вечных льдов, ни обжигающей сухостью пустынного известняка, ни солью неизведанных морей. Даже сложно представить, что ненасильственная посадка в самолёт не обернулась очередной ожесточённой борьбой за премию Дарвина. Но, каким бы прозрачным всё это ни было, Луи всё ещё ждала точного срабатывания вьетнамской ловушки, скрытой и смертоносной. Неспециально – просто в силу старой привычки, подобно вышедшему на пенсию моряку, который, даже на суше, всё ещё готовился к шторму с вымуштренной закалкой.       Праздничный ужин проходит в мерном спокойствии, и праздные разговоры, прерываемые чистым звоном столового серебра и детским гулким хихиканьем, висят в воздухе до самой ночи, покуда даже цветные рыбки в подсвеченном аквариуме не решают отправиться на боковую, получив сухой корм дождём с неба. Том, муж Джулии, рассказывает на редкость занимательные истории, случившиеся с ним на работе, и, глядя на него, на отстранённого ханурика, ничем не примечательного внешне, было трудно предугадать, что он был человеком не только высокой культуры, но и человеком с развитым чувством юмора. То, как он играл словами и как во всех красках менял голоса, можно было сравнить разве что с умениями профессионального циркового жонглёра. От его шутки, которую не могли понять дети, Луи, так некстати сделавшая глоток любимого вишнёвого напитка, пускает жидкость носом, чем вызывает приступ смеха практически у всех за столом. И, если бы не это, Дак сгорела бы со стыда, сделав что-то настолько неловкое. Но, к счастью, о её конфузе тут же забывают, и только Дуфус, не отрывающийся от методичного пережёвывания куска кукурузного хлеба, протягивает ей дополнительную салфетку, чтобы она могла быстро затереть пятна на подоле платья. И она делает это, чтобы как можно скорее вернуться в преданное общество еды на её тарелке. Ведь даже суровые зимние бури, смертельные болотные топи или очередная авиакатастрофа не помешают ей продолжить трапезу. Что уж говорить о какой-то там ущербной неловкости.       Прерванная чувством газированного жжения в носоглотке, она набрасывается на еду с новой силой, зарываясь в картофельное пюре с таким же неистовством, с каким маленький крабик барахтает ножками в неглубокой песчаной яме на райском белом берегу. Блаженство выведено на её лице самим Богом, и её сведённые в полном сосредоточении редкие брови словно бы свидетельствуют о той пламенной неге, что разливается у неё во вздымающейся груди. От её искренней веры еда, и правда, словно бы становилась на порядок вкуснее, позволяя каждой пряной и сладкой нотке раскрыться с новой стороны в попытке как можно нежнее ущипнуть язык своим многообразием. Подобно Марии-Антуанетте, столь трепетно любившей австрийский рогалик, Луи смотрела на вилку, собравшую овощи в сырной корочке, таким водянистым и ласковым взглядом, что можно было подумать, что она собиралась молиться на каждый кусочек еды, закономерно попавший к ней в рот. И улыбка её, столь мимолётная и очаровательная, натягивалась, как паруса, поймавшие попутный ветер, каждый раз, когда она норовила слизать остатки солёного масла с пухлых губ. Она ела, как нерадивое дитя, и радовалась этому факту ничуть не меньше любого маленького ребёнка, которому купили так страстно желаемую им сладкую вату в Луна-парке.       И расстраивалась она ничуть не меньше (если не больше) маленького ребёнка, когда понимала, что скребёт зубчиками вилки вовсе не до невозможности вкусную птицу или обжаренную фасоль, а просто наголо вычищенную поверхность фарфоровой тарелки, на которой не оставалось даже густой подливки, которую можно было бы неряшливо, вопреки всем приличиям, слизать языком, подобно ничтожной собаке. И скребущий звук словно бы разбивал ей хрупкое сердце, терзая душу, подобно алчным стервятникам, парящим в небе кругом над будущей жертвой. Воистину, не было более скорбных моментов в её короткой жизни, чем те мгновения, когда шуршащий в ночи пакетик острых чипсов, притащенный ею в постель, оказывался пустым.       Было что-то занимательное в том, с какой мужской нежностью и задорной лаской Боб в очередной раз принимал переданную ею тарелку. Он расплывался в улыбке, подёргивал своими пышными усами и без какого-либо промедления как можно мельче нарезал для неё одни из самых сочных кусков, чувствуя гордость за свой кулинарный шедевр, который так по вкусу пришёлся молодой особе. Он передавал ей новую порцию с такой щепетильной заботой, будто бы её хороший аппетит радовал его точно так же, как капля дождевой воды вдыхала жизнь в увядающий цветок на клумбе. Быть может, когда-то давно дядя Дональд смотрел на неё – на его единственную племянницу – таким же приветливым взглядом и радовался тому, что она просто существовала, делая вид, что этого факта было достаточно для проявления терпения и заботы. Как жаль, что его мнение изменилось. Если, конечно, оно когда-то в принципе было другим.       Глядя на бархатное лицо Боба, благосклонно принимающего благодарность за еду, Луи не могла отделаться от мысли, что он, как и сидящая по правую руку от него жена, был в курсе происходящего: все семьянины имели эту диковатую привычку расцветать цветком на кактусе, когда узнавали хорошие новости во внутреннем круге. Для таких людей семья – главное в жизни, и они не видят смысла в существовании без неё, каких бы высот они не добились в иных местах. Будучи уважаемыми и успешными людьми, они были глубоко несчастны, если знали, что дома их никто не ждёт. «Муж, отец и глава семейства» – вот их личная Святая Троица, о которой они грезили чуть ли не с самого рождения, задвигая прочие интересы как можно дальше. Быть может, Дуфусу тоже были не чужды радости такого толка, и, возможно, своё загадочное, неколебимое желание быть родителем он вынес именно отсюда.       Джордан, почти что уже в открытую поглядывающая на висящее в коридоре тканевое панно, которое её пигментированные руки так и чесались перевесить, чтобы освободить ещё немного места на главной стене для новых семейных фотографий, просто не могла не сболтнуть мужу в глубокой ночи счастливые новости, предрекая новое яркое солнце на долгом закате их совместной жизни. Переполненная чистейшей радостью она никак не могла молчать, сокровенно держа что-то такое в секрете, зная, что дорогой супруг, поражённый внезапным, но прекрасным, подарком непременно разделит с ней эмоции искреннего счастья. Дожить до возможных правнуков в почти полностью здоровом теле и абсолютно твёрдой памяти – это ли не доказательство Божьей милости?       Отчего-то Луи не испытывает смешанных чувств, зная, что эти люди шепчутся о её положении у неё за спиной, прекрасно понимая, что она спит этажом выше. Они были милы с ней всё это время и с радушием приняли её у себя дома в канун праздника, не подвергая её допросам и странным взглядам, – меньшее, что она могла сделать, чтобы отплатить им за их гостеприимство и доброту, это не вести себя, как параноидальная стерва. В конце концов, они всё равно когда-нибудь бы узнали. Не то, чтобы живот, размером с шар для боулинга, было бы удобно прятать даже под самой большой толстовкой, и не то, чтобы ребёнок – живой, дышащий, кричащий и вездесущий, – мог вести себя тихо и притворяться осиновым пеньком всю последующую жизнь. Учитывая её нелюбовь к признаниям и размышлениям в слух на судах, ей надо было просто радоваться, что новости сами себя объявили и что ей не пришлось ничего для этого делать. Тем более – открывать рот.       И Луи, с неподдельным восторгом пережёвывая новый кусок промазанной сливочным маслом пряной птицы, радуется, приветливо отвечая на чужое дружелюбие повадливой улыбкой, мерно расплывшейся на её блестящих губах. Что ж, её благосклонность легко купить, ведь ей не нужны были звёзды на небе, названные в её честь, или отрубленные головы заклятых врагов, чьи тела были зажарены в масле, положенные к её ногам. Двойного сэндвича с тунцом, свежих морковных палочек с морской солью и банки любимого напитка, купленного в «СевенЭлевен» по акции, было вполне достаточно, чтобы растопить лёд её хрупкого гренландского сердца. Но, к сожалению, не каждый мог откупиться от неё чем-то вкусным. В конце концов, не каждый человек в её жизни был Дрейком или членом его большой семьи. Порой еды было просто недостаточно.       Иногда контраст между людьми одного социального статуса и общественного положения поражал воображение. И, чувствуя себя частью этого маленького мирка, собравшегося за праздничным столом в прекрасный выходной день, Луи, как никогда прежде, проникается идеей, что «счастье – это выбор». У неё есть тысяча поводов быть разочарованной во всём, что движется, стоит или просто существует, и она найдёт ещё тысячу, если понадобится, но, вслушиваясь в методичный звон натёртых столовых приборов и краем уха улавливая смысл забавных историй, продолжающих изливаться из воспоминаний Тома, как фонтан из китовой спины, и отмечая яркий смех Джордан, она не хотела думать о плохом или искать причины для нытья. Ведь в данный момент, когда Джошуа поддерживал приятную беседу с Брайсоном, а Джулия перекидывалась ехидными комментариями с Хайди, это того не стоило. Не стоило даже, если бы это отвлекло её от созерцания Вивьен, которая, превращая сырную булочку в труху, пересев на колени отца, неряшливо рылась своими маленькими ручками в тарелке, вымазывая пальцы в подливке.       Луи самозабвенно кладёт свою ладонь на бедро Дуфуса под столом и барабанит по нему пальчиками, словно бы одновременно отбивая ритм одной из песен «АББА» и демонстрируя свежий маникюр, так идущий к её светлой коже, чем привлекает на мгновение к себе его отвлечённое внимание. Она сжимает его кожу сквозь ткань удобных брюк. И, возможно, это её способ донести до него своё молчаливое «спасибо». Не за что-то конкретное, но за всё, в целом, ибо она не помнит, чтобы поездка куда-либо хоть когда-то действительно была отдыхом для тела и души. Вытерев собственную руку скомканной бумажной салфеткой, он кладёт свою горячую ладонь поверх её, заверяя любовь всей своей жизни в том, что её благодарность необязательна и что ей следует просто продолжать наслаждаться вечером.       Затем он сплетает их руки, и они сидят так какое-то время, облачённые в невидимый кокон, чувствуя удовлетворение всеми фибрами своих грешных душ. И румянец, вновь расцветший на её щеках, заставляет Луи тихо перебирать ногами, ощущая дрожь в рыхлых коленках, пока она со всей гордостью сосредотачивается на вновь наполненной тарелке, стараясь как можно дальше задвинуть нерадужные мысли, упорно порождаемые скорбной действительность на эфемерном горизонте. Быть может, всё вокруг было бы немного – совсем капельку – проще, если бы она обладала памятью маленькой золотой рыбки, живущей в крохотном круглом аквариуме, и умела с детской непосредственностью отпускать прошлое. Но опыт никогда не забывается. Тем более – опыт плачевный и печальный по своей сути.       Иногда люди, у которых есть буквально всё на свете, считают, что Бог обделил их, сделав их такими же бедными, какими были обездоленные работяги, топящие горе в разбавленном пиве во временя великой экономической депрессии, и заставляя их верить, что им нужно что-то ещё, чтобы быть счастливыми; а люди, не имеющие буквально ничего стоящего и действительного важного за прогнившей душой, мнят себя всесильными, притворяясь важными шишками среди более достойного общества. Богатство, равнодушие, гордыня – ничто из этого не может сделать кого-то хорошим человеком. Ровно, как и притворная доброта не способна облегчить чью-то совесть, каким бы благим ни было совершённое дело. В конце концов, даже серебро чернеет, годами пылясь в запертом шкафу. Что уж говорить о долгах, которые принято возвращать в удвоенном виде?       Луи не чувствует себя обязанной отправить хотя бы виртуальную открытку в честь праздника на пару знакомых номеров – ей нет дела до того, как именно кто-то другой проводит один из важных дней в году (учитывая, что она, примерно, представляла, что происходит за стенами особняка на холме, хозяин которого не был готов дать денег не на консервированный клюквенный соус). Она верна своему слову не поддерживать связь, и не то, чтобы её руки, занятые острой булочкой и вилкой, действительно тянулись к телефону хотя бы из приличия. К тому же, они тоже её не поздравили. А ведь они не давали никаких глупых обетов молчания. И тот факт, что они игнорировали её даже в день праздника, говорил слишком красноречиво, чтобы не понять ясный, как полуденное солнце, намёк. Странное чувство – не злорадство, не обида, не даже лёгкое беспокойство – за секунду волной пронеслось от макушки до пяточек и тут же исчезло. И, быть может, именно так ощущалось смирение.       «Да кому ты нужна?»       «Уж точно не вам» – звучит окончательная мысль в её голове, и Луи незамедлительно проглатывает её, отправляя в желудок вместе с ложкой сладкой кукурузы, запечатывая ей дорогу обратно. И послевкусие во рту, вопреки всякой логике, царит сладкое, а вовсе не кислое или горькое, какое может вызвать разве что давно испортившееся масло, раздражающее живот. Впрочем, Луи не могла судить за других. Да и никогда – ни разу в этой грёбанной жизни – не хотела. В конце концов, только идиот стал бы читать чужие мысли, если бы, и правда, получил к ним доступ. Поэтому избавиться от домыслов было лучшей идеей. Пустая голова по определению не могла быть тяжёлой. Её кислое лицо никому за этим богатым столом не принесло бы пользы. Пусть странная душевная скорбь растворится в желудочной кислоте так же, как улетучивается притворная родительская любовь в минуты испытания.       Луи – не дурочка, и она способна держать себя в руках, с отвагой настоящего венценосного короля прогоняя очередное глупое наваждение с бескрайних прерий её чёрствого сердца, как врага-иноверца с плодородных земель мирного королевства. Она не жалуется – ей не раз приходилось давать этот бой.       И с новой силой – с верой, с которой присягают властителю, – сжимая руку Дуфуса своей мягенькой кистью, она с глубоким, до ужаса обыденным, убеждением верит, что вся мирская низменность, помимо вкусной еды на её фарфоровой тарелке и забавных историй Тома, сливающихся в один бесконечный, но действительно смешной анекдот, больше не имеет к ней никакого реального отношения.

***

      Они разговаривают до тех пор, пока сумерки не опустятся на пустынную улицу, и под самый вечер включают телевизор, находя канал с идущим бейсбольным матчем. Луи без понятия, кто играет, но фоновый шум каким-то магическим образом сглаживает закономерный упадок долгой беседы, создавая, своего рода, плавный переход к завершению ужина. Алан и Мэппл делают ставки, жертвуя зарплатой и еженедельным карманным пособием в пользу своей бабушки, предсказавшей исход игры ещё до того, как первый питчер подаёт мяч, а Брайсон тихо высказывает сожаление по поводу того, что в своё время не отдал Терезу в детскую сборную их округа, пойдя на поводу у ныне покойной жены, желавшей видеть их дочь, стоящей на пуантах.       Луи, гладящая снующего около её ног белого кота, в бейсболе ничего не смыслит, поэтому она просто наблюдает за происходящим на экране, даже не пытаясь сделать вид, что ей хоть на йоту интересно, как именно зовут того или иного кэтчера и кто тот везучий малый, у которого получилось словить мяч с трибуны, не упав с неё прямо на поле. В конце концов, ей не было особо дела до спорта, как и спорту – дела до неё. Хотя, справедливости ради, футбол с его чёткими и понятными даже законченному кретину правилами, импонировал её далекой душе гораздо больше, нежели бессмысленное отбивание мячика большой деревянной палкой, выструганной из лежачего полена. Быть может, грузные широкоплечие мужчины с сильными руками, от носа до копчика завёрнутые в ударопрочный поролон и наваливающиеся друг на друга при каждом удобном случае, имели к этому какое-то отношение. Иногда так хотелось побыть тем странным вытянутым мячом из коричневой кожи, что так сильно напоминал своей формой спелую дыню, ради которого игроки были готовы отбить себе все почки.       Простое человеческое желание.       Как же мало порой нужно для счастья.       Когда ночная мгла полностью окутывает даже самые дальние жилые уголки, а первые звёзды со всей своей славной яркостью зажигаются на бесконечно синем небосводе, демонстрируя любопытным взорам отдельные созвездия, все они выходят на улицу, вываливаясь на задний двор с такой же грацией, с какой слипшиеся хлопья на дне коробки конгломератом высыпаются в чашку с молоком, порождая неуклюжий белый всплеск. И, ютясь тесной компанией в ореоле тусклого садового освещения, едва ли подсвечивающего измятый травяной ковёр под их ногами, они обращают головы к небу, наблюдая за небольшим оранжево-жёлтым салютом, пущенным совместными усилиями Боба и Брайсона. Нити багряных искр и золотые зонтики, взрывающиеся пудровыми каплями, бросают отблески на их воодушевлённые лица, засвечивая ночную дымку почти рассветным заревом, и заставляют их глаза сверкать водным переливом.       Луи не помнит, когда в последний раз ей выпадал шанс наблюдать за салютом вблизи – если выпадал когда-либо вообще. О такой бесполезной вещи, как фейерверки, можно было только мечтать, живя бок о бок с человеком, который не желал тратиться даже на упаковку вкусного чая или новые рождественские гирлянды; доводы брата, касательно вклада китайцев в мировую историю посредством открытия пороха, к сожалению, не могли переубедить скряжничающую натуру. Поэтому Луи старается почти не моргать, желая как можно дольше наблюдать за разноцветными переливами у себя над головой. Продолжает наблюдать даже тогда, когда её шея начинает немного побаливать, столь нелестным способом напоминая о своём существовании. И она даже испытывает досаду, когда красочное представление подходит к концу, несмотря на все просьбы малютки Вивьен, повисшей на руках у отца, запустить ещё несколько зарядов.       При всём желании взрослых угодить её детской неугомонной душонке – это было невозможно: все купленные зажигательные патроны закончились, и большой полуметаллический ящик, когда-то заполненный ими, теперь был полностью пуст, как разорённый варварами храм.       Вдоволь насладившись устроенным представлением, служившим отличным завершением прекрасного дня, проведённого в кругу близких в компании вина и тарелок с едой, они уже собирались уходить, гонимые обратно в дом нестерпимой ночной прохладой и тихим – в какой-то степени, почти зловещим, – ветром, колышущим тёмную листву на величественных канадских клёнах, когда Шарлотта, одарённая непревзойдённым вниманием настоящего ястреба, вылетевшего на охоту по утру, внезапно окликнула всех, заставив каждого, кто неистово жаждал вновь оказаться внутри тёплых стен, согретых зажжённым по случаю праздника камином, нерасторопно замереть на местах, уподобившись белым каменным изваяниям, со всей величественностью стоявшим посреди закрытого древнего исторического погоста, что располагался в нескольких кварталах отсюда. — Падающая звезда! — крикнула девочка чуть громче, чем было прилично в этот поздний час, и устремила свой тоненький указательный пальчик с по-детски обгрызенным розоватым ноготком прямо над своей оплетённой пышными косами головой, желая, чтобы все собравшиеся здесь незамедлительно увидели то же, что и она. Но главное – только после неё.       Голубоватая, совсем небольшая, точка, праведно ведущая за собой длинный размывающийся акварельный шлейф, точно прочерк, оставленный заострённым гусиным пером каким-нибудь очень богатым аристократом на чрезвычайно важной бумаге, стремительно неслась по тёмной глади спокойного, до оторопи безмятежного небесного моря, освещая себе путь собственным полупрозрачным сиянием, подобно горящему неестественным цветным пламенем фонарю в сухих руках старого лодочника, сплавляющегося по туманной реке далёкого загробного мира. На фоне глубокой синевы, чистой, как слеза младенца, этот белёсый кистевой мазок, взявшийся из ниоткуда и готовящийся исчезнуть в никуда, казался таким ярким, что почти ослеплял желающих узреть его красоту, отражаясь в водной поверхности глаз смотрящих трепетной убегающей вспышкой. — Скорее загадывайте желание! — поддерживающе воскликнула Джордан, для пущего эффекта сложив пигментированные кисти своих усталых рук в молитвенном жесте на мерно вздымающейся груди. И самые юные участники их небольшой глазеющей процессии, включая Дюка, который, благодаря долгим стараниям отца и его специфическим увлечениям, придавал немыслимое значение природным явлениям и духовным традициям общества, последовали её примеру. Сама Шарлотта даже зажмурилась, стиснув зубки, надеясь, что так её просьба к глухому Мирозданию будет исполнена быстрее.       В какой-то момент созерцания красочного салюта, Луи почувствовала привычную тяжёлую руку на своём покатом плече, а позже оказалась приобнята, ощутив одним боком исходящее от мужского тела дополнительное тепло. И так манимая лишней возможностью обогреть свою вечно дрожащую от холода шкурку, выкручивающую термостат в комнатах на максимум и готовую напялить на себя даже тент от палатки, служащий защитой от внезапного дождя, она прижалась головой к его груди. И, быть может, её шее по-прежнему было не очень комфортно, но ей, в целом, стало гораздо удобнее, когда она смогла одним ухом различать мерное биение его огромного сердца. Было что-то донельзя романтичное в таком совместном пребывании на тёмной лужайке под градом сияющих искр, как и в том факте, что Дуфус никогда не забывал, что его ангел совершенно не любила холод, каким бы незначительным он ни был. Ощущая чужие объятия, переполненные простотой и любовью, Луи, в очередной раз потёршись бархатной щекой о хрустящую розовую ткань выглаженной рубашки и вдохнув ненавязчивый аромат мужского парфюма, не желала, чтобы этот миг заканчивался.       Поэтому, позволяя яркой звезде – безвременно умирающему небесному телу, в последний миг существующему в реальном мире и исчезающему на просторах стратосферы, – отражаться в водянистой глади её полуприкрытых глаз, сияющих изумрудным светом ярче любого земного огня, она тихо желает лишь одного.       Чтобы этот прекрасный день не был последним счастливым в её жизни.

***

      В ту ночь, убаюканная глухой трелью включённой посудомоечной машины и разморенная разливающимся в полном животе теплом, Луи спит крепко, и даже новые уведомления материнского приложения не будят её по утру: в очередной раз заслышав под ухом писк, она лишь крепче заворачивается в одеяльный клубок и прячет взмокшую от домашнего жара голову под взбитую подушку, не являя миру даже кончик своего курносого носа до самого полудня, покуда мочевой пузырь недвусмысленно не намекает ей на необходимость незамедлительно посетить уборную. И полностью просыпается Дак уже лишь в ванной, когда, сидя на фаянсовом друге, понимает, что вторую минуту тупо пялится на узор керамической плитки под её продрогшими ногами.       И, быть может потому, что она вновь поздно встала, или просто потому, что пятница имеет свойство пролетать незаметнее клочка пыли, забившегося под диван в смелой попытке побега от пылесоса, но день проходит так быстро, что Луи, в очередной раз, приходится доказывать себе, что он вообще был и что календарь в телефоне не врёт ей из соображений мирового заговора. Благо, религиозный запрет на употребление мясных блюд по пятницам, царивший в этой семье не одно поколение, из-за которого ей даже не предложили доесть оставшуюся от вчерашней индейки хрустящую кожицу, манившую душу сквозь стенки пластикового контейнера в холодильнике, быстро привёл её в чувства, замедлив вращение Земли.       Луи всегда находила эту маленькую общинную традицию чудной и странной, и, по правде, она, пребывая в некотором опьянённом забвении после стольких ложек мясной подливки накануне, просто не ожидала, что вновь столкнётся с ней здесь. Хотя, после стольких лет близкого общения с семьёй Дуфуса, это не ударяет по её мировоззрению так сильно, как могло бы, учитывая, что она была готова молиться на свиную отбивную в сырной корочке в любой день недели. Хайди, Джошуа, Дюк, сам Дуфус – никто из них действительно не ел мясную продукцию в преддверии выходных. И Луи, к своему стыду, до какого-то момента считала, что это просто глупая семейная шутка, порождённая каким-то забавным случаем из прошлого. Однако, играя в бесконечные гляделки с закрытым контейнером, ей опять чудится, что это – розыгрыш. Просто теперь несмешной и над ней.       По пятницам в доме Дрейков подавали морепродукты или приемлемые вегетарианские эксперименты, – и, видит Бог, нормально приготовленный соевый бифштекс действительно похож на бифштекс, а не на прорезиненную подошву от старого ботинка, сто лет пролежавшего на чьем-то чердаке. Хотя паста с лососем и брокколи, может, и была приемлемой заменой жареному бекону, как и радушно предложенные ей рыбные палочки – вожделенной кожице в специях, но это не отменяло того факта, что подобные фокусы, наряду с коленопреклонением, – заставляют дрожь пробежать по спине, а лицо – скривиться в гримасе чистого отвращения. По крайней мере, Луи теперь ясно, откуда всё это идёт. И пусть рыбные палочки она ест чисто из вежливости, по-прежнему отдавая частичку своего разбитого сердца прозрачному контейнеру в холодильнике, она искренне старается не выглядеть неблагодарной. В конце концов, если определённое – исключительно позитивное – отношение Джордан к её положению не натолкнуло её на специфические размышления, то, после обнаружения взглядом деревянного распятия над кухней, уж точно нужно было предвидеть что-то подобное. По крайней мере, никто не запретил подъесть запеканку с фасолью. Быть может, такая милость была, по истине, христианской.       В такие моменты Луи напрочь забывала, что, на самом деле, они все были людьми одной веры. Она и Дуфус от рождения относились к одной конфессии. Просто его семья считала религию неотъемлемой частью их жизни, празднуя крестины с таким же обязательством, как и День Рождения. Не то, чтобы они все были до ужаса набожными или били головами об пол в попытке поклониться Всевышнему ниже возможного, но духовное времяпрепровождение в их недельном расписании нередко пересекалось со светским променадом, подобно тому, как и три часа из каждого их воскресения были заранее пожертвованы в пользу церкви. Родня Луи же вспоминала о Боге только на Пасху, да и то – только потому, что никто не мог ответить на вопрос, каким образом Иисус был связан с Пасхальным Кроликом, и Луи не может точно сказать, действительно ли они, хоть когда-то, ступали под своды действующего храма, на алтарях которого горели бы ароматные камфорные свечи. Список же старых руин, разграбленных её дядей, исчислялся десятками пунктов.       Луи уверена, что, после такого злодеяния, её попытка нарушить мясной запрет не будет казаться в глазах добрых людей чем-то серьёзным. В конце концов, если никто ничего не видел, то этого не было. «Не пойман – не вор» – кажется, что-то такое было написано в книге «Левит». Точно-точно было, просто перевод с иврита не совсем точный. Один несчастный кусочек индюшачьей кожицы… Бог не настолько мелочен, чтобы ругать за такое. Как и кто-либо из присутствующих. К тому же, большинство гостей уже собирали вещи и были больше озабочены попыткой не забыть зарядки от своих смартфонов, нежели миром вокруг них, а вездесущие любопытные детские глазки, шпионившие за ней из-за спинки дивана, нашли новый объект для слежки в лице наблюдающих за рыбками в аквариуме двух белых котов.       Семья Джулии отбывала раньше всех, имея намерение успеть, к непередаваемому ужасу самой Джулии, посетить семью Тома, задержавшись у них хоть на какое-то время, пока новая рабочая неделя не вернула бы всё на круги своя. Поэтому чемоданы в машину они складывали ещё засветло, надеясь добраться до Вудвилла до того, как стемнело бы. Двести сорок миль, предшествующие встрече с людьми, которые могли любому испоганить нервы и настроение, никого не могли порадовать. Быть может, именно поэтому Джулия так отчаянно из последних сил оттягивала момент отъезда, ища всё больше липовых причин не садиться в автомобиль. Но после всех долгих разговоров, поисков заколки Шарлотты и до изнеможения душных прощаний с каждым членом семьи по три раза, ей, всё-таки, пришлось затянуть петлю на своей сухой шее и пристегнуть ремень безопасности, кинув в боковое зеркало самый печальный взгляд из всех, на который мог быть способен человек, ожидавший пройти через неизвестный смертному адовый круг.       Брайсон тоже должен был уехать в пятницу, но, то ли поддавшись уговорам матери, то ли просто не имея выбора, будучи прижатым её пальцем к чистому полу, дождался раннего утра субботы, посвятив вечер детям, которых из-за работы и так видел раз в сто лет, живя с ними в одном городе. И для малютки Вивьен, демонстрирующей отцу всю коллекцию своих кукол и льнущей к нему, как мокрый кленовый лист к металлической крыше, его продолжающееся присутствие было настоящим праздником – почти, как раннее Рождество. И, быть может, утром, уезжая, он не попрощался, ребёнок всё равно остался удовлетворённым, пусть старшие сестра и брат не разделили её энтузиазма.       Получалось, что Дрейки, приехав самыми последними, последними и отбывали, приобретя билеты на вечерний субботний рейс. Несмотря на весь комфорт, который мог предложить бизнес-класс, включая полную раскладку сидений и полутьму за индивидуальной плотной ширмой, трёхчасовой полёт, заставляющий находиться в замкнутом пространстве с небольшим количеством незнакомых людей и наличием постоянного гула за бортом, сам по себе не мог не быть утомительным, сколь широкой ни была бы улыбка стюардессы и сколь часто она ни доливала бы вино в страждущий округлый бокал, реагируя на кнопку вызова персонала. Поэтому получение ночного сна в собственной кровати сразу после перелёта было необходимостью, отличной идеей и усвоенным жизненным уроком. Вечерние поездки – лучшие поездки.       Эти три дня, находясь на истечении своего срока, по-прежнему кажутся Луи ускользающим в бодрствующем сознании сном, и, собирая немногочисленные вещи в свою небольшую сумку, она не может поверить, что что-то такое обыденное и прекрасное произошло именно с ней, а не с человеком из рекламы набора антипригарных сковородок. Её пальцы плохо слушаются, и она почти отрывает ими брелок с резиновым зайчиком, приделанный к собачке молнии, в попытке закрыть отсек, в который утрамбовала свёрнутое в тугой рулон оранжевое платье, придавив им пакет с туфлями. Мысли плавают, а листва канадских клёнов за занавешенным окном колышется, баюканная вечерним ветром, как младенец – качающейся колыбелью. И с каждой минутой ей всё сильнее приходится убеждать себя, что она не спит, а всё, что было, – реальность. Но это не беспокоит её так сильно, как момент возможного пробуждения или как второй её носок в зелёную крапинку, пропавший без вести в гостевой комнате.       В конце концов, в жизни, хоть иногда, должно было происходить что-то хорошее. Луи знает это – всё ещё верит в это, сколько бы раз ей ни доказывали обратное или ни пытались доказать, и сколько бы раз ей ни приходилось разочаровываться или одёргивать себя, возвращая свою парящую душу, редко спокойную и счастливую, с небес на твёрдую землю. И она убедится в этом – обязательно убедится. Но только тогда, когда переступит привычный порог комнаты Дуфуса и без сожалений и задних мыслей упадёт лицом во взбитую розовую подушку, мягко пахнущую лавандой, нащупав под ней рукой припрятанный на чёрный день батончик из сладкой черничной пастилы с орехами. Ведь тогда будет ясно, что всё точно прошло по плану, что бояться было нечего, и что Дуфус, как всегда, говорил правду, глядя на этот мир, как на прозрачную воду. Ей так не хотелось, чтобы Мироздание, показав второе дно, очернило его слова и обещания. Она не была уверена, что перенесла бы это хорошо. Особенно сейчас, когда возможность получить нормальное воспоминание, не омрачённое чужой гордыней и желанием всё испортить, была так близка, что до неё почти можно было дотронуться.       И, быть может, дрожь в её негнущихся коленях выдавала скомканное волнение и суетливость сходящего с ума человека, она всё продолжала говорить себе, что всё точно будет хорошо, искренне надеясь, что высшие силы услышали бы её даже, если она не смела открыть рот, обличив немую мольбу в заветные слова. Ведь она не просила многого – ей просто нужно было одно маленькое доказательство, что её жизнь налаживалась, и что в ней действительно наступала светлая полоса. В конце концов, после всего, она заслужила причины вставать по утрам с улыбкой и без вселенской скорби, зная, что её существование не бессмысленно просто потому, что ей так сказали.       Их прощание, искусственно не растянутое слабыми попытками отсрочить неизбежное ради собственной выгоды, не было долгим: они выпили горячий чай, напоследок побаловавшись местной домашней выпечкой, которую нельзя было купить в родных краях ни за какие деньги, погрузили собранные вещи в машину, позволив Дюку самостоятельно отыскать его выпавший из кармана смартфон, провалившийся в щель между плотных диванных подушек, и статно вышли на подъездную аллею, позволив опускающейся вечерней прохладе ущипнуть их за разгорячённые жаром камина щёки. Серый гравий защёлкал под подошвами их ботинок, подобно ореховой скорлупе в железных тесках, а запах сырой улицы, утопающей в последних объятиях уходящей осени настырно ударил в нос.       Боб и Джордан не стали отходить далеко от порога, словно бы не желая переставать быть неотъемлемой частью их уютного дома, и лишь слегка отпряли от входа, чтобы не тесниться посреди ограниченного дверного проёма. Как и при встрече, они стояли бок о бок друг с другом, как две слипшиеся в морозильнике мороженки, словно бы та самая красная нить судьбы, без перебоев связывающая их все эти годы, заарканила их тела слишком туго. В их тандеме, таком близком, тесном, радушном и преданном, вновь появилось то домашнее веянье, возникшее при первой встрече. И, если бы у ауры был цвет, сейчас бы их окружал нежно белый ореол, испещрённый золотыми песчинками, парящими в воздухе, как зажжённые светлячки над вересковой поляной.       Джордан целует внуков в лоб, оставляя характерный помадный отпечаток на их коже, и обнимается с невесткой, как с лучшей и самой старой подругой, – горячо и очень любезно. Боб уверенно жмёт руки, по-дружески хлопает по плечам и прижимает своего долговязого сына к себе с поистине мужской нежностью, как и положено любящему отцу, который редко видит своего давно упорхнувшего из гнезда птенца, а затем берет Дюка на руки, чтобы побаловаться с ним перед тем, как тот обязательно успеет вырасти к следующему приезду. В конце концов, его спине с годами легче не становится – надо было ловить момент, пока наблюдающие его остеопаты не запретили ему что-либо делать. — Обязательно давай ногам отдохнуть, дорогая, и не используй брюки с тесным поясом, — шепчет Джордан на ухо, осторожно приобнимая Луи за плечи. И, быть может, чисто из вежливости, но Дак старается запомнить её слова, отмечая дежурные советы на краю сознания даже, если всё это она уже читала на тех многочисленных буклетах, которые ей напихали в больницах. В любом случае, было приятно знать, что кто-то проявлял заботу. — Спи как можно дольше и не пренебрегай питьём. Попробуй гранатовый сок! Он хорошо поднимает гемоглобин, а то ты такая бледная. Немного естественного румянца никому не повредит.       Луи кивает на всё, что ей говорят, но старается не снижать планку осознанности и внимания, читающуюся в её зелёных глазах. Джордан, наверняка, будет приятно знать, что её мнение – мнение женщины, прошедшей школу жизни, – было принято к сведению, а не пропущено мимо ушей, как кряканье старой клуши, от которой все пытались откреститься. Быть может, к ней действительно стоило прислушаться. Навряд ли такой человек – мать, примерная домохозяйка, статусная бабушка, не чаявшая в детях и внуках души, – мог из принципа посоветовать что-то плохое, желая усложнить чью-то невинную жизнь – две жизни. В конце концов, ей, в отличие от пары других людей, не было скучно.       Они машут на прощание и садятся в заведенную машину, пристёгивая ремни безопасности, как обязательный ритуал, без которого автомобиль бы не сдвинулся с места, и мягко выруливают на дорогу, оставляя уютный островок домашнего очага далеко за бортом.       И, глядя на удаляющийся трёхэтажный особняк, облицованный фальшивой каменной кладкой, постепенно пропадающий в свете зажигающихся ночных ламп, а затем и вовсе исчезающий за крутым поворотом, и всё ещё чувствуя вкус мясной подливки где-то на языке, Луи ловит себя на мысли, что, в этот раз, несмотря на всю её нелюбовь к толпам и просто к новым местам, она действительно отдохнула.       Телом…       … и душой.