Абаниби

      Сказка не длилась долго.       После ленивого воскресения, посвящённого марафону старых выпусков «Оттоманской Империи», прозвеневший будильник, поставленный на раннее утро понедельника, ощущался началом полномасштабного вторжения в мирную жизнь, и, будь у Луи чуть больше сил, чем у молодой девушки её возраста, она превратила бы несчастную коробку механизма в жалкую металлическую труху, вбив её ладонью в поверхность прикроватной тумбочки. К сожалению, даже с заевшей от непрерывного воздействия кнопкой, противный сигнал, в акте истинного истязания подвергающий барабанную перепонку праведному огню, не желал умолкать. И ненависть, испытываемую Дак по отношению к неодушевлённому предмету в тот момент, когда ей пришлось встать, чтобы вырвать вилку из розетки, нельзя было передать словами, как и описать злость, читающуюся в её глазах, когда она смотрела на подсвеченные цифры дисплея.       Хорошее утро начиналось в обед, а не в половине седьмого утра; все это знали – все, кроме людей, отвечающих за школьное расписание. Иногда Луи завидовала тем чудикам из вальдорфских школ: они не начинали занятия раньше десяти и целый день маялись какой-то фигнёй, вроде театральных постановок с самодельными костюмами и выпуска собственной школьной газеты. Наблюдение за природой и попытки в красках описать божью коровку были всяко более эффективным времяпрепровождением, чем её постыдные поползновения написать эссе, которое нужно было сдать ещё месяц назад. Дак бы не отказалась читать Шекспира по ролям. Быть может, с таким подходом ей удавалось бы проглатывать больше разнообразной литературы, нежели один выпуск журнала «Форбс» раз в год, и её грамотность немного повысилась бы, позволив ей правильно писать слова с удвоенными буквами, не являющиеся её собственным именем. Но мечты имели свойство оставаться лишь мечтами, неосязаемыми и мимолётными, как мгновения искреннего счастья.       В силу обстоятельств Луи должна была довольствоваться местом в общеобразовательной школьной системе, предоставляющей ей сидение в школьном автобусе, одного бесплатного психолога на каждые сто учеников и личный шкафчик с периодически заедающим замком, на который запрещали лепить наклейки, не отвечающие заявленному регламенту, а также говорить спасибо за то, что её табели успеваемости с бесконечными рядами «С» с минусами будут хранить следующие десять лет в школьном архиве, покуда городское хранилище не изъявит желание упрятать папки соответствующего года далеко и надолго, выдавая их лишь по требованию владельцев или уполномоченных органов. Хотя Луи не была уверена, что хоть одному полицейскому придёт в голову идея, посмотреть на грустные смайлики, которыми были отмечены её поделки в начальной школе. Ведь это вызовет больше вопросов, чем даст ответов. В конце концов, кем именно надо быть, чтобы не получить высокий балл за рассказ «Как я провёл выходные»? Видимо, человеком, который постоял в углу из-за того, что не помыл посуду, и потратил уик-энд на попытку выпросить дополнительный нагетс к стандартной порции в «Бургер Кинге».       Умывая заспанное лицо прохладной водой и чувствуя общую разбитость каждой клеточкой своего вспотевшего тела, Луи не могла не думать о том, что впереди её ждал длинный день. Она ненавидела возвращаться куда-либо после перерыва, будь то каникулы, больничный или внеплановое кукование в Индии под сводом дождевых туч. Кажется, каждый раз после летнего отдыха дядя Дональд был вынужден силком тащить её до автобусной остановки и ждать, чтобы она точно погрузилась в салон со всеми остальными учениками из их района и, ненароком, не вернулась обратно на лодку, не желая променивать последние тёплые августовские деньки на сидение за партой на затёкшей попе. По крайней мере, на старом баркасе было, чем занять свой ум: никто не прятал пульт от телевизора, а на занятиях не разрешали даже спать. И это было жутко несправедливо, ведь она даже не сопела – у неё чисто физически не получалось мешать кому-то! Просто одноклассники были ябедами. Хьюи – особенно.       В средней школе было только два заметных плюса: белое жидкое мыло в женском туалете, пахнущее смесью василька и колокольчика, и разделение ученических потоков, направленное на повышение навыка социальной интеграции среди учащихся. После этого занудство старшего брата и его лебезинье перед учителями, а также дурацкая манера поправлять взрослых, нервирующая всех вокруг, практически забылись, ведь на уроках они пересекались так редко, что за большую часть школьной недели могли вовсе нормально и не увидеться, пересекаясь взглядами, разве что, в столовой или в автобусе. В конце концов, Луи предпочитала задние места в то время, пока её братья дрались за возможность сидеть впереди, несмотря на то, что пространства для ног там было в разы меньше.       В последний год общих предметов у них практически не было: Хьюи перешёл на алгебру повышенного уровня, набрав себе дополнительных факультативов по тригонометрии и физике, в очередной раз метя на доску почёта, а Дьюи по самые уши нагрузил себя физкультурой и испанским, зная, что новая молоденькая учительница, что родом из солнечной Мексики, вопреки логике, находила его очаровательным и завышала ему баллы за красивые глазки даже тогда, когда он не являлся на её урок. Перекрёстными пунктами у них оставались лишь класс естественных наук и исторические лекции, но школе выделили дополнительной финансирование и, помимо починки текущей крыши, руководство решило нанять дополнительных сотрудников, что позволило, путём разгрузки количества учеников, создать более комфортные условия в кабинетах, в которых, после исчезновения половины людей, стало разительно легче дышать. И так получилось, что Луи осталась закреплена за старыми преподавателями, а её братья попали в классы к новым учителям.       Быть может, это сделали специально, ведь её успеваемость, балансирующая на грани тёмной пропасти, оставляла желать лучшего, и озабоченная этим фактом администрация справедливо сочла, что для неё – человека, нуждающегося в дополнительном внимании, – будет лучше оставаться в привычной среде. В конце концов, она была одной из немногих, кому не разрешали (настоятельно не рекомендовали) самостоятельно составлять учебный план, и кого сердечно просили воспользоваться услугами координатора, который всегда мог пойти на встречу, соблюдя баланс между «желательно» и «необходимо». По крайней мере, по её слёзной просьбе ей оставили класс изобразительного искусства и дополнительный урок домоводства раз в неделю. Что было лучше, чем три химии, в конспектах по которой она не понимала ни значка, ни слова, и это у преподавателя, который ненавидел её с того самого дня, как понял, что в её голове больше опилок, нежели серого вещества. И его вполне можно было понять – никто не любил общество тупых людей. Они оба должны были радоваться возможности созерцать друг друга реже на один урок в неделю. Ведь это на целых тридцать шесть раз меньше в год. А это уже почти целая блаженная вечность для каждого из них.       К сожалению – или к счастью – даже при таком более-менее удачном раскладе школа оставалась паршивым местом с узкими партами, в которые с каждым годом всё труднее было втиснуть свои бока, и даже часовой перерыв на обед в середине дня не мог изменить сути, сделав из убогого учебного заведения нечто, куда стремилась бы душа. Как и в детстве, начало уроков, маячащее на горизонте, являлось Луи в ночных кошмарах, отбивая у неё всякое желание выползать из тёплой кровати. И это до боли мелочно, но Луи по-прежнему злится на дядю, который очень давно сердечно клялся, что школа обязательно ей понравится, и там ей точно будет весело.       Но весело не было, как не было и обещанных друзей, которые, якобы, должны были появиться сами собой.       Возможно, она не умела производить положительное первое впечатление, а может, просто была отталкивающим ребёнком, с которым никто не хотел иметь дело, но другие дети сторонились её. Неоткровенно, не делая её полноправным изгоем и большой мишенью для насмешек, но они все просто избегали её, предпочитая компанию кого-то другого; быть может, более разговорчивого или радостного на лицо. Никто не подсаживался к ней на задний ряд, никто не звал её поиграть в мяч, никто не просил у неё тетрадь. И, кажется, даже учительница, нежная и внимательная ко всем своим маленьким друзьям, за которых она отвечала с восьми до двух, порой забывала о её существовании, вспоминая лишь тогда, когда сама Луи тянула руку, чтобы попроситься в туалет. Просто так сложились обстоятельства. В этом не было чьей-либо вины. Как повелось, так и закрепилось, и с переходом в среднюю школу задняя парта так и осталась зарезервирована для неё, сколько бы новых людей ни курсировало вокруг.       Может, уже тогда, когда на доске выводились простые примеры, а большая часть учёбы была посвящена творчеству, стало ясно, что Луи не была создана для нормального социального взаимодействия, но этому никто не придал должного значения. В конце концов, она не жила одна в этом мире. Если другие могли справиться с чем-то настолько тривиальным, как вездесущие общество, то у неё не было никаких достойных оправданий. К тому же, на задней парте не так уж и скучно, если занять себя каким-нибудь несложным делом, вроде рисования на полях или складывания бумажного самолётика из розданного задания. В конце концов, Дак не была виновата в том, что почти никогда не могла сосредоточить своё плавающее внимание. С телефоном точно было бы веселее, но его забирали перед каждым уроком, и он, погружаемый в пластиковую корзину в учительском ящике, махал ручкой на прощание, унося с собой возможность играть в «Сабвей Сёрф» до потери пульса.       По крайней мере, на это у неё тогда хватало энергии.       Сейчас же даже бездумное наворачивание кругов по комнате в поисках старого пенала с одной пишущей ручкой и обгрызенным ластиком грозило обернуться обмороком. Луи никогда в жизни не была благодарна себе так сильно, как в это мгновение, когда точно знала, что кроме письменных принадлежностей ей больше ничего не было нужно, ведь её школьная сумка, задвинутая глубоко под стол и оккупированная Манго на правах новой лежанки, не была разобрана. Дак не верила, что у неё хватило бы сил на поиски ещё и части конспектов, запрятанных неизвестно в какой дыре. В конце концов, она даже не была уверена, что у неё были нужные записи, не говоря о том, что тяжесть её головы в любой момент могла прибить её к тёплому полу, если бы она вздумала нагнуться.       Почему-то на сигаретных пачках предупреждали, что курение убивает, но ни в одной чёртовой брошюре не сделали даже сноску, напоминающую, что беременность – не романтическая прогулка по бархатному пляжу вдоль морского побережья. Все просят больше спать, но никто не говорит, что будут дни, когда энергия не восполнится ни за десять, ни за двенадцать часов крепкого сна, и придётся существовать на разряженной батарейке до самого захода солнца, покуда с чистой совестью нельзя будет снова приложить ухо к взбитой подушке и нормально прикрыть слипающиеся глаза. И если это не очередная паршивая шутка от матери-природы, то Луи готова незамедлительно податься работать на расположенное за городом ткацкое производство.       Ожидающая её впереди перспектива просиживания штанов на химии и очередной прогул физкультуры, формы для которой у неё даже не было, не сильно поддерживали энтузиазм в её уплывающем разуме, который отчаянно пытался найти больше одной причины выйти сегодня из дома. И, будь у неё чуть больше силы воли, она бы обязательно вышла, ведомая хотя бы мыслями об обеде и вкусном пудинге, но сегодняшнее утро не знаменовало день борьбы, и буквально каждая клеточка тела изнывала оттого, что была вынуждена пробудиться. Настроение падало, грозясь заехать в минусовую шкалу, а уровень сил, моральных и физических, катастрофически стремился к нулю. И Луи страшно думать о том, что такое состояние будет считаться нормальным, учитывая её положение. Утро только началось, а она уже готова была разреветься от собственной капризности, пусть всё, что она и сделала, – это просто тяжело выдохнула, наконец, найдя пенал.       Иногда смысл терялся по дороге, и, глядя на маленькую прямоугольную сумочку для ручек и ластиков, застёгнутую на заедающую молнию, Луи не может понять, почему поиски этой бесполезной вещицы минуту назад имели значение, а сам предмет – важность. В конце концов, она чаще грызла ластик у карандаша, чем действительно писала что-то разборчивое и обязательное, и она легко могла обойтись без пенала, ведь планировала проспать всю первую половину уроков на задней парте. Нельзя дремать и писать одновременно – Луи не была Богом. И, в лучшем случае, хранилище ручек нужно было в качестве переносной подушки. Имело ли смысл вообще вставать в этот понедельник только для того, чтобы совершить поход в ненавистное место, если можно было продолжить сон в нормальной кровати?       Наверное, нет; и, если это неправильно, то Луи всё равно, ведь обычная школа не учитывала потребности тех, кому предстояло вырастить внутри своего тела маленького человека. Поэтому координатор, поставивший первый урок на восемь утра, мог заткнуться и сесть на строительный конус, если ему так дорого было его расписание.       Луи кладёт пенал на стол, пару раз трёт влажный висок, разгоняя пульсацию кончиками пальцев, и заползает обратно в постель с грацией морской мурены, протискивающейся сквозь систему шершавых коралловых рифов, кутаясь в большое пуховое одеяло, как в горячую податливую тортилью. И снова засыпает, точно не думая о том, что ей следует быть в совершенно другом месте, дабы не раздражать людей вокруг и не заставлять их брать на себя дополнительную работу из-за её крайней безответственности. И, если она пинает ногой спящего рядом Дуфуса чисто из капризности и не чувствует себя виноватой за избегание своих прямых обязанностей, то она имеет на это право.       В конце концов, так велела маленькая желейная обезьянка, бесплатно ютящаяся у неё в животе.

***

      Из всех людей на свете, проживающих в мраморном особняке у подножия холма, именно мистер Дрейк был больше всего озабочен вопросом образования. Он не считал стандартную систему идеальной и не являлся её ярым сторонником, полагая, что важность творческого развития сильно преуменьшена в сравнении с культивацией лидерских качеств, на которую сделан основной упор в большинстве школ, но он абсолютно точно верил, что диплом, свидетельствующий об окончании первичного учебного заведения, должен быть у каждого. При прочих равных, его наличие, пусть и с отметками ниже среднего, – лучше, чем ничего. По крайней мере, люди, у которых он был, по умолчанию в глазах окружающих умели читать и писать даже, если с трудом выговаривали половину букв.       В кругу собственной семьи Джошуа был единственным человеком, окончившим общественный колледж со степенью бакалавра, получив специальность, по которой и работал. Не то, чтобы он гордился этим, но этот факт его биографии, и правда, делал его исключением на общем фоне. Его жена бросила учёбу на втором курсе, что было не так критично, учитывая её сильное денежное подспорье и положение в обществе, пусть и запись о постоянном пьянстве навсегда осталась в её личном деле, а старший сын пока что не возгорел желанием повысить свою квалификацию, так как в полной мере не был уверен, какие именно знания и зачем вообще ему нужны. И Джошуа не был склонен его торопить, больше, чем кто-либо, понимая, что бумажка ради галочки – хуже, чем её отсутствие. В конце концов, его мальчик был достаточно взрослым, чтобы принимать какие-либо решения, а диплом об окончании школы, пусть и на домашнем обучении, он получил. К тому же особенности психики и ремиссия, наступающая с переменным успехом, к сожалению, сильно ограничивали парня в его выборе. Что касалось Дюка, то ему было десять, и в круг его обязанностей не входило тщательное обдумывание всей дальнейшей жизни, – ему нужно было сосредоточиться на чтении. Всему своё время и место.       Поэтому, когда Луи спускается к обеду, чувствуя себя намного лучше, чем шестью проклятыми часами ранее, Джошуа – единственный, кто спрашивает, почему она не в школе. Он не выглядит недовольным, не повышает тон и уж точно не делает вид, что уставшая девушка перед ним – единственная причина его взрослых разочарований в жизни. Он просто интересуется. Быть может, даже с ноткой искреннего беспокойства, которая не позволяет Луи бросить в ответ почти забавное, но всё же грубое: «Почему Вы не на работе?». И Дак вежливо возвращает долг, прикусив злой язык, и просто констатирует, что чувствует себя нехорошо – недостаточно хорошо, чтобы пройти через школьный день с титанической выдержкой и высоко поднятой головой. Она просто не готова. Не готова даже в том случае, если это лишит её получения очередной красной карты, обязующей её тратить время в классе для задержаний. В конечном итоге оставаться после уроков не так уж и плохо: заднюю парту, почти подписанную её именем, никто не занимает, а школьный наблюдатель даже не смотрит, кто чем занимается, предпочитая обществу нарушителей порядка чтение колонки в местной газете.       Мистер Дрейк кивает, откладывая свою вилку дальше необходимого, и тянется за тканевой салфеткой, а затем интересуется, чувствует ли его собеседница себя лучше сейчас, в этот конкретный момент, и готова ли она съесть что-то лёгкое, вроде подаваемых сегодня фрикаделек с овощами. И он действительно рад получить утвердительный ответ. В конце концов, беременность не позволяет притворяться, и Джошуа спокойно верит Луи, когда она выглядит так сконфуженно. Он поверил бы даже, если бы она откровенно лгала ему, ведь есть вещи, в которых лучше перебдеть, чем потом сожалеть. Но проявление участия и заботы никак не мешает ему быть непреклонным, когда это действительно нужно. — Тебе не следует прекращать своё образование, Луи, — строго, но без лишнего давления говорит он, и, быть может, из-за использования имени, но это звучит так официально, что не слушать не получается. Джош осторожен в подборе слов и следит за своим тоном, словно бы пытаясь огибать острые углы, но быстро становится ясно, что будут моменты, в которых он будет склонен проявлять категоричность. — Школа – важный этап твоей жизни и, поверь, будет лучше, если ты закончишь её.       И Луи слышала эту тираду тысячу раз, и на тысяча первый она не стала менее скучной, хотя отсутствие криков или речи, льющейся со скоростью пенистой горной реки, в которой порой было невозможно отделить глаголы от приставок на слух, – хорошее изменение. Дак – девушка неглупая и вполне понятливая, и для неё не нужно повторять дважды. Просто иногда складывающиеся обстоятельства были выше её сил и возможностей. Возможно, если бы хоть кто-то пытался понять её, такие разговоры проходили бы чуть легче. Но Луи рада, что мистер Дрейк, несмотря ни на что, прилагал усилия. В конце концов, он не был обязан разбираться с её делами, и делал это только из добрых побуждений, а не потому, что ему срочно нужна была ваза для плевка, на которую он мог бы выместить всю усталость и боль от тяжёлого дня. — Я понимаю, — лепечет Луи, едва ли размыкая сухие губы, и давит в себе желание спрятать вдруг продрогшие кисти рук в карманах любимой толстовки. Чтобы занять беспокойные пальцы, она тянется к корзинке с хлебом, надеясь, что тот ещё не остыл: тёплые овсяные лепёшки гораздо вкуснее их остывшей вариации. Капелька конденсата на её стакане с холодной водой и долькой лимона, положенной для предотвращения возможной лёгкой тошноты, стекает на скатерть, размываясь маленьким тёмным незаметным пятном на светлой ткани. — Мне станет лучше, и я обязательно наверстаю упущенное, — заверяет она сидящих за столом. Но себя – прежде всего. И этого должно быть достаточно, чтобы успокоить чужое сердце, и Луи выдыхает, когда видит, что Джошуа снова кивает, как бы соглашаясь с ней.       Но потом он уводит разговор в совершенно новое русло, не оставляя манёвров для отступления. И Дак вынуждена напомнить себе, что не является единственным умным человеком на бренной земле, способным сменить тему или замять неудобный вопрос. — Вероятно, нам стоит назначить встречу со школьным интендантом, — говорит мистер Дрейк, и Хайди, до этого занятая исключительно созерцанием кислых пузырьков в своём бокале, неожиданно быстро поддерживает его, давая понять, что тоже думала об этом, пусть и не решалась вынести на суд так рано. — Твоё здоровье сейчас на первом месте, и теперь у тебя будет много дополнительных потребностей, от которых нельзя будет отмахнуться. Поэтому, думаю, будет лучше, если мы все вместе, включая тебя, встретимся и примем взвешенное решение. Школу, в любом случае, нужно уведомить о твоём положении.       На секунду – всего лишь на жалкую секунду, Луи кажется, что её только что назвали инвалидом, которому жизненно необходимо иметь сиделку. Но потом она вспоминает, что беременных действительно помещают в одну категорию с людьми, страдающими временными заболеваниями, и этот факт помогает ей воспринять реальность чуть проще, пусть неприятный осадок и оседает где-то глубоко в животе. Все вокруг небезосновательно пытались быть осторожными и, возможно, стоило прислушаться к мнению взрослых людей, которые, скорее всего, знали, что говорили. Дак просто не могла отделаться от мысли, что её, и правда, поместят в какую-то отдельную категорию, как прокажённую. Даже в том случае, если это было ради её блага. Это расстраивает немного сильнее, чем те моменты, когда она оставалась единственной, кого не выбирали ни в одну команду для игры в волейбол, или те, когда для неё вновь не находилась пара для лабораторной работы по химии. Теперь её словно бы хотели выставить за дверь, чтобы она не мозолила глаза нормальным детям и не являлась негласным символом того, что подростки тоже трахаются, подвергая слова взрослых непрошеной критике. В конце концов, есть мнение, что беременность так же заразна, как и лёгочная чума.       Умом Луи понимает, что изменения в её распорядке – мера необходимая, но даже после нескольких дней, посвящённых приёму саплиментов, разговорам по душам с материнским приложением, чтению дурацких брошюр, между строк заверяющих её, что она сама испортила себе жизнь, и попыткам подавить жуткую изжогу, ей всё ещё трудно было смириться с тем, что всё больше не будет прежним. Она плохо переносила перемены – кажется, она даже плакала, когда пляжный ресторанчик изменил рецептуру мангового шейка, заменив сироп. Ребёнок же был той переменной, которая влияла буквально на всё, к чему подставлялась, и чувство ускользающего контроля нервировало, как лай блохастой шавки, живущей за забором по соседству. У головастика ещё не было нормально сформированного бронхиального дерева, а он уже диктовал правила, показывая, кто именно здесь будет главным. Если уже сейчас он так сильно корректировал планы, то было трудно представить, что будет, когда он появится на свет, подмяв под себя родительские дни и ночи.       Дрожь невольно пробегает по спине, и Луи водит плечами, сгоняя мурашки с тела, подобно муравьям с поверхности сладкого сэндвича, оставленного в корзине для пикника в парке; одна проблема за раз – нельзя откусить слишком большой кусок. Есть те вещи, о которых пока рано думать, и те, которые требуют внимания здесь и сейчас. И вопрос о школе, пока что, стоит немного острее необходимости подбирать детского педиатра, курирующего неожиданную желтушку. И, как бы сложно это ни было, нужно было сосредоточиться. Даже, если от сильного умственного напряжения и проявления силы воли заболела бы голова. Даже, если бы желание забиться под кровать вновь одержало бы верх. — Надо встретиться с интендантом, — смиренно повторяет Луи, давая добро на встречу, присутствовать на которой ей совершенно не хочется, и которая, всё равно, состоится, как бы усердно она ни пыталась бы оттягивать этот момент. Дак успокаивает себя лишь мыслью, что возможное проявление взрослого подхода начислит ей пару бонусов на карму, впоследствии вознаградив её. Желательно, чем-то очень вкусным. Чем-то более вкусным, нежели фрикадельки с овощами, что заимели привкус сожаления.       Кто мог знать, что быть взрослым действительно означает изо дня в день делать то, что не хочется? Видимо, только мистер Дрейк, удовлетворенный желанием собеседницы пойти на контакт. Луи надеется, что он, хотя бы, получил моральное удовлетворение от того факта, что ситуация складывалась именно так, как ему было удобно; как он хотел. Ведь чёткие планы – его сокровище, и со стороны кого-то, вроде Луи, для которой всё это делалось, было грубо пытаться всё усложнить. Ей стоило быть более благодарной за то, что люди подставляли ей свои плечи, позволяя опереться. В конечном итоге, ей совершенно не хотелось думать, что она делала бы, если бы варилась во всём этом в полном одиночестве, не находя поддержки ни в чём, кроме цитат, взятых из мотивирующих постов в «Твиттере».       Капелька покорности – малая плата за то, что за ней выносили мусор, давали ночлег, хорошую еду и доступ к Сети. К тому же эти люди оплачивали медицинские счета и ни разу об этом не упомянули, в отличие от старого мухомора, который даже на смертном одре будет продолжать ждать, когда внучатая племянница вернёт ему деньги за билеты на злополучный паром. Даже идиоту было понятно, что с ними не стоило спорить из-за таких пустяков, как бы ни стонало противящееся нутро. Тот факт, что нужно было продолжать убеждать себя, что никто здесь не желал ей зла, сильно печалил. Быть может, не только её, учитывая сочувствующие взгляды мистера и миссис Дрейк. Но Луи не склонна принимать чужую жалость – если она не была сделана из жемчуга или, хотя бы, из карамели, то она не нуждалась в ней, подобно тому, как самоубийца не нуждался во второй пуле. Чужое сострадание приятно, но необязательно.       Она много чего не хотела делать, но это вовсе не означало, что она не должна была. Интендант – не какое-то чудовище из тёмного шкафа, а беременность – явление не совсем редкое и, уж точно, не неестественное, чтобы считать себя возможным подопытным для незаконных правительственных экспериментов, проводящихся в Неваде. Поэтому Луи подбадривает себя, убеждая, что всё это – не конец света, а дорога из мраморного особняка – не подъем на плаху.       В конце концов, ещё никто не умер оттого, что посидел напротив директорского стола с просьбой дать пару поблажек в связи с взращиванием нового члена общества и налогоплательщика в утробе.       Луи верила, что не будет первой.       Верила точно так же, как и в возможность того, что её ребёнок мог бы стать одним из следующих президентов Соединённых Штатов.

***

      Количество красных карт, полученное Луи за время школьной карьеры, смехотворно огромно для человека, который за свою жизнь толком ни разу не поучаствовал ни в одном протесте, и они, изредка разбавленные розовыми вкладышами – чуть более щадящей версией красных, – единственная причина, почему кабинет директора не является для Дак незнакомым местом. Наверное, она – единственный учащийся, когда-либо получавший задержания исключительно за прогулы, а не за порчу школьного имущества или за затевание драки в столовой. И, быть может, здесь нечем гордиться, но на общем фоне её проступки выглядят безобидно, учитывая, что за разбивание раковины в женском туалете положено исключение. И Луи, при всей своей неуклюжести, не горела желанием проверять данный факт на правдивость. В конце концов, дядя Скрудж заранее отказался платить за частную академию.       Мисс Дюран – школьный директор – восседала за своим массивным столом, прикрытым пластиковой салфеткой-трафаретом, как королевский казначей, не одобряющий траты монарха на продажных девок, и, только лишь при помощи огромного усилия воли, не хмурила тонко выщипанные брови, отчаянно не позволяя уголку своего глаза дергаться. Во всём её виде, начиная от напряжённых плеч и заканчивая слегка помятым вельветовым пиджаком красивого лимонного цвета, читалась усталость. Небольшая прядь, выбившаяся из её тугой рыжей кички, никак не хотела лежать за ухом и всё время норовила упасть на щёку, раздразнив замазанную светлым тональником кожу, и только за последние пятнадцать минут женщина безуспешно пыталась заправить её четыре раза. Ну, или пять – Луи сбилась со счёта, перманентно желая отвлечься от текущей разговорной повестки на любую вещь, будь то дурацкая засаленная прядь волос или милые настенные часы в виде винтажного котика, который двигал глазками в такт маятнику-хвосту.       Мисс Дюран, если судить по её неестественной сосредоточенности и, хоть и вежливому, но натянутому отношению, тоже не особо горела желанием находиться здесь и решать очередной внеплановый вопрос. И Луи могла её понять: мало кто хотел оставаться на работе после конца рабочей смены, а время неумолимо приближалось к девяти часам, и каждый уважающий себя человек давно должен был находиться дома, посвящая время семье или просмотру бесполезного ток-шоу. И тот факт, что они вообще смогли собраться в этот странный час – заслуга Джошуа, который, видимо, чересчур сильно любил оперативность и, ни при каких обстоятельствах, не желал терять время. Дак без понятия, каким именно образом он так быстро назначил встречу, но у неё были подозрения, что адвокат и координатор по «Разделу IX», привлечённые им, имели к этому какое-то прямое отношение.       Мисс Дюран явно не чувствовала себя в своей тарелке, имея под боком такую милую компанию, но до конца сохраняла внешнюю уверенность, прекрасно осознавая, что всё это – часть её работы. Ну, или убеждая себя в этом. В конце концов, раньше в отношении одной из Даков она просто подписывала листы задержаний и строго грозилась занести каждый промах в личное дело, а теперь ей нужно было почти поучаствовать в почти моральной дилемме. И не то, чтобы это был первый раз, когда она принимала участие в разборе подобной ситуации, но первый, когда в кабинете присутствовал человек, который в любой момент мог подловить её на неудачном слове или двусмысленной формулировке. И Луи тоже чувствовала бы себя неуютно, если бы этот человек, верный своей зарплате, не был на её стороне.       В действительности, она не совсем понимала, что именно делала здесь, учитывая, что говорить ей давали лишь изредка. Основной диалог происходил исключительно между адвокатом с трудновыговариваемой еврейской фамилией и мисс Дюран, и изредка прерывался вставками координатора. К ней практически не обращались, лишь бросая на неё, украдкой, взгляды со ссылкой на тот или иной факт. Ей разрешили сидеть тихо на стульчике и быть центром композиции, как бы символизируя важность острого вопроса, а также дали добро отвечать на прямые обращения, пусть и только тогда, когда адвокат не будет против. Даже слова координатора, следящего за исполнением закона, в основном были адресованы Хайди, как более взрослому лицу, а не ей, несмотря на то, что речь шла именно о её правах.       Всё это сборище напоминало то скучное собрание директоров, на которое дядя Скрудж затащил её сто лет назад, и спать здесь хотелось не меньше, чем там, и, если бы хоть кто-то понял, каких усилий в данный момент ей стоило не закрывать глаза, отправляясь в лёгкую дремоту, ей бы тут же воздвигли памятник. Быть может, именно поэтому она старается как можно резче бегать зрачками по комнате, ища секундное развлечение. Это был единственный способ сохранить уважение к присутствующим. В конце концов, ни Дрейки – только Хайди, ибо Джош услужливо уступил ей место на правах разумности, – ни люди, работающие на них, не были обязаны присутствовать здесь и разбираться со всем этим только потому, что это была их работа. Ненормированный рабочий день был полной лажей.       Впервые к ней обращаются минут через двадцать-двадцать пять после реального начала разговора, и, каким бы мягкий, сдержанным, снисходительным и уверенным ни был бы голос мисс Дюран, только дураку не было бы очевидно, как нелепо звучат её слова, если взять в расчёт общую успеваемость Луи и её убогие табеля, хранящиеся в железных ящиках позади директорского стола. Если попытки не заснуть требовали некоторых усилий со стороны мозга, то подавление сардонического смешка, полного сарказма и реальной иронии, что грозился вырваться из горла, как склизкий ксеноморф из грудной клетки несчастного носителя, стало настоящим испытанием для нервов и эмоционального контроля, ускользающего с каждым сказанным словом. — Школа искренне поощряет ваше пламенное желание продолжить обучение, несмотря на… сложившиеся обстоятельства, мисс Дак, — говорит директор, сложив кисти своих рук перед лицом, по нос закрыв его часть. И Луи уверена, что где-то на курсах повышения квалификации эту речь заставляют заучивать наизусть и декларировать вместо гимна по утрам – так странно и выверено она звучит. — Школа также понимает, с какими трудностями Вам предстоит столкнуться, поэтому готова принять необходимые меры, чтобы поддержать Вас. Вам будет выделено дополнительное время на сдачу необходимого материала, кроме того, по согласованию с вашим врачом, ваши пропуски не будут учитываться, как основание для повторного прохождения одного и того же учебного года. Также, согласно закону, Вам положен отпуск в до- и послеродовой периоды, в связи с чем ваши экзамены и итоговые работы могут быть, по согласованию, перенесены на другие даты, включая период летних каникул.       Луи кивает хотя бы для того, чтобы не казаться пластмассовым манекеном на витрине магазина – неодушевлённой болванкой, слишком юной и не особо образованной, чтобы понимать взрослых, которые говорят до оторопи быстро, не давая возможности угнаться за ходом их высокой мысли. В конце концов, у медленного темпа монолога должна была быть причина. И, если Дак правильно читала между строк, то её только что завуалированно назвали дурой и выразили крайнюю степень разочарования её поведением, которое, видимо, отражалось на имидже всего школьного округа и его рейтинге в социальных сетях. Что ж, это был очень изощрённый способ выпустить пар. Настолько изощрённый, что даже не обижает. — Однако мы хотим напомнить, что не являемся специализированным учреждением, — продолжает мисс Дюран, аккуратно подбираясь к самой сути с таким робким подбором слов, что ситуация перестаёт казаться комичной. Особенно, после её краткого переглядывания с координатором по «Разделу IX». — Но готовы предложить Вам рассмотреть возможные… альтернативные варианты, такие, как, например, переход в школу имени Марты Флоренс. — Школа Марты Флоренс находится в полутора часах езды отсюда, — неожиданно встревает Хайди, прогоняя спектр недоумения по своему ровному лицу. — Это почти Невада.       Почти, но не Невада. Но только лишь по этому сравнению становится ясно, что путь в столь отдалённое место не будет близким, и о попытках успеть к первому уроку человеку, неспособному встать по будильнику, можно смело забыть, как и о свободном времени в принципе, учитывая часы, которые придётся провести в дороге. Даже в том случае, если есть машина – никто не отменял пробки, цветущие на основном шоссе дважды в день как раз в те временные промежутки, когда нужно будет ехать на занятия, а потом с них. И, возможно, по пути можно слушать музыку, заткнув уши наушниками, но никто не гарантировал отсутствие укачивания. Особенно, сейчас, когда желудок всё ещё очень остро реагировал по утрам на собственную пустоту. — Однако они предоставляют весь необходимый спектр услуг для девушек, находящихся в положении мисс Дак, — тут же парирует мисс Дюран. Смело, но безобидно – без желания пресечь нежелательное пререкание. — У них есть общежитие и детский сад. — Кроме того, на территории их комплекса постоянно находится доктор, — добавляет координатор. — Учреждение имеет почти столетнюю историю и за это время хорошо себя зарекомендовало. У них достойный уровень посещаемости и общий процент получения дипломов достаточно высок, несмотря на… некоторые трудности, связанные с родительством, которое девушки вынуждены совмещать с учёбой. К тому же школа состоит в федеральной программе, поэтому само обучение бесплатно. Учитывая домашнюю ситуацию мисс Дак, переход туда – хорошая возможность.       Они так сильно акцентируют на общежитии и на всей это семейной ситуации, что у Луи складывается впечатление, что им сказали, будто её двумя днями ранее забрали из-под крыла насильников и наркоманов, и теперь добрые дяди и тёти подыскивали ей, нерадивой и глупенькой, временное пристанище, которое могло бы обеспечить безопасность ей и её ребёнку. И Дак безумно, пусть и бессимптомно, рада, что закон защищает тех, кому действительно нужна помощь, но ей не хотелось делать вид, что она попадала в их число. Не тогда, когда все вокруг вели себя так, словно бы спасали её из лап голодной смерти, преследовавшей её на улице. Она не жила с маньяками и пьяницами, спускающими её пособие на бутылку – просто какое-то время сосуществовала с идиотами и с трудными людьми, с которыми, по ряду причин, невозможно было ужиться. Так что её «домашняя ситуация» никого не касалась. Тем более людей, которым, по факту, не было до этого никакого дела. Ей хотелось быть благодарной за чужие учтивость и внимательность, но у неё просто не получалось. — Луи – не бездомная, — констатирует Хайди, словно чувствуя неуверенность, исходившую от девушки. — Она остановилась у нас. И, мы полагаем, что предоставляем ей все условия, чтобы государство не сочло необходимым немедленно подыскать ей новое жильё. Я ничего не имею против школы Марты Флоренс – бывшая жена моего кузена окончила её, и у неё был хороший испанский, – но я считаю, что это не наш вариант. По крайней мере, пока мне так не кажется. — Однако мы всё равно рекомендуем подумать об этом. Не обязательно переводиться в неё прямо сейчас, — настойчиво подводит итог мисс Дюран, и Луи действительно начинает казаться, что от неё пытаются избавиться. Быть может, беременность и правда заразна, просто об этом не предупреждали на дурацких уроках здоровья, скрывая этот факт где-то между изобретением презерватива с запахом малины и рассказом о людях, которым не повезло подхватить сифилис. Мир был полон странных чудес. — Так же есть варианты смешанного обучения или полного дистанционного. Большинство преподавателей согласно посетить ученика на дому, если это необходимо. Технически, это очень похоже на домашнее обучение. Вся разница лишь в том, что на домашнем обучении Вы сами нанимаете репетиторов или проходите материал самостоятельно, отмечаясь в любой школе лишь во время обязательных экзаменов, а на смешанном Вы работаете исключительно с учительским составом конкретного учреждения, назначая встречи согласно одобренному графику. Но, я полагаю, Вам это известно. Кажется, ваш старший сын учился именно на дому.       Хайди кивает, и, пока что, новые варианты кажутся куда более привлекательными. К тому же, они исключают физкультуру, как предмет, защитывая её автоматически. И перспектива больше никогда не спорить с тренером из-за отсутствующей спортивной формы представляется очень радужной – почти воодушевляющей.       Но, как и всё хорошее в жизни Луи, самое лучшее предложение незамедлительно забирают прямо из-под её носа: — Но мы считаем, что мисс Дак нуждается в дополнительном стимуле и внимании, учитывая её… средние академические успехи. Поэтому мы бы не рекомендовали ей полностью отказываться от процесса социального взаимодействия и возможности контроля со стороны преподавателя, физически присутствующего в классе. Для неё было бы лучше продолжать посещать занятия, если её здоровье будет позволять это делать. — И что же Вы предлагаете? — ведёт бровью Хайди. — Вечернюю школу, — отзывается координатор. — Если не рассматривать академию Марты Флоренс, то вечернее обучение – лучшая альтернатива: оно позволит мисс Дак проходить материал в комфортном для неё темпе и оставит ей день для посещения необходимых мест, вроде больницы или родительского центра. Кроме того, данный формат защитит её от большинства нападок со стороны сверстников, которые могут не быть лояльно настроены к её обстоятельствам. Состав вечерних классов весьма разнообразен по возрасту, и, возможно, мисс Дак будет чуть проще заниматься в среде взрослых людей и людей, находящихся в похожем положении.       Это звучит неплохо. По крайней мере, в теории. И в вечернем обучении есть безусловный плюс: вероятность встретиться с братьями не просто будет стремиться к настоящему нулю, а будет ему равна; ни при каких обстоятельствах Дьюи не задержится в школе допоздна, если будет хотя бы один шанс из миллиона, что он пропустит новое приключение с матерью, а у Хьюи есть чёткий распорядок, и он умрёт, если не сядет в автобус, отъезжающий в три пятнадцать. Поэтому, даже, если адвокат просил не открывать рот, Луи нарушает молчание, заочно давая согласие. В конце концов, «дарёному коню в зубы не смотрят», и такой возможности может больше не представиться. По крайней мере, можно будет с чистой совестью валяться в кровати ровно столько, сколько душе будет угодно, и утро действительно будет начинаться именно тогда, когда и должно, – в обед.       Луи уверена, что её мнение не имело значение, и всем просто хотелось разойтись по домам, включая Хайди, которая ради всего этого пропустила вечерний вальс с бокалом шампанского, поэтому слова мисс Дюран о том, что она подготовит документы, звучат почти, как нескрываемое ликование. Она даже подписывает формы, подсунутые ей под руку адвокатом, юридически закрепляя за собой обязательство не разглашать тайну, и, кажется, даже не испытывает ни капли сомнения, когда от неё требуют молчания в такой форме. В любом случае, всё это сделано только для того, чтобы у неё не было лишнего стимула что-то сболтнуть или с кем-то посекретничать. И она воспринимала это именно так, совершенно не раздражаясь по этому поводу, но злясь на злополучную прядь волос, что вновь и вновь выползала из-за уха.       Прощание было единственным актом искренности в тот вечер, произошедшим в стенах директорского кабинета.       И, глядя на лицо Хайди, транслирующее усталость, скуку и тоску по чему-то терпкому и выдержанному, Луи, почему-то, верит, что мистера Дрейка ждёт увлекательная ночь в спальне.       Верит, но представлять не хочет, как и не хочет думать о том, что в школу ей всё-таки придётся ходить.       По крайней мере, после всего, Хайди согласилась заехать в «Вендис».       И горячая картошка с куриными палочками была хорошей наградой за отыгрыш молчаливой девочки, залетевшей в шестнадцать лет и смиренно сидевшей на стульчике, подобно канарейке на жёрдочке в позолоченной клетке.

***

      Сказать проще, чем сделать.       И когда, буквально на следующий же день, в районе четырёх вечера – во второй половине суток, – приходит осознание, что учиться теперь придётся в то же время, в которое раньше уже с чистой совестью можно было ничего не делать, забыв обо всём на свете перед экраном телевизора, резко становится несмешно, а перспектива перехода в академию на другом конце города, просто, как иное, неслучившееся стечение обстоятельств, перестаёт казаться плохой идеей. Утренняя или вечерняя школа, всё равно, остаётся школой, в какое время она бы ни начиналась и в каком классе ни проходили бы занятия. Луи, сжимая края своей собранной сумки слишком сильно, очень хорошо это понимает. И с каждым поворотом всё приближаясь и приближаясь к месту, в котором было оставлено слишком много чужих амбиций, она не могла не думать о том, что, возможно, безграмотность – не такая уж и плачевная доля. В конце концов, не каждому было суждено окончить колледж – кто-то ведь должен был жарить котлеты, стоя около гриля. Всяко лучшая участь, нежели перспектива быть мануальным терапевтом или профессором каких-то там наук, который по куску наворовал материал для своей диссертации из чужих трудов, не привнеся ничего нового или полезного в фонд человеческих знаний.       Луи – реалист: она знает предел своих умственных возможностей, и ей, лучше, чем кому бы то ни было, известно, что ей не суждено получить Нобелевскую премию и встать в один ряд с известными людьми. Однако, быть может, она была бы чуть больше настроена на учёбу, если бы когда-то ей слишком часто не ставили старшего брата в пример, буквально сравнивая рачка, живущего в раковине на дне солёного моря, и чайку, грозящую съесть его в момент крутого пикирования. Кто знает, возможно, если бы раньше люди чуть меньше намекали ей на то, что она – бездарность, то сегодня над ней не нависала бы угроза перевода в класс коррекции, а сама она умела бы правильно писать слово «квинтэссенция», не подглядывая в шпору на ладошке.       В любом случае, на первый день в вечерней школе она не возлагала никаких надежд, поддерживая свой энтузиазм лишь тем фактом, что теперь её точно будут забирать на машине, лишая её возможности лишний раз думать о тёмных улицах и о тех, кто на них обитает. — Буду здесь, когда ты закончишь, — говорит Дуфус, тепло целуя её в бархатную щёчку, когда они расстаются перед входом в школу.       И Луи знает, что он простоит на крыльце ещё какое-то время после того, как она скроется за поворотом, и её перестанет быть видно сквозь прозрачные двери. Она просто надеялась, что он не останется там до самого конца занятий. С него сталось бы, и, быть может, именно поэтому – и только поэтому – она попросила его заехать в несколько иных мест и купить ей всякую мелочь, вроде мятного донатса и чашки бананового какао с молоком. Еда была бы хорошим стимулом пережить ещё один трудный момент в жизни. Вкусно, полезно, и никто не будет куковать на школьном крыльце, нервируя охранника. Все остались бы довольны; это был отличный план за исключением того пункта, что ей самой всё равно пришлось бы присоединиться к новому классу, представ перед аудиторией, как новый ученик.       И Луи терпеть не может новые знакомства, особенно, когда её вынуждают представиться перед всеми около меловой доски, заставляя выглядеть так, будто бы через секунду её будут фотографировать для полицейского отчёта. Она почти – почти – ожидает, что ей вот-вот впихнуть табличку с серийным номером в руки.       Но ничего такого не происходит: преподаватель преклонных лет, мистер Гатри – лысеющий мужчина с большой родинкой на щеке, в очках с толстыми линзами и вельветовом костюме приятного горчичного цвета, – лишь здоровается с ней и не обращает, ровным счётом, никакого внимания на её двухминутное опоздание, прося класс поздороваться с ней, а её – присесть на любое свободное место по её личному выбору.       Слабый хор, состоящий исключительно из простого «привет», эхом отражается от стен, увешенных картами штатов и досками с объявлениями, и Луи лишь слабо кивает, невольно обводя сидящий контингент любопытным взглядом – координатор не лукавила, когда говорила, что состав вечерней школы был разнообразен по возрасту; класс состоял из двух пожилых женщин, закрывающих многолетний гештальт, бородатого чёрного мужчины, который работал школьным садовником, нескольких девиц, каждой из которых было немного за тридцать, двух молодых мигрантов, плохо говоривших на английском, и того парня, который оставался на второй год три или четыре раза. За первой партой сидела девушка с заметным животом, и даже сейчас, когда она не подавала виду, Луи могла с уверенностью сказать, что её ноги убивали её, и что ей было стыдно отпроситься в уборную сразу после начала урока, зная, что через полчаса она попросится снова.       Намеренно или нет, но Луи обходит её стороной, словно бы не желая думать о том, что придёт день, и она сама будет чувствовать себя точно так же, желая переехать жить в ванную, хотя сердцем ощущает некоторое удовлетворение от того факта, что кто-то ещё, близкий к ней по возрасту, был с ней в одной лодке. Этот факт позволил спокойно выдохнуть. Даже, если она в этом не нуждалась. По крайней мере, напоминание о простоте бытия не было лишним. В каком-то смысле, ситуация начала казаться менее неправильной и более естественной, а сама беременность потеряла ярлык креста, поставленного на чём бы то ни было.       Луи не хотела казаться высокомерной или неблагодарной, и в её голове уж точно не было намерения насмехаться над кем-то здесь или унизить кого-то, подумать о ком-то плохо, особенно о людях, нашедших в себе силы, второе дыхание, вопреки всему вернуться и продолжить учёбу, параллельно продолжая вести жизнь взрослых, озабоченных семьями и работой личностей, но она, оказавшись по одну сторону с ними, никак не могла отделаться от мысли, что, несмотря на все заверения, милые улыбки и обещанные бонусы, вроде гибкого графика и увеличенных сроков сдачи работ, её всё-таки сплавили в подобие затхлого лепрозория, отрезав её от сверстников, на чьи умы она могла бы невольно повлиять своим неподобающим поведением, и заклеймив её прокажённой.       Луи не хотела – действительно не хотела проводить черту.       Но, какими бы подневольными ни были её мысли, это не помешало ей проследовать в конец класса и, как и прежде, занять самую дальнюю парту, до которой не захотел бы дойти ни один нормальный человек.       Быть может, всё было немного проще, если бы она просто пошла работать официанткой в придорожный дайнер...