Абаниби

      Низкое блёклое небо, затянутое чередой полупрозрачных серых туч, вновь обещало излиться холодными слезами, затопив твёрдые земные дорожки нескончаемым потоком звучных ручьёв. Прохладный, отсыревший воздух тяжело вдыхался носом и конденсатом оседал где-то в лёгких, вызывая бурлящий мокротный осадок на стенке горла. Взмокшие ресницы покрывались хрустящей корочкой за считанные минуты, а пальцы ног промерзали до костей даже сквозь два слоя носков, и от неприятного покалывания в самых кончиках, за ногтевой пластиной, нельзя было спастись. Собственное дыхание, тёплое от чашки выпитого чая, совсем не грело и, кажется, вообще не доходило до сложенных перед самым носом блюдечком ладоней. Ползучие туманы устилали тёмные закутки, и даже обёрнутые в полиэтилен картонные коробки, выставленные около задних дверей магазинов и ресторанов, норовили покрыться плесенью, обживающей всё на своём пути. Лужи на дорогах не испарялись, и визг автомобильных шин, безвольно скользящих по широкой мостовой, не прекращался ни на миг. Мокрая кора парковых деревьев на расстоянии источала неприятный аромат, а грязь под ботинками с каждым разом становилась всё липче и темнее. Остатки жухлой листвы, оставшиеся после планового сжигания, коричневые, ломкие, перемешанные с мелким мусором, вроде горсти окурков, слёживались вдоль тротуаров, забивая решётки водостоков, и доживали свои последние часы, готовясь превратиться в аморфную гнилостную массу, прилипающую к подошвам. Чернильный дым из промышленных труб, застилающих горизонт силуэтами своих высоких столбов, валил с удвоенной силой, и смоговые полосы, чёрные, как у африканской зебры, начинали каскадом опускаться с высоты птичьего полёта, и казалось, будто бы у людей внизу двухцветно рябило перед самыми глазами. Стойкий химический запах фосфата, совершенно незаметный для местных, вызывал головокружение у приезжих, и даже привычные дожди, напоминающие больше кару Господню, чем природное явление, не могли его смыть. Синие воды бескрайнего залива, чья гладь всегда отражала безоблачное небо, посерели, впитав графит и смирение увядающей природы, и даже рыбаки, для которых рыбный промысел был не только хлебом, но и смыслом их пропитанных солью жизней, не горели желанием поднимать якоря и отправляться на вахту.       Промозглая осень для промышленного Дакбурга, утопающего в водовороте рабочей жизни, – привычное дело. Никто из местных не жалуется на вечно грязную машину и не тратит своё драгоценное время на крики в мокрую поверхность разрастающейся лужи – все просто покупают резиновые сапоги по акции в «Волмарт» и надеются, что взятый в кредит дом не уйдёт под воду, а дети, резвящиеся на площадках в жёлтых дождевиках, не будут унесены сильным ветром в неизвестном направлении. Каждая пятая семья с замиранием сердца ожидает выпуска новостей, предупреждающего о скором приближении урагана, а каждая вторая, живущая в пределах первых четырёх линий от берега, обносит строительные лавки, пакуя мешки с песком в багажники своих старых внедорожников. На прилавках всё чаще отсутствуют консервы с томатным супом и бутилированная витаминная вода, а некоторые окна домов, расположенных вдоль дорог, заранее прикрыты плотными фанерами с внутренней стороны. Лодки на пристанях бесконечно качаются на неравномерных волнах, взбивая перламутровую пену и одаривая мир вокруг глухими звуками бьющейся посуды, выпавшей из плохо закрытых шкафчиков, а по ломанным деревянным причалам, скользким, покрытым остатками водорослей, тины и рыбной требухи, оставшейся после разделки мальковых тушек, больше невозможно было пройти, случайно с концами не нырнув с них в мутную морскую воду.       Потерянный в урагане неспешных будней календарь ни у кого не пользуется популярностью, и вяло сменяемые друг друга даты мерно уплывают в океан, утекая из сознания так же быстро, как песчинки из верхнего сосуда старинных песочных часов. Люди, по колено утопая в грязной воде, несмотря ни на что, продолжают истаптывать мясистую землю, мечтая поскорее оказаться в помещениях, и лишь дети, не обременённые работой и заоблачными счетами, радуются каждому дню, ожидая непогоды с таким же нетерпением, с каким индейцы умоляли шамана вызвать дождь. Ведь прыгать по лужам и заливать новенькие сапожки, насквозь промачивая ноги, – весело. И ни один взрослый, потративший деньги на новую обувь и пугающий ребят страшными сказками о простуде и врачах, не может в полной мере этого отрицать, сколько бы раз ни поставил детские сапожки на сушку и сколь долго бы ни причитал о здоровье, подавая несмышлёному ребёнку тёплое махровое полотенце и чашку какао со сладким зефиром.       В дождь легче дышится, в дождь крепче спится. И, после нескольких месяцев созерцания однотипной водянистой картины на улице, не слышать ритмичный стук по крыше и не наблюдать беснующиеся капли на лобовом стекле автомобиля непривычно. Как непривычно ощущать и сухость, поднимающуюся от внезапно отвердевшей земли. Жухлый травяной ковёр подстриженных лужаек, сухой и ломкий, за пару мгновений ощетинился, покрывшись невидимой холодной плёнкой, ломающейся под ногами, а вся влага, долгое время наполняющая выемки на свежем асфальте, испарилась, подобно призраку в утренней дымке, оставив после себя лишь мокрую тяжесть в густом оседающем воздухе. Низкие туманы рассеялись, как дым у остывшего костра, и первый пар, полупрозрачный, невесомый, едва различимый, вырвался изо рта, породив мелкое белёсое облачко, обжёгшее губы.       В полном безветрии, окутанном тишиной на манер толстого стёганого одеяла, было стойкое ощущение, что время замерло, заставив даже неумолкающих чаек на мгновение закрыть свои стенающие глотки. Ни одна тонкая веточка на полностью голых деревьях не смела шелохнуться. Вся жизнь, прежде кипящая, бурлящая в котле бессонных будней, застыла, подобно каменному монументу, и уняла своё горячее дыхание.       Прежде просто грозившееся упасть небо опустилось ещё ниже, отбросив огромную акварельную тень на заснувший город, и монохромные облака перемешались, создав единую творожную ширму, застилающую голубую высь, усыпанную звёздами. Низкое и хмурое, провисшее от непосильной ноши, оно всё также грозилось устремить вниз отрезвляющий водопад, вновь успокоив привыкших людей знакомой ритмичной трелью, порождаемой острыми водяными клёпками, бьющими по карнизу подобно маленьким молоточкам, снятым с механического будильника. Но с небес не срывалось ни капли, сколько бы долгих минут, преисполненных томительного ожидания, ни проходило. Дождь не моросил, не начинался ливень, и только корка на увядшей траве становилась всё ломче, грозясь пойти трещинами просто от одного своего существования. Застойная сырость, наполняющая воздух, охладилась.       Как гром среди ясного неба, бесшумно, нежданно, внезапно, вместо дождевых капель однородная облачная масса, нависающая над всем живым, как стеклянная крышка над горячей сковородкой, медленно извергла невесомые белые хлопья, падающие с неба так же мерно, как первые листья, опадающие с живых осенних деревьев. Снежинки, в полном безветрии тихого вечера опускающиеся вниз строго вертикально, робко достигали земли и невозмутимо касались её, словно бы возвращались к себе домой. Они не таяли – лишь ложились на ломкую прозрачную корку и оставались неподвижно лежать, встречая пребывающих собратьев. Дорожки белели, а обрезанные кустарники, укрытые тёмным тентом, уходили в белизну, как уксус, помещённый в соду: смиренно и безвозвратно. От подоконника начинало тянуть нестерпимым холодом.       Начинал идти снег. Настоящий. Белый. Воздушный. Холодный.       Ненавидимый Луи до глубины её чёрствой души.       Лёжа на мягкой кровати, закутанная по самую белобрысую макушку в пуховое одеяло и укрытая для дополнительного тепла шерстяным покрывалом она видит его тень, бегущую по квадратику света на противоположной от окна стене. Уличное освещение тусклое, а Луны не видно совсем, но света от садовых фонарей достаточно, чтобы заменить ночник в тёмной комнате, утопающей в ночной мгле так же явно, как скрытая в джунглях пещера, и создать световой экран на поверхности монотонных обоев. Крупные чёрные точки – безвольные силуэты рыхлых снежинок – скачут по нему, уходя вниз, как титры в старом чёрно-белом фильме, и больше напоминают труху сухого корма, сыплющегося сверху на водную гладь домашнего аквариума, или хлопья дешёвой овсянки из «СевенЭлевен».       Окно находилось прямо за её спиной, и, даже сквозь два слоя одеял, она чувствовала, как эфемерный холод злостно настигал её ноющую поясницу. Выкрученный ею термостат, висящий около дверного косяка, упорно показывал температуру на египетском курорте, не смея снизить её ни на градус, и даже Дуфус, сморенный своими лекарствами, во сне откинул от себя каждое покрывало, продолжая спать в одних лишь пижамных штанах, откинув руки по краям от вспотевшего лица на подушку. Но, глядя поверх его вздымающегося при дыхании живота на играющие на стене снежные тени, ускорившие свой бег, Луи лишь сильнее вжимает голову в плечи, пряча нос в одеяло подобно предсказывающей мороз кошке, сующей свой мокренький шнобиль под лапу в ночи.       Здесь совсем не холодно – не так холодно, как было там.       Не так холодно, как в её бывшей спальне в особняке на холме, облюбованной сквозняками преданнее, чем вечерний палаточный лагерь комарами на берегу Миссисипи; случайно заслышанный звук шатающихся в рамах от холода стёкол по-прежнему дарит ей досрочный инфаркт, сколько бы раз она не убеждала себя, что в доме Дуфуса давно стоят стеклопакеты. Свист ветров, ползающих по полу и норовящих забраться под скомканное одеяло, навсегда останется в её памяти, а горячий чай в старой фарфоровой чашке, сохраняющий привкус пыли и остывающий быстрее, чем замороженные вафли после старой микроволновки, всю оставшуюся жизнь будет продолжать вызывать у неё приступ тяжёлой хандры и кислотное бурление в желудке. Странные звуки движения домового каркаса, ломающегося от перепада температур и общей влажности, лишь усугубляющие чувство онемения в пальцах рук и ног, никогда не забудутся. Как и мысли о том, что чужое нежелание менять тысячелетнюю проводку, пролегающую в глухих и холодных стенах, обитых деревом, однажды всем выйдет боком.       Здесь вообще не было холодно, но, созерцая округлые снежные силуэты, Луи никак не могла в это поверить, сколь натуральным ни был бы жар, исходящий от Дуфуса, как от живой раскалённой печи для пиццы, и каким бы высоким ни было бы число на термостате, который уже был готов рекламировать способы предотвращения глобального потепления. Ведь, там, где шёл снег, просто не могло быть тепло. Пусть Дак видела лишь его тень, абсолютно не желая поворачиваться к окну, которое кто-то непредусмотрительно забыл занавесить, подарив ей возможность смотреть на незамысловатый танец теневых точек, для неё этого было вполне достаточно, чтобы сделать выводы и пожелать переехать во Флориду. В такие моменты ей очень сильно хотелось стать перелётной птицей: по крайней мере, на Юге не бывает этой мерзкой белой поташи.       К тому же во Флориде аллигаторы ели бездомных собак, а собак Луи, при всём своём сострадании, не терпела чуть больше, чем падающую с неба замёрзшую воду. По крайней мере, скулёж и вой блохастых шавок, ютящихся в питомнике на заднем дворе, не доносился до этой части дома. Дак очень хотелось верить, что к Сочельнику их всех успеют раздать, и ей не придётся беспокоиться о том, что случайная встреча с вшивой псиной на территории этого дома будет возможна. От одного представления образа слюнявой морды, устланной двумя рядами острых пожелтевших зубов, бросало в дрожь. Единственной нормальной собакой мог быть только Скуби-Ду – и то только потому, что он был всего лишь нарисованной картинкой. Все остальные четвероногие «друзья» явились прямиком из Ада и должны были туда вернуться. Вспоминая разорванные штаны, отобранный кроссовок и злобное гортанное рычание, скомканное и глухое из-за вытекающей из грязной пасти пены, Луи была глубоко в этом убеждена; и ни один простодушный доходяга, купивший своему скулящему шпицу милый клетчатый ковбойский галстук, не мог её переубедить.       Никто не мог, даже Дуфус, не видящий никакой разницы между божьими тварями. Впрочем, он был единственным, кто и не пытался. Быть может, просто из глубокого к ней уважения. Равно как и по той же причине Луи не смела звонить в отлов, завидев вредного щенка за мусоркой около заправки, бесновато защищающего полусгнивший голубиный трупик. Она могла пережить недолгую поездку в машине, зная, что исчадие Ада сопело в коробке в багажнике, а Дуфус был взрослым и мог смириться с тем, что его ангел, в отличие от него, не любила тех, кому было присуще пасти белок в парке и лаять на прохожих. Она всё могла, просто, опуская автомобильное стекло, благословя Дрейка на хорошую поездку в ветеринарную клинику и целуя его в щёку, а также прося высадить её у ближайшего торгового центра с чёрной кредиткой в руках, не хотела.       Не хотела так же, как и не желала, чтобы дурацкие рыхлые тени продолжали бороздить световой экран на стене, обещая за короткое время надолго превратить привычный унылый пейзаж на серой улице в абсолютную белую пустоту, до дрожи в коленях напоминающую одинокую, дикую, далёкую снежную пустошь, отрезанную от цивилизованного мира и всей Вселенной, где время замирало, а любые эмоции, кроме страха и отчаянья, безвозвратно поглощались всеобъемлющим чувством полного одиночества; где глубокие следы, оставленные готовыми подкоситься от усталости ногами, заметались за минуту, где нельзя было определить ни лево, ни право, ни низ, ни верх; где на сотни миль вокруг не было ни души – никого и ничего, кроме бесконечного снега, падающего и лежащего, перспективы ампутации конечности из-за неминуемого обморожения в лучшем случае или смерти от гипотермии – в худшем.       Калека никому не нужна, замерзший труп, затерянный во льдах без возможности транспортировать его с места трагедии, – подавно. Быть может, именно поэтому они даже не думали возвращаться за ней, попивая горячее какао с зефиром и корицей на транзитном пункте, готовясь сесть на отбывающий паром. Быть может, именно поэтому они были так злы, раздражены и недовольны, когда она вернулась, уподобившись в их сознании жалкой дворняжке, которую пытались оставить на привязи в глухом лесу, но забыли закрыть глаза при перевозке. Быть может, они действительно хотели избавиться от неё, не вызывая ни у кого подозрений, а она просто не поняла намёка, радостно притащившись обратно к их ногам с непоколебимым раболепием и верой в то, что её ждали, что о ней волновались, что всё случившееся – просто случайность, о которой нужно скорее забыть.       Видит Бог, они остались там только потому, что чёртов ледокол не взял их на борт, недосчитавшись одного человека согласно их заявке.       И, если рыхлые снежинки, медленно падающие с низкого паточного неба и оседающие на её обмороженном, потерявшем цвет лице, в тот момент были единственными свидетелями её тяжкого немого горя, своим холодом не давая пролиться слезам из полностью остекленевших глаз, то Луи, сильнее кутаясь в два одеяла под натиском бродивших по спине мурашек, не хотела, чтобы кто-то ей об этом напоминал.       Прошло два года, а в кончиках пальцев по-прежнему иногда что-то саднило, словно бы напоминая о давно заживших трещинах, открывшихся от долгого воздействия сухости и холода. Будто бы в микроскопических канальцах продолжали роиться черви, по кусочкам сжирающие омертвевшую от мороза плоть. Но там никого не было, даже, если руки продолжало жечь при мытье в горячей воде. Там никого не было и тогда, когда спасатели укрыли её согревающим одеялом, когда она решила схватиться за него, как за спасательный круг, и, по ощущениям, чуть не получила настоящий ожог ладоней. Просто кожа немного свернулась и облезла, начав казаться чужой, инородной на собственных руках. Просто было настолько холодно, что собственная кровь, загустевшая в жилах до состояния крахмалистого джема, больше напоминала лаву, чем тёплую красную жидкость. Просто в сердце вонзили пару длинных игл и весело пошевелили ими, причиняя нестерпимую боль.       Просто на душе было мерзко и очень, очень обидно, как если бы кто-то плюнул в неё от нечего делать, проходя мимо.       Луи заворачивает дрожащие кисти в уголок пухового одеяла, словно бы обвязывая их бинтами на манер мумии, и прижимает их поближе к себе, к груди, надеясь согреться.       Увлажнитель воздуха издаёт внезапный пшикающий звук, пугая даже призраков на соседнем кладбище, и термостат сходит с ума, противясь заданной гавайской программе. От окна всё тянет и тянет склизким холодом, и плёночный узор, замысловатый, непрозрачный и плотный, медленно заполоняет стекло, разрастаясь на нём, как агрессивный лишайник на коре больного дерева, и снег продолжает идти, усиливаясь с каждой секундой. Мгновение, и световой экран почти исчезает, пропадая за завесой сплошных теней, рыхлых и объёмных, бегущих на землю со скоростью звука, и лишь мелкие светлые точки – краткие просветы – изредка напоминают о его существовании, о том факте, что кто-то не закрыл чёртово окно, не сочтя это чем-то важным.       Дуфус спит, и ему всё равно.       Он неподвижен, как мраморное изваяние, запертое в греческом зале городского музея, и ему не снятся сны, ни хорошие, ни плохие. Не снятся даже, если над ним не висит ловец снов, украденный из сувенирной луизианской лавки во время «Марди Гра». Его глаза не бегают под веками, и он не ворочается, как и положено человеку, который весь день был чем-то занят, не просиживая штаны на одном месте. Он спит так, как будто умер, готовившись воскреснуть с первыми лучами несуществующего солнца, чтобы принять назначенные таблетки и начать новый день с нежной улыбки, тёплого поцелуя, и белого стаканчика с прохладной водой. И ничто в этом бренном мире, за исключением нуждающихся в спасении зверушек и самой Луи, не способно поднять его с постели.       Иногда Луи всерьез подумывает попробовать его лекарства на вкус – просто попробовать, один раз, одну несчастную капсулу, ничего более. Просто для того, чтобы узнать, действительно ли двухцветные таблетки, отпускаемые по рецепту только в больничных аптеках, могут свалить с ног даже мамонта, заставив того спать крепче младенца. Быть может, они бы помогли и ей, прогнав ворох тяжёлых мыслей и выключив свет в сознании. Но она никогда этого не делает – просто спрашивает, принял ли их он, изредка помогает ему рассортировать таблетки по органайзерам и довольствуется комплексом выписанных ей витаминов, попеременно давясь саплиментами перед завтраком. Ведь эти лекарства нужны Дуфусу, а ей – нет; они делают ему лучше, а ей – не сделают ни по одной разумной причине; он не может без них уснуть, а она может, даже, если сон иногда не приходит. Они, среди прочего, помогают ему пережить холодное время. Ведь для него зима – тоже тяжёлый период. И, если он может справиться, пережив что-то такое мелочное, как хрустящая белизна под ногами, Луи тоже может, как бы сильно у неё ни ныло бы нутро, варящееся в котле плохих воспоминаний.       Тень снежной пелены полностью заволакивает световой экран, и уличный свет садовых фонарей перестаёт пробиваться сквозь стёкла. Глаз больше не может различить узор на обоях. Душная комната, насквозь пронизанная иглами проникающего холода, погружается в блаженную тьму, непроглядную и тихую, как в румынских замковых катакомбах, баюкая самых стойких узников, не желающих поддаваться сонному мареву. Электронные часы на тумбочке отмечают полночь, и большой мраморный особняк мерно погружается в снег, зарываясь в него, как шестиглазый паук в сухую песочную ямку. Снежинки загребают его, летя с неба подобно первым рыхлым горстям земли, по традиции брошенным на крышку опущенного деревянного гроба, и в окнах не горит свет. Лишь ночная смена на кухне продолжает трудиться в поте лица, обещая подать к горячему завтраку свежие сдобные булочки, мягкие, упругие, сладкие, – лучшее дополнение к чаю в непогожий морозный денёк.       Луи прячет голову под одеяло, и кончик её носа, холодный, как упавшая с крыши сосулька, покалывает от внезапного жара. Горячий спёртый воздух врывается в её лёгкие, и, на мгновение, ей кажется, что стало немного теплее. Но продрогшие ноги, изнывающие по непонятной причине и ведущие себя беспокойно, как если бы были отделены от тела и имели собственное сознание, не дают в полной мере принять эту мысль. Сухое тепло шерстяного покрывала не справляется, и Дак интуитивно ищет новый источник обогрева, способный успокоить ломоту в её крепких, молодых, но брезгливых костях. Благо, идти на теплотрассу, пролегающую под ближайшим мостом, не приходится: большая живая печь лежит рядом, совершенно не подозревая о своём истинном предназначении на ближайшую ночь.       Луи придвигается к Дуфусу ползком, как гусеница, гармошкой двигающаяся по большому бархатному листку, на ощупь, совершенно не видя ничего сквозь плотный одеяльный кокон, и залазит под его руку подобно нерадивому птенчику, лезущему под большое материнское крылышко в поисках тепла и защиты. Она кладёт голову на его вздымающуюся грудь и щекой, даже сквозь два слоя объёмных тканей, ощущает жар, оглаживающий её лицо. Если сильно сосредоточиться, в полной тишине она даже могла слышать его сердцебиение, медленное и ритмичное, успокаивающее, как стук метронома или ход хвостика у больших напольных часов в главном холле. Она сгибается калачиком, почти, как солёный брецель, и закидывает укутанные ноги на его бёдра, подтыкая его мягкий большой живот своими коленками, и со стороны кажется, будто она оплела его, как виноградная лоза, вредительски взобравшаяся не по той части высокой изгороди. Оплела, как розовый куст, нашедший пристанище на мраморном монументе, проникший ветвями в каждую трещинку, а он даже не шелохнулся, продолжив спать, как убитый воин, нашедший покой на поле недавней битвы. Лишь пару раз вздохнул чуть громче, чем обычно, сквозь сон ощущая, что стало ещё жарче, чем было, поморщился и снова прикинулся мёртвым, не придавая новым ощущениям никакого значения. В конечном итоге, камень не чувствует придавливающий его мох, но просто позволяет ему расти.       Луи прикрывает глаза, пытаясь насладиться источником непомерного тепла, но спиной ни на секунду не перестаёт ощущать ползучий холод, скребущийся к ней снаружи её плотного кокона.       Окно закрыто. Термостат выкручен. Снежная пустошь простирается на сотни миль вокруг. Спальный мешок не спасает, а руки дрожат. Изо рта идёт пар, и сердце пропускает удар.       Засыпая, Луи с опозданием осознаёт, что на дворе декабрь.

***

      Стеснённый вонючим смогом, парящим в воздухе аккурат по линии района асбестовых заводов, город удивительно быстро включает режим предпраздничной суматохи, одеваясь в слои красно-белого неона и проводов разноцветных гирлянд, как одна большая исполинская ель, обозначая себя на карте мира и отмечая своё присутствие в известных туристических справочниках, надеясь привлечь посетителей рекламой долгой зимней сказки и манящим ароматом горячего какао со вкусом имбирного пряника. На главной площади возводят ёлку – такую огромную, что её верхушка почти равняется с колокольней кафедрального собора, – и в этот же день обещают под самый Сочельник водрузить на неё сияющую звезду, украсив её величие роскошной короной, символизирующей путь до Вифлеема. Платные залитые катки начинают заполонять парки, а количество снежных ангелов, чьими силуэтами усыпаны все обочины, со дня на день должно превысить число людей в Китае.       На каждого ребёнка в округе приходится один надувной Санта, встречающий посетителей около гипермаркетов, и каждый человек, родившийся не вчера, считает своим святым долгом повесить бумажную снежинку на замёрзшее окно и вскрыть жестяную коробку с миндальным печеньем, купленную в кондитерской лавке. Бравые ряды снеговиков холодно бдят перед каждым домом, хвастаясь перед друг другом модными шляпами и старыми штопанными шарфами. Зубчатые шеренги сосулек, свисающие с хлипких карнизов, пускают солнечных зайчиков, улавливая лучи бледного солнечного диска, изредка выглядывающего из-за акварельных облаков, жидких и редких, как взбитая морская пена, и с звонким хрустом разбиваются о полы деревянных террас. Упаковочная бумага взлетает в цене, а подарочные ленты уходят с полок быстрее, чем исчезают титры, идущие после фильма и поставленные на перемотку.       Путь до школы, пролегающий через геометрию ровных улочек, сияющих и пестрящих в своей украшенной славе, сравним лишь с голографическим калейдоскопом красно-зелёных маслянистых пятен, мелькающих перед глазами подобно блёсткам, оставшимся в воздухе после взрыва запрещённого торта с шипучкой. И с каждым разом Луи всё сильнее испытывает соблазн зайти в здание посудного магазина, в который ей совершенно не нужно, но чья неоновая вывеска, заключённая в рамку из мишуры и остролиста манит её, как медовый цветок – трудолюбивую пчёлку. Даже в учебном классе ставят уголок с фальшивыми подарками и декоративной ёлкой, и от этого в душной комнате, тихой под вечер и наполненной не самой шумной компанией, старательно пишущей проектное эссе про индустриальную революцию, становится немного уютнее.       Дух Рождества вдыхает жизнь в заплывшие края промозглого города на берегу замерзающего залива, утопающего в осенней серости подобно стеклянной бутылке, дрейфующей в болотной воде, и, кажется, сами люди, ни на день не изменившие своему рабочему графику, становятся веселее – чуть легче на подъём, несмотря на щипающий щёки холод и лёд под ногами. Складывалось впечатление, будто бы все вокруг были готовы кутить день и ночь, лишь бы волшебная карусель никогда не остановилась, а праздник не переставал маячить перед глазами, раздражёнными от яркого света бесконечных огней. Смех не стихал, в универмагах было не протолкнуться, и запах пряностей стойко заполонил воздух. Очереди в упаковочные цеха были длиннее, чем ряды палаточных лагерей возле магазинов на «Чёрную пятницу», а рождественские гимны доносились из самых неожиданных мест. На крышах частных домов появлялись громоздкие декорации, и каждый родитель, живущий на бренной земле, ломал голову в поисках потаённых мест, где можно было бы запрятать подарки.       Никто не празднует свой День Рождения круче, чем Иисус, и в рождественской суматохе Луи находит странное утешение. Праздничная суета отвлекает её сознание от гор снега, опоясывающих дороги, и, увлечённая наблюдением за мигающими огоньками ярких гирлянд, она чуть меньше замечает царивший на улице холод, зарыв свой облупленный курносый нос в мягкие чертоги собственноручно связанного шарфа. Шерсть альпаки щекочет ей кожу, но согревает так сильно, что она согласна терпеть, как часто бы ей ни приходилось чесать себе щёки. Она прячет руки в манжеты любимой толстовки, растягивая и без того рыхлую ткань ещё больше, и греет пальцы о бумажный стаканчик с пряным какао, заворожённо глядя на витиеватый белый дымок, вздымающийся над горячим напитком. Из-под белой шапки с большим помпоном, низко нахлобученной на лоб, выглядывают только её глаза, обрамлённые белёсыми ресницами. В целом, в своей смелой, но безнадёжной, попытке скрыться от всепроникающей прохлады, норовящей забраться прямо ей под подол, она больше напоминала маленького садового гномика с румяными, натёртыми до блеска щёчками, чем обычную девушку, в безумном приступе ипохондрии беспокоящуюся за сохранность своего здоровья, и здоровье своего маленького сожителя, размером превосходящего хороший картофельный клубень, но не имеющего возможность самостоятельно надеть маленькую шапочку на свою крохотную головку.       Поэтому, когда на кассе в «Волмарт» она покупает дешёвый адвент-календарь, представляющий из себя сборную картонную коробку с заранее отмеченными прорезями и наполненную карамельными конфетами и маленькими записочками с примитивными заданиями, никто не говорит ей ни слова и не смотрит на неё коса, включаю самого кассира, слишком уставшего под вечер после двенадцатичасовой смены. И, если она съедает все угощения в тот же день, шурша целлофановыми обёртками прямо у Дуфуса под ухом, оставляя мусор и крошки в постели, а также лениво откладывая каждое задание на потом, то он тоже не ведёт даже бровью, продолжая сосредоточенно читать свою книгу. Его совершенно не задевало, что она даже не предложила ему попробовать: к карамели он был равнодушен. К тому же, он всё равно ощутил бы её сладкий вкус, когда его ангел прилезла бы ему под руку, с щенячьей нежностью вымогая тягучий вечерний поцелуй, который он бы с большим удовольствием ей подарил, невзирая на такие мелочи, как конфетные обёртки в кровати.       Ведь стряхнуть мусор – минутное дело, а трепетное желание немедленной ласки мимолётно, как дождь в летний день, и для его удовлетворения должно находится всё время в мире, остановленное беспроглядной снежной завесой, выбеливающей всё за закрытым окном и неспособной прорваться сквозь надёжную преграду из трёхслойных тяжёлых портьер, в расправленные подхваты которых, словно в мягкий бархатный чертог, завернулся Манго, оставив на поверхности лишь тоненький кончик своего гибкого хвоста. В конце концов, ничто во Вселенной не может соперничать с чувством эйфории, возникающим от простого жеста проявления чистой любви, беззаботной и нежной по своей сути, кроткой и окрыляющей, одухотворяющей и первозданной. И, если ради этого нужно было смириться с чужой неряшливостью и запретом трогать сходящий с ума термостат, нагоняющий температуру быстрее, чем сода – пузырьки в уксусе, то это была небольшая плата за ощущение себя самым счастливым человеком на планете.       Самым счастливым человеком, ощущающим сладкий вкус карамели на своих губах и отвлекающее тёплое пятно, греющее об чужое бедро свои ледяные пяточки, – под боком.       Кажется, покуда горсть сладких рождественских тросточек доверху наполняет карманы, на расстоянии источая терпкий, насыщенный аромат перечной мяты, покуда гирлянды из попкорна украшают каминные полки, маня к себе детские неуклюжие ручки, и покуда метель на улице преграждает путь всему живому, плотным коконом окутывая каждый дом в районе, ничто не способно заставить настроение колебаться. Маленький мирок, наполненный сладостями, тёплыми гольфами розового цвета на тугой резинке, пуховым одеялом и просмотром праздничных выпусков «Оттоманской Империи», находился в полной безопасности, не пропуская тьму так же, как тесно сплетённые еловые ветви в лесу не пропускали солнечный свет к влажной земле. И ничто в целом мире не могло нарушить покой, царящий в уютной душной комнате, освещённой лишь светом настольной лампы и синеватым свечением телевизионного экрана.       Но Мироздание пытается.       И смартфон в зелёном чехле, выживающий на зарядном проводе в углу прикроватной тумбочки, неожиданно подаёт краткий световой сигнал, отзываясь монотонной секундной вибрацией. Оживает и тут же умирает – словно бы от стыда, будучи не в силах признаться хозяйке в измене. И, только лишь медленно облизав липковатые после конфет пальцы и протянув к устройству руку, Луи пророчески понимает, что это не может быть купоном, присланным «Старбакс», или предупреждением об усилении северного ветра. И ей очень сильно хочется ошибаться, но, к сожалению, включая панель уведомлений, она видит именно то, что ни при каких условиях видеть не желает, и карамелька во рту, почти растворившаяся в кислоте слюны, приобретает горьковатый привкус, отправляясь прилипать к внутренней стороне щеки, как полип к панцирю морской черепахи.       От: Зануда, 22:47       «Слушай… где ты вообще? Я серьёзно, прошло три недели… Наверное, я не знаю, мы дома только полторы. Зря ты не поехала с нами в Йемен. Многое упустила»       «Ты ночуешь у кого-то из девочек в классе?»       «У кого?»       «Дядя Дональд волнуется, позвони ему, в смысле, он и Дейзи сейчас в Джерси, но всё равно позвони»       «Вайолетт и Лина говорят, что давно не видели тебя»       «Ты бываешь онлайн, я вижу историю, ответь пожалуйста»       Сообщения рябят перед глазами, и Луи смотрит на них так тупо, что кажется, будто у оленя, застывшего в свете фар огромного грузовика, на морде написано больше интеллекта, чем у неё когда-либо могло бы быть.       Конечно же, из всех именно Хьюи должен был написать первым – просто не мог не быть первым. Старший, ответственный, абсолютно не терпящий неизвестность он просто должен был сделать первый шаг, чтобы показать себя; чтобы продемонстрировать свою заботу, липовую, как улыбки родителей на детских утренниках, своё безраздельное внимание, которое он так великодушно соизволил уделить ей, глупенькой дурочке, не понимающей заумных математических шуток; чтобы создать доверительную обстановку, как велит ему его дурацкая книжка, на одной странице расписывающая краткую инструкцию о том, как правильно вести «сложные» переговоры; чтобы быть тем, кто быстро всё расставит по полочкам и додумает детали, продемонстрировав взрослым величину своего эмоционального интеллекта и ответственности; чтобы быть первым, кто донесёт на неё.       И когда он слишком быстро с простого допроса доброго полицейского – своего парня – снисходит до жалобной вежливости, вымогающей ответы, Луи отключает уведомления, гася экран, больше не видя особого смысла напрягать раздражённые глаза. Иногда ей, и правда, было интересно, куда девалось всё его пламенное желание протягивать руку, когда его поддержка действительно была нужна. Но потом она вспоминала, что «помогать» и «самоутверждаться» – понятия разные и в словаре идут под разными буквами, и необходимость искать ответ на интригующий вопрос отпадала сама собой, оставляя после себя лишь горький шлейф из правды жизни. Пусть и неизвестность, порождённая строгим обетом молчания с её стороны, оставит заметный след на его эго.       Луи бы всё отдала за клок волос, который он случайно сам бы себе вырвал, накрутившись на нервной почве, как спагетти на серебряной вилке.       В конце концов, мечтать не вредно.       Смартфон кочует обратно на зарядку, и в руках после него остаётся какое-то брезгливое стягивающее ощущение, вызывающее непреодолимое желание немедленно посетить уборную или вытереть саднящие кисти о ближайшую чистую скатерть, выглаженную для завтрака. И Луи нехотя встаёт, позволяя обёрткам от конфет со свистящим звуком пролететь по одеялу и скатиться на пол. Они падают на ковролин, как цветное конфетти на вечеринке, но совершенно не вызывают восторга, отчасти заметаясь под узкую кроватную щель подобно клочкам редкой пыли. И так поступают только законченные неряхи, но Луи даже не делает попытки наклониться и поднять их, не находя сил в своих затёкших костях даже на один лишний шаг.       В ванной она сплёвывает в мусорное ведро прилипшую карамельку, застрявшую аккурат между щекой и зубным рядом, и несколько раз полощет рот и горло ромашковой жидкостью, стараясь как можно скорее избавиться от приторного привкуса. Затем тщательно умывает лицо, словно пытаясь избавиться от липкой косметической плёнки, появившейся из ниоткуда, и чувствует, как капли прохладной воды попадают ей в уши, изнутри щекоча раковины. Она чистит зубы два раз и жёсткой щёткой случайно сдирает десну, наблюдая за порозовевшей в уголках рта пеной с таким же безразличием, с каким проходит мимо очередного попрошайки около торгового центра. А потом снова сплёвывает. Ещё раз, и ещё, подобно кошке, пытающейся извергнуть из своего желудка клок свалявшейся шерсти. И когда её рот полностью иссыхает, а гланды начинают побаливать, неприятно отзываясь при каждой попытке напрячь их, она прекращает, беря в руки пластмассовый стаканчик с тёплой водой.       Из её рта на расстоянии пахнет зубной пастой, но у ней складывается впечатление, что теперь от ней несёт желчью, и она ничего не может с этим поделать. Поэтому она полощет горло ещё один раз, смутно ощущающая нарастающее чувство тошноты, исчезающее ровно в те моменты, когда она пытается осмыслить его.       Свет в ванной она гасит резко, слишком сильно и нетерпеливо надавив на выключатель, привлекая внимание Дуфуса внезапным щелчком. И чистосердечное отчаянье, читающееся в его глазах, скрытых бликующими в свете настольной лампы очками, тогда, когда она вновь выкручивает термостат, задавая температуру более высокую, чем нужно, чем и так была, очевидно даже для неё. И ей жаль – не настолько, чтобы извиниться и попросить потерпеть ради неё, – но она понимает, что не сможет уснуть, если холод проникнет в её маленькое уютное гнёздышко. А сон ей нужен. В конце концов, спящий человек не может чувствовать себя нехорошо. Не может испытывать злость и досаду, отвращение и несчастье.       Он может уйти – Луи не обидится. Она всё понимает. Он не должен постоянно жертвовать своим комфортом просто ради того, чтобы ей всегда было хорошо. Он большой и грузный, и тепло и так идёт из самого его нутра – его не спасёт отсутствие одеяла, отжатого у него борзыми женскими ручонками. Он, наверняка, верит, что просто сжарится, если останется в этой бане хотя бы на час. И Дак поймёт, если он не выдержит. Он не должен выдерживать. Он тоже должен думать о себе и своём здоровье. И, если для него будет лучше провести всю зиму в одной из соседних комнат, то ему не следует отказываться от этого. Не следует даже, если Луи раболепно ластится к его боку, как испуганный енот, забившийся в кухонный шкафчик в поисках коробки с шоколадным печеньем, и молча просит его остаться, находя в его могучем стане утешение и отвлечение от всех мирских бед.       И, вопреки здравому смыслу, он не уходит. Не уходит даже тогда, когда знает, что встанет полностью мокрым. Настолько мокрым, что из него, как из большого махрового полотенца, можно будет вёдрами выжимать абсолютно ничем не пахнущий пот. Что встанет полностью измождённым и красным, как заживо сваренный в оцинкованной кастрюле омар. Он остаётся, и Луи, кутаясь в два одеяла и шурша запавшими в ткань обёртками, ценит это, взбираясь на свою личную живую печь, как шерпа на Неверест. Ценит, и потому совершенно не злится, когда просыпается в комнате холодной, как гренландский ледник, понимая, что ночью он перенёс кота в другую спальню и выключил термостат, укутав и себя, и её в дополнительное одеяло. Первое для него, но третье по счёту – для неё.       Прижимаясь к нему и трясь об него кончиком своего холодного носа, она не злится, не обижается и даже не расстраивается.       Ведь холод, так нелюбимый и презираемый ею до глубины её чёрствой души, по сравнению с осаждённым телефоном – меньшее из зол.

***

      От: Зануда, 23:31       «Брось, Лу, это смешно. Серьёзно, где ты? Не говори, что ты у той леди из доков, она странная»       «Дядя Глэдстоун не берёт трубку, ты у него?»       От: Зануда, 00:57       «Ты не с ним, где ты? В мотеле? Дядя Скрудж точно выставит тебя, если ты опять взяла его корпоративную кредитку. Он вздёрнет тебя, если потратишь хоть цент на мини-бар»       От: Зануда, 01:22       «Уэбби считает, что ты поехала в Мексику до начала каникул. Если это так, то мама обещала посадить тебя под арест до следующего года. Реально, что происходит? Твоих вещей нет, ты реально полетела с группой из испанского класса?»       От: Зануда, 02:13       «Пожалуйста, я не скажу маме, клянусь, я даже удалю сообщение, чтобы она не увидела»       От: Зануда, 02:36       «Ты точно у Саблекрылов, тебе больше негде быть»       От: Зануда, 03:15       «Просто скажи, что с тобой всё в порядке»       От: Зануда, 04:02       «Луи?»

***

      Это похоже на «весеннее обострение» – внезапный период маниакальной деятельности, приступ прилива жизненных сил, какой бывает у психов после таянья льдов, когда больше ничто не мешает им вновь шляться по улицам с глуповатой улыбкой и караулить несчастную собачонку какой-нибудь пожилой леди, ждущей электричку на вокзале.       В один момент телефон услужливо молчит в тряпку, словно под дулом пистолета у стенки, а в другой – разрывается от натиска чужого внимания, вибрируя, как новенький триммер, примерно каждые полчаса. И Луи кажется, что кто-то просто неудачно подшутил и выложил её номер в сеть с обещанием давать по доллару каждому, кто разорвёт ей ленту чата или позарится на голосовую почту, изнасиловав её так, как не делала даже рекламная рассылка «Костко», в очередной раз впихивая в лицо брошюру своего невыгодного клубного членства. Уведомления сыплются из ниоткуда, забивая верхнюю строку экрана, а число пропущенных вызовов растёт в геометрической прогрессии. Первое время Дак чувствует себя секретарём в папской канцелярии, игнорирующим попытки фанатичных чудиков попасть на прямую линию с самим Богом, и стоически игнорирует невозможность нормально зайти ни в одну игру, вроде «Блик-Блока», но потом её терпение иссякает, как вино во время причастия, и, с присущим лишь ей одной хладнокровием, она переводит смартфон в авиарежим, отстаивая своё право на тишину и покой. И, учитывая тот факт, что с самого утра у неё болит живот – быть может, от количества конфет, умятых ею накануне – она чувствует, что поступает правильно. Это не спасает её от чужих поползновений полностью, но звонки затихают, и число пропущенных вызовов перестаёт расти, как и перестаёт пульсировать кровь у неё в висках, как насос нагоняющая головную боль.       Уведомления продолжают идти одно за другим, но с выключенным звуком и умением не поднимать взгляд выше положенного это почти незаметно. И, впервые за долгое время, имея в сумке законченное (не без помощи Дуфуса) домашнее задание, Луи, временно отрезанная от возможности безболезненно листать социальные сети, ищет что-то, что могло бы скрасить её день. Перспектива просмотра любимого шоу, такая желанная в обычное время, в этот раз, учитывая вечернее происшествие, вызвавшее скисание настроя, не кажется привлекательной. Обед уже прошёл, а ужин приходился на время вечерних занятий, что оставляло окно в несколько свободных часов. И Дак не верит, что делает это, но она тянется к откинутым бумажкам с заданиями из разворошённого ею адвент-календаря, убеждая себя в том, что у неё просто действительно нет иных идей для проведения своего досуга.       В сложенных бумажках всё прозаично и тривиально, предсказуемо донельзя, начиная от «Испечь имбирное печенье» и заканчивая «Посмотреть любимый рождественский фильм», но, за неимением лучшего, Луи вынуждена мириться с тем, что дают, как бездомный, не имеющий морального права привередничать на социальной раздаче еды.       Быть может, она слишком взрослая, но это никак не мешает ей писать письмо Санте. К тому же, творчество успокаивает и погружает сознание в медитативный транс, отвлекающий от всего на свете. Это то, что ей сейчас нужно, то, что необходимо девушке в её положении. Всё, как доктор прописал: тепло, тишина, покой.       Она кутается в мягкий плед около зажжённого камина в главной гостиной и строчит своё послание на синем листе цветной бумаги, шкрябая ручкой по деревянному подлокотнику большого дивана, стараясь ровно выводить каждую строчку, не съезжая куда-то вниз у самого края. Её почерк мелкий и едва ли читаемый, и эльф, который будет разбирать эти каракули, с большой долей вероятности покончит с собой, но написание списка всё равно приносит ей удовольствие. Год от года её желания не меняются: частный остров, флакончик духов от «Карон» и годовой запас любимой газировки, поставленный прямо с фабрики в её комнату. Из года в год они остаются неисполненными, а под ёлкой она обнаруживает либо плюшевого мишку с кривым бантиком из отдела уценённых товаров, либо абонемент в спортзал, подсунутый Дейзи в розовой коробочке с припиской: «Первый шаг на пути к прекрасному», либо ничего, как и обещал старый хрен.       Она смотрела, как Хьюи играл на новой приставке в подаренную мамочкой игру со строгим возрастным ограничением, наблюдала за Дьюи, готовящимся совершить прыжок веры через лестничный пролёт на новом велосипеде, а потом с фальшивой улыбкой сжимала розовую коробку, искренне надеясь, что абонемент внутри был возвратным, и делала вид, что благодарна, слушая на фоне радостные визги двух чудилок, получивших в подарок от дорогих «мамы» и «папы» всё самое лучшее, включая одинаковые свитера для будущей семейной фотосессии. Крики Уэбби, подвисшей под потолком на новом снаряжении скалолаза под одобрительный взгляд старого мухомора, лишь подливали масла в огонь. И на следующий год цикл начинался с начала.       В этот раз ничего не меняется, за исключением того факта, что Дюк, подкравшийся сзади с грацией пищащей полевой мыши, с ребяческим восторгом изъявляет желание присоединиться к ней. И она не против, ведь ему всего десять, и он искренне верит в Санту, и, в отличие от неё, не собирается посылать письмо в компанию шоколадных хлопьев, которая, согласно акции, пришлёт ей в ответ брелок с маскотом и пару купонов на их продукцию, подарив ей краткий миг девичьего восторга. К тому же, мистеру и миссис Дрейк наверняка будет проще подготовить подарки для младшего сына, если они заранее прочтут его список. Луи хочет думать, что оказывает им небольшую услугу.       Дюк занимает кофейный столик, предварительно сбегав за папкой с канцелярскими принадлежностями, и, для пущей торжественности и важности момента, надев на голову красный рождественский колпак, принимается за дело со всей скрупулёзностью, выводя одинаковые печатные буквы на листе так же аккуратно, как древнеегипетский писарь, которого обещали бросить в яму с крокодилами, если он ошибётся. В какой-то момент он прикусывает язык, демонстрируя его кончик в уголке своего рта, и наклоняется к листу так низко, что почти начинает касаться его бархатной щекой, рискуя размазать не до конца высохшие чернила гелевой ручки. Когда он заканчивает, то ставит точку с такими же облегчением и нетерпением, с какими первые проныры-колонисты за бесценок выкупали земли у гостеприимных индейцев. Вероятно, именно с таким же ликующим выражением лица была подписана Декларация Независимости.       После он продвигает папку с канцелярией чуть ближе к краю столика, чтобы ей, Луи, было удобно брать из неё что-то, и принимается вырезать белые кружки из блестящей бумаги, чтобы позже собрать из них аппликацию снеговика. Луи находит этот украшательский порыв милым, поэтому, даже если в этом нет никакой необходимости, она вежливо не отказывается от предложения продолжить творчество, выводя светлым маркером снежинки по периметру своего собственного письма. Кто знает, может после этого ей пришлют два или даже три брелка с маскотом для ключей. Хотя, впрочем, неважно: у неё всё равно больше нет ключей. Но резину брелков можно жевать на уроке, оставив в покое несчастный стирательный ластик, поэтому, быть может, в многочисленных снежинках, нарисованных здесь и там, есть какой-то сакральный смысл, как и в маленьком эльфе, которого Дюк старательно выписывал в уголке своего послания, измазав щёку зелёным фломастером.       На своём конверте Луи рисует ёлочку, а затем наряжает её бумажными кружками, добавляя сияния при помощи разноцветного сыпучего блеска. И, если всё вокруг тоже начинает сиять, как песок на пляже, покрытый мелкими стеклянными осколками после шумной студенческой вечеринки, то это проблема горничных. В конце концов, «красота требует жертв»: Дюк буквально порезался о бумагу, пытаясь вырезать крохотный морковный нос. Впрочем, как и любому ребёнку, которому дали пластырь с Молнией МакКуином, ему было всё равно. Поэтому, когда он нанёс последний штрих, приклеив к рисунку эльфа стикер в виде подарка, он позабыл обо всём, преисполненный решимости продемонстрировать своё бесценное произведение искусства родителям. Он поднялся и убежал, размахивая конвертом, и, подобно приставучей осе, норовящей присесть на ягодную мороженку в жаркий летний день, был готов ходить по потолку, лишь бы достать своих маму и папу из-под земли.       Луи же просто вырезает ещё пару узорчатых снежинок, собирает разбросанную канцелярию в папку, оставляя её в сохранности лежать в углу кофейного столика до тех пор, пока хозяин не вспомнит о ней, и относит собственное письмо в комнату Дуфуса, припоминая тот факт, что где-то в недрах одного из ящиков его стола было небольшое собрание почтовых марок. И ещё полчаса она проводит за рассматривание каждой из них, придавленная к стулу спящим котёнком, нашедшим самое удобное место для сна в этом мире, по совместительству являющимся её коленями. В конце концов, она выбирает зеленоватую наклейку с изображением земного шара и клеит её в уголок письма, считая дурацкое задание адвент-календаря выполненным, что даёт ей право открыть банку вишнёвого «Пэпа» в качестве небольшой награды.       Вечером, перед тем, как скрыться за школьными воротами, она отдаёт письмо Дуфусу и просит его заехать на почту, абсолютно не желая самостоятельно посещать отделение в это загруженное время года, когда даже кратковременный поход от машины до тёплого помещения вызывает у неё полный упадок сил. Она клюёт его в губы и велит заплатить за тариф отправлений первого класса, чтобы с детской наивностью посредством прикрепления жёлтой ленты добавить своему маленькому шедевру немного важности в глазах окружающих. И это абсолютно излишне, но ей, почему-то, очень хочется, чтобы так и было. Даже в том случае, если это не имеет смысла или особого значения.       И Дуфус хорошо понимает намёк.       В конце концов, милая Ллевелин, окутанная ароматом корицы и яблочного геля для душа, заранее не заклеила свой прекрасный конверт.

***

      От: Лишняя хромосома, 12:34       «Я всегда знал, что однажды ты застрянешь в крутящихся дверях. Просто скажи, где ты, и это останется между нами»       «Мама злится, кончай валять дурака и иди домой»       От: Лишняя хромосома, 15:42       «Если не вернёшься к субботе, то снова пропустишь поездку в «Конфетное Королевство». Но мама сказала, что ты всё равно наказана. Но ничего, я обязательно привезу тебе сувенир. Тебе, вроде, понравились те леденцы и черничные тянучки с жидкой начинкой. Хотя я не уверен, что тебе стоит есть больше сладкого. Всё ещё не думаешь, что спорт – хорошая идея? Наверное, я всё-таки возьму тебе просто корону из консервной банки»       От: Лишняя хромосома, 18:21       «Брось, это смешно, возьми трубку, я знаю, что ты просто вырубила звук и прямо сейчас играешь в «Весёлую Ферму»»       От: Лишняя хромосома, 19:08       «Ты обиделась?»       От: Лишняя хромосома, 19:26       «Ладно, извини, что назвал тебя тогда свиной тушкой, но ты себя в зеркало видела? Подожди, ты же в него не помещаешься!»       «Прости»       От: Лишняя хромосома, 20:36       «Если ты ешь на раздаче, пожалуйста оставь немного бездомным. Это еда для них, а не для тебя, не объедай их. Тебе точно не нужен второй ужин, мы оба знаем это»       От: Лишняя хромосома, 21:58       «Ты злишься? У тебя месячные?»       От: Лишняя хромосома, 22:50       «Ты вернёшься к субботе?»       От: Лишняя хромосома, 23:46       «Луи?»

***

      В главном холле поставили ёлку. Высоченную – почти до самого потолка – пушистую, как детские палочковые ёршики для поделок, и ветвистую, как крона разросшегося до исполинских размеров столетнего дуба. Ещё вчера её не было, а сегодня она уже стояла, возникнув посреди зала подобно первым почкам по ранней весне: внезапно и тихо. И, если бы Луи не была убеждена в мертвецкой крепости своего ночного сна, ей пришлось бы поверить, что и это поместье грациозно обслуживали призраки, хлопочущие по хозяйству при свете Луны. Такую громадину невозможно было внести под крышу без единого громкого звука. Но факт оставался фактом: огромное хвойное дерево стояло в самом центре, величественно отбрасывая тень на обитую голубой ковровой дорожкой парадную лестницу, ступенями восходящую к портрету улыбающейся Фрэнсис Дрейк, и Дак понятия не имела, когда именно его поставили. Впрочем, Луи не любила долго ломать голову, и неизвестность ничуть не трогала её, зато детский восторг, отчего-то переполняющий её, завладевал её сердцем сполна, заставляя звёзды сиять в её заспанных глазах.       Когда она впервые видит ёлку, голую и большую, то просто бежит к ней, снедаемая нечеловеческим желанием почувствовать свою незначительность рядом с природным небоскрёбом. И, стоя у ветвистого подножия, ощущает её, воображая себя маленьким муравьём, ползающим около громадного муравейника. Она проводит ладонями по пушистым веточкам, собирает кончиками онемевших пальцев несколько игольчатых уколов, тупых и абсолютно не болезненных, и с упоением вдыхает незабываемый, проникновенный, тяжёлый запах морозной хвои, пробивающий нос даже в период самой запущенной простуды. Смолянистое амбре заставляет её глаза слезиться, и на ресницах повисает пелена, но чарующий аромат хочется вдыхать снова и снова, и за очередной вдох Луи готова отдать даже почку, но только правую и только потом.       Точно так же хотелось ткнуться носом в кучу горящих покрышек или распихать всех на заправке – лишь бы ближе подобраться головой к открытому бензобаку. Лишь спустя пару минут судорожных вдохов, глубоких, как чёртова Марианская впадина, и блаженного ликования, Дак понимает, что это всего лишь очередной нелепый фокус в её мозгу, вызванный беременностью. И от осознания этого – от вновь потерянного контроля – на душе становится немного кисло, но сам аромат не перестаёт быть чарующим по своей сути; и, если Луи решает завтракать в главном зале, чтобы как можно дольше продолжать вдыхать терпкую смесь, никто не препятствует её желанию. По крайней мере, запах хвои не токсичен по своей природе, и худшее, что он может вызвать – это долгую головную боль. Ничего такого, с чем не справились бы горячий чай и анальгетические травяные компрессы. Главное, что веление маленькой морской обезьянки вновь было исполнено. Всё остальное – просто мелочи.       Луи не была склонна проявлять привязанность к растениям и деревьям, но рождественские ели с самого детства вызывали странный трепет у неё на душе. Каждый год, в самом начале декабря, дядя Дональд вытряхивал из кладовки коробку со сборной искусственной ёлкой, чьи пластмассовые ветви нанизывались на металлический остов, как рыба на палочку для костровой жарки, которую он купил когда-то давно во время вопиющей ноябрьской распродажи. Он сам собирал её, из раза в раз отвергая предложения Хьюи, тоненьким голоском советовавшего воспользоваться инструкцией, и грубо ругался, когда снова и снова ронял тяжёлую подставку себе на ногу. Но, когда ель наконец собиралась в нужную коническую форму, начинало казаться, что все его христианские страдания не были напрасными, и, быть может, потратить те восемьдесят долларов не было плохой идеей.       Затем, в ближайший выходной день, они все вместе украшали её, вырезая гирлянды из цветной бумаги и накидывая на ветви попкорновые ниточки, и ничто в мире не могло сравниться по красоте с этим жалким куском пластмассы, торжественностью и утончённостью своего неряшливого пёстрого наряда обещающего скорое обнаружение подарков под его полами, прикрытыми волнами золотой мишуры. Запах искусственного снега, нанесённого на отдельные веточки, дурманил и лишь сильнее распалял желание как можно скорее проснуться дивным рождественским утром, дарующим незыблемое право разрывать блестящую упаковку на манящих коробках. Красивая ёлка знаменовала скорое приближение настоящего праздника и долгих зимних каникул; была символом будущих семейных посиделок на старом промятом диване, проведённых в окружении чашек с горячим шоколадом и цветных обёрток за просмотром «Оленёнка Рудольфа».       И, может быть – только может быть, – большое дерево, стоящее посредине главного зала подобно стражу около замковых ворот, просто будило старые воспоминания, далёкие и не совсем чёткие, как помехи на старом телевизоре, вызывая где-то внутри кратковременное скручивание сердечной мышцы, отзывающееся гудением в каждой костной клетке.       Дядя Скрудж ненавидел Рождество. Он никогда не говорил об этом прямо, но, в третий раз оказываясь под самый Сочельник где угодно, но только не там, где нужно, это можно было понять. Поездка в Гималаи, долгий дрейф в Бермудском треугольнике, западня в песчаной долине – что угодно, только не рождественский ужин или обязательное пожертвование в пользу бедных. Этот человек не выписывал рождественских премий – о пряной ветчине, запечённой с апельсинами, можно было даже не мечтать, как и закатать губу насчёт нормального подарка. Кто не был согласен, тот всегда мог пойти попытать удачу где-нибудь ещё, но точно без карманных денег. В конце концов, где-то в кладовке лежали цукаты и зачерствевший кекс. Этого должно было быть достаточно.       Вместо нормальных украшений особняк на вершине холма полнился мышеловками со сладким угощением, препятствующими проникновению маленьких фей на запретную территорию, большим медвежьим капканов, разложенным прямо в каминной нише, и глупыми историями о том, что рождественских чудес не существует, и что на каждый подарок нужно заработать честным трудом, ведь никакой грузный мужик в штопанных красных портках не собирается лезть через дымоход, чтобы бескорыстно порадовать жителей дома дарами под неукрашенным деревом и умыкнуть остатки песочного печенья со старой керамической тарелки. Всё это выдумки; выбрось этот дурацкий венок с колокольчиками, клади свою куртку в рюкзак и молча лезь в самолёт – вылет через двадцать минут.       Старый мухомор ставил ёлку, но никогда не занимался её украшением. Дядя Дональд пытался наводить красоту, но обычно терпел неудачу. Уэбби накидывала безделушек тут и там, сбрасывая мусорную мишуру со второго этажа, и Хьюи изредка добавлял лоска, вешая пару шариков по линейке, но, в общей сложности, несчастное дерево, непонятно с какой именно целью выдранное из фермерской земли, так и оставалось голым, ничуть не украшая гостиную. Оно выглядело печально и неряшливо, заполненное редкими цветными пятнами, напоминающими проплешины на лысеющей голове, и совершенно не тянуло на образ одного из праздничных символов, каким бы пушистым и лоснящимся ни было на самом деле. И смотреть на него не хотелось, как не хотелось и плакать, не обнаруживая под ним подарка.       И, быть может, просто восполняя давно забытую потребность, ненужную и совершенно детскую, как истерика трёхлетки на полу в супермаркете, но среди цветных бумажек с напечатанными заданиями от адвент-календаря Луи скрупулёзно, до явного побеления дёсен сжав жемчужные зубы, ищет ту, которая буквально приказала бы ей на манер морского адмирала, с честью командующего большим авианосцем на просторах необъятных морей, нарядить эту хвойную махину. Нарядить хотя бы её маленький кусочек, уняв дрожь в холодных руках. И она находит, ибо каждый ленивый адвент-календарь, наполненный списанной карамелью, велит украшать дерево. Находит и ясно видит в этом какое-то достойное оправдание безболезненному исполнению своего маленького деятельного желания.       Дрейки не нанимали декораторов. Во всяком случае, не тогда, когда не ждали очень важных гостей и не устраивали светский приём, на котором нужно было статусно блеснуть лаконичной роскошью и выверенным лоском. Рождество для них было домашним праздником, и готовились они к нему соответствующим образом: медленно и в тесном семейном кругу. Конечно, именно слуги занимались основной работой, выстраивая композиции на крыше и спиралью вытягивая мишуру на лакированных перилах, но хозяева тоже вносили свою лепту, не позволяя атмосфере праздничных хлопот пролететь мимо них. В конце концов, приятно чувствовать свою причастность и духовно ощущать приближение грядущего торжества. Даже, если это ощущение происходило исключительно посредством дегустации семи видов глинтвейна, полированной ягодным пуншем напоследок.       Горы подписанных коробок с украшениями заполоняли холл, выстраиваясь вдоль стен, как полчище муравьев, облепившее размокший кусочек сахара на мраморной столешнице, и горничные в своих неизменных жёлтых платьях, подвязанных тёплыми передниками, беспокойно сновали по коридорам, то и дело перетаскивая стремянки, напоминая своей суетливостью и желанием объять необъятное Белого Кролика из «Алисы в стране чудес»; их никто не подгонял, но они, зажимая по лишнему красному бантику в зубах, всё равно старались как можно скорее облагородить вереницу помещений. Быстрее них руками перебирали только подсобные рабочие, балансирующие непонятно на чём снаружи здания и подбивающие оконные перекрытия искусственным хвойным декором. Над главным входом выставили витиеватую надпись: «Счастливого Рождества», а на двери повесили венки, припорошенные искусственным снегом.       По сравнению с людьми, которым платили за работу, прогресс около домашнего очага шёл неспешно, размеренно, почти вяло, как и положено в том деле, где важен процесс.       Дюк последние двадцать минут с неугасающим энтузиазмом пытался распутать свечную гирлянду, затянувшуюся в настолько тугой узел, что ею можно было спокойно швартовать корабли. Детские пальцы были не в пример ловкими, но пока несчастный проводок оказывал отчаянное сопротивление и даже не думал немного поддаться, сдавшись на милость пытливому уму. Если это занятие должно было унести с небытие целый день, то никто, даже сам Дюк, находящий свою деятельность такой же медитативной, как вязание шарфа, совершенно не возражал. Джошуа планомерно выстраивал деревянный макет хлева на массивной каминной полке, расставляя блеющих ватных овечек с такой скрупулёзностью, словно бы за ошибку его тут же поразила бы молния. Тяжело быть перфекционистом – никому не нравится в шестой раз перевешивать тёмное полотно, символизирующее ночное небо, только лишь для того, чтобы отрегулировать высоту вышитой Вифлеемской звезды. Никому, даже тому, кто это делает, набожно сверяясь с инструкцией.       Хайди пила эгг-ног из округлого стакана, время от времени помешивая напиток торчащей из него палочкой корицы, заставляя звёздочку бадьяна мерно кружиться в молочном водовороте и пускать воздушные пузырьки, и всё делала вид, что не пролила пару капель мимо рта, заляпав воротник своей блузки. Она вальяжно развалилась на диване, укрыв ноги синим пледом с узором из скачущих белых оленей, который оттенком сочетался с её тёплым кардиганом, и методично насаживала попкорн на тупую иголку, продевая его по длинной красной нити. Иногда она случайно укалывала палец и, затем, неразборчиво ворчала, пока держала подушечку во рту, задаваясь вопросом, когда чёртова нитка наконец закончится. Дюк, постепенно съедавший попкорн с другого конца в кратких перерывах между распутыванием гирлянды, тоже обдумывал этот момент, хотя его больше волновала перспектива появления нового вкуса, ибо солёная карамель ему уже надоела.       Стареющая Кейк – одноухая кошка, некогда найденная Дуфусом в мусорном контейнере, – удобно расположилась в кресле, тесно прижавшись к подлокотнику с внутренней стороны, и нежилась в тепле камина, ласково жмурясь и вылизывая пушистую лапу. Маленький Манго, чёрный, чумазый, как вылезший из преисподней чертёнок, внимательно, пошире открыв глаза, караулил матриарха у подножия, то намереваясь игриво напасть, выпрыгнув из своего укрытия, как клоун из игрушечной табакерки, то смиряя пыл, начиная прижиматься тельцем к земле и точить мягенькие коготки о плотный ворс чистого ковра. Временами он небольно получал большой лапой по уху и, как ужаленный, бежал отсиживаться к Хайди в плед, трусливо поджимая хвост, но потом снова возвращался бдеть, подобно филину, знающему, где искать добычу. Он был маленьким, и Кейк легко могла отшвырнуть его, отогнав от себя, как кузнечика с дынной грядки, но он с детской наивностью верил в свои силы. Верил даже тогда, когда снова бежал прятаться в плед, поджав хвост, исподтишка поглядывая на людей вокруг.       Оглаженная пушистыми хвойными веточками, покалывающими и щекочущими ей руки и лицо, Луи стояла на небольшой стремянке, высотой всего в три ступени, и с упоением тянула пальцы в разные стороны, пытаясь как можно хаотичнее повесить украшения на выбранное место. Её пространство было ограничено, и большую часть ёлки всё равно украсили бы слуги, но это никак не мешало ей пытливо выжимать максимум из имеющегося в её распоряжении колючего полотна. Она развесила картонные конусы в красную и коричневую клетку, и с горкой наполнила их орешками, разбавила монохромную зелень большими винтажными шарами золотого цвета с ручной росписью, вытащенными из оригинальной коробки, датированной концом тридцатых годов, и облагородила ветви искусственными свечами на батарейках, выглядящему столь натурально, что их, и правда, издалека можно было спутать с восковыми; даже на ощупь было трудно отличить то, из чего они были сделана, от настоящего парафина. Небольшие венки из фундука, напоминающие браслеты из крупных деревянных бусин, хорошо смотрелись вместе с подвесом из сухих апельсиновых кружочков, и оттеняли пластмассовое свечное пламя, предавая ему теней. Пара мягких силуэтных птичек, выполненных из грубой шерсти, тоже сыскали себе место, поглядывая любопытными стеклянными глазками сквозь завесу мелких серебряных бубенчиков.       Чем больше – тем лучше, по крайней мере, Луи, ищущей очередную свободную веточку для всякой мелочёвки, вроде колокольчиков и деревянных бабочек, расписанных красным золотом, так кажется. Дуфус, преданно держащий открытую коробку на предплечье своей левой руки, склонен с ней согласиться, ведь ёлка, большая, здоровая, пушистая, должна быть нарядной и сиять, как звёздное небо в безоблачную ночь, подобно прожектору на красной голливудской дорожке освещая путь пришествия Спасителя в бренный земной мир. Хотя, быть может, он бы разбавил красно-золотую гамму небольшим количеством синего или зелёного, но его ангелу с её небольшого пьедестала было виднее. В конце концов, у дерева была и другая сторона, а игрушек было ещё навалом, как бы тесно милая Ллевелин ни пыталась припаять их друг к другу в своём смелом, исполненном житейской страсти, творческом порыве.       В любом случае, ему некогда было отвлекаться на такие мелочи: прекрасный ангел, этот дивный тепличный цветок, цветущий среди снегов и морозов в своей неизменной толстовке, стояла на стремянке. Стояла, неуклюже перебирая носочками, и всё норовила закинуть украшения выше, чем мог позволить её рост. Она извивалась, как дымок от сгорающего шалфея, вздымающийся над зажжённой ароматической лампой, и закусывала губу, желая найти в своей неуклюжести толику так необходимой ей грации, совершенно не думая о себе. Кто-то должен был убедиться в её безопасности. Три ступени – это немного, но ей нельзя было падать, как близко ни было бы до земли. И Дуфус считает своим долгом поддержать её. Просто на всякий случай. Просто, чтобы его сердце не пропускало удар каждый раз, когда она норовит привстать на носки.       Луи боится высоты, и даже двустворчатый холодильник, на крышу которого ещё лет в десять можно было залезть, чтобы отыскать задвинутую керамическую банку с печеньем, кажется ей слишком высоким. В последний раз она скулила десять минут, пока миссис Клювдия не отозвалась и не сняла её оттуда, как зашуганного кота с дерева, без печенья отправив её в комнату дожидаться обеда. Будь её воля, она не вставала бы даже на стул. Поэтому Луи не смотрит вниз, не оборачивается и предпочитает думать о том, что под её ногами самый обыкновенный намытый пол, а вовсе не узенький квадрат невысокой стремянки. Поэтому она благодарна, когда спиной ощущает крепкую руку, опоясывающую её и доблестно преграждающую ей путь к болезненному и страшному низвержению.       Дуфус приобнимает её, держась к ней вплотную, и, как самая преданная в мире подставка, держит для неё коробки с игрушками и гирляндами, чтобы ей не приходилось спускаться со своего злосчастного пьедестала. И работа идёт быстрее, слаженнее, а ёлка – небольшой её квадрат – становится всё наряднее, напоминая диско-шар, ловящий приглушённый свет, бликующий и пестрящий, но абсолютно не яркий. В развешивании есть что-то медитативное, успокаивающее, и после десятка фундучных венков Луи чувствует, что состояние дзэна – не такая уж и выдумка, ибо в чувстве вселенской просветлённости всё вокруг начинает одаривать её приятным теплом, а разморенное сознание на минуту – всего лишь на минуту – забывает обо всём плохом, что может быть. Есть только бубенчики, апельсиновые сухарики, праздничные носки на камине и Дуфус, прижимающийся к её попе щекой с таким блаженным вожделением, с каким не припадают даже после сложного дня к самой мягкой подушке. И Луи лишь глуповато улыбается на это, игриво повиливая задницей время от времени. В конце концов, её доблестный защитник заслужил награду.       Места на хвое становилось всё меньше, и когда нельзя уже было повесить что-то так, чтобы не задеть ничего вокруг, а зелёного цвета было меньше, чем оттенков красного и золотого, и иголки, поддерживающие украшения, едва проглядывались среди гирлянд и джутовых нитей, Дак понимает, что пришло время сбавить обороты. Она даёт себе честное слово повесить ещё один предмет – только один – и готовится после этого с чистой совестью объявить свою работу законченной, аккуратно спуститься со стремянки и отправиться пить чай, лелея в сердце надежду, что те пирожные с лимонным кремом, которые подавали после завтрака, ещё не закончились. В конце концов, она тоже заслужила награду. Желательно – вкусную.       Она в очередной раз тянется в преданно подставленную коробку, не глядя суёт в неё руку, на ощупь ища что-то действительно интересное, и, ухватившись за что-то ажурное, что-то лёгкое и приятное по фактуре, незамедлительно смыкает пухлые пальцы, резко защёлкивая капкан колеса судьбы. И, когда она нетерпеливо смотрит на то, что должно завершить сложную художественную композицию, быть последним мазком на картине её праведных трудов, блаженная улыбка, робкая, стеклянная, искренняя, неестественно застывает на её охладевшем мраморном лице, чтобы через мгновение медленно исчезнуть, растворившись в опускающихся уголках сухих губ точно так же, как горячий костровой дым рассеивается на холодном ветру в редком осеннем лесу.       Бледный ангелочек – небольшая лёгкая деревяшка, искусно обклеенная папье-маше, – лежит у неё на ладонях, раскинув свои белые резные крылья на манер распятия, и отвечает ей такой же застывшей улыбкой, ровно выписанной кистью чёрными чернилами на безрумянцевом лице. Его ручки сложены на груди в молитвенном жесте, а сам он одет в голубоватый ажурный хитон, каждая складка которого вырезана так чётко, что становится страшно, и золотой нимб, натёртый, начищенный до блеска, как корона настоящего короля, парит над его светлой головой, прикрепленный на тонкую шпажку. Его глаза закрыты, а нос-кнопочка насуплен, и он лежит на её ладонях, как крест, вызывая покалывание в кончиках пальцев.       Луи смотрит на него, и оторопь бежит по её вспотевшей спине, но ни один мускул в её мягком теле не дрогает, и ни единого напряжения нет в её усталых плечах и в её затёкших ногах. Она смотрит на него, чувствует на своей пояснице сильную мужскую руку, и мир плывёт у неё перед глазами, чтобы явить в сознании далёкий сон давно ушедших дней: ей пять, дядя Дональд, уставший после двойной рабочей смены, с глубокими тенями под воспалёнными глазами, но с доброй и нежной улыбкой, держит её на руках и подносит к большой пластмассовой ёлке, качая её в такт волнам, бросающим их старый баркас из стороны в сторону, чтобы она могла повесить свою бумажную гирлянду как можно ближе к верхушке, чтобы все могли ей любоваться. Она оборачивает пластиковые ветки бумагой на манер тёплого шарфа и встречается взглядом с пластмассовым ангелом, живущим у подножия звезды на верхушке. Его глаза закрыты, а хитон белоснежен, как первый снег; его нимб не сияет, а крылья полупрозрачны, ведь сделаны из дешёвого стекловолокна. Он куплен в «Всё за доллар» днём ранее, и теперь занимает одно из самых лучших мест на ёлке. Луи любопытно смотрит на него, и начинает улыбаться, подражая пластмассовому личику, украшенному наклейкой с человеческими чертами.       Она моргает и снова смотрит на деревянного ангела – не в пример качественнее и дороже.       Он улыбается, а она нет.       Она проводит большими пальцами по его крыльям, оглаживает рельеф, проникаясь каждой бороздкой, задевая выемки кончиками своих накрашенных ногтей, и запрокидывает голову, устремляя невидящие зелёные глаза куда-то к потолку – туда, куда уходит верхушка огромной ёлки, на которую скоро будет водружена большая звезда. Ангел должен быть у её подножия, как можно ближе к ней, как можно ближе к небесам, откуда он родом. Ему не место среди колокольчиков и искусственных свечей, и Луи – не та, кто заставит его быть там, где он не должен. Она не настолько жестока. Поэтому она выдыхает, плотнее сжимает сухие губы, и откладывает его обратно в коробку, сопровождаемая немым вопросом во взгляде Дуфуса.       А затем спускается со стремянки.       Лимонные пирожные, сладкие, медовые, мягкие, насквозь пропитанные сиропом и так подходящие по вкусу к терпкому жасминовому чаю, ещё остались, и их приносят по первому требованию, но вкус у них не тот же, что был утром. И, слизывая липкий крем с них кончиком горячего языка, Луи непрестанно думает о том, что всё – старый промятый диван, густой горячий шоколад, обжигающий губы и плавящий зефир на поверхности плотной пенки, и «Оленёнок Рудольф», идущий по телевизору, – всё это было слишком давно, чтобы ясно помнить детали; чтобы наивно полагать, что воспоминания всё ещё были в голове, а не вознеслись к небесам, минуя ангела, мостящегося у подножия яркой одинокой звезды.       Слишком давно, чтобы быть правдой.

***

      От: Собачья пищалка, 08:33       «Дьюи сказал, что ты «побираешься». Мне кажется, он не прав. Все знают, что для того, чтобы играть в «Благородных бродяг» нужна палатка! Ведь это, типа, кемпинг, только в городской среде. А ты не взяла её – все тенты и спальные мешки на месте. К тому же, сейчас зима. Наверняка все лучшие места около теплотрасс заняты. Может, отложишь эту затею до весны? Мы могли бы пойти вместе. Мне всегда было интересно пообщаться с бездомными. Они греются около горящих бочек. Это круто! Хотя запах, наверное, не очень… но обязательно расскажи потом, как на самом деле, если ты там»       От: Собачья пищалка, 12:41       «Как дела?»       От: Собачья пищалка, 14:28       «Я тут немного почитала: ты знала, что можно брать продукты в «Красном Кресте»? Они раздают их ежедневно с двух до четырёх в своём филиале около собора. А по будням в парке дают социальный обед. Кажется, в два тридцать»       От: Собачья пищалка, 16:57       «Ребята говорили тебе, что мы снова едем в «Конфетное Королевство» завтра? Ты придёшь? Я уверена, под реальное Рождество там ещё лучше, чем в обычный день! Давай, будет весело»       От: Собачья пищалка, 20:08       «Делла сказала, что ты не едешь, извини… Привезти тебе что-то? Может, те тянучки? Или предпочтёшь сахарное печенье? Дядя Скрудж разрешает брать только что-то одно»       От: Собачья пищалка, 23:54       «Ты не можешь ответить потому, что занята сейчас? Ответь, как сможешь, пожалуйста»       От: Собачья пищалка, 01:20       «Я привезу печенье?»       От: Собачья пищалка, 02:01       «Луи?»

***

      Пряничных человечков печь несложно: всё дело в качестве изначальных ингредиентов и количестве специй.       Ирландское сливочное масло, фермерские яйца да добрая порция корицы – вот и весь секрет, основанный на принципе: «Чем проще – тем вернее».       Луи отламывает крохотный комочек медовой массы – настолько маленький, что ногтевая пластина её мизинца кажется небоскрёбом на его фоне, – и пробует его на язык; только касается, ощущая вкус, но не глотает. Затем гоняет слюну во рту и сплёвывает её в мусорное ведро, вытирая руки о хлопковый жёлтый фартук, весь присыпанный белой мукой, и взглядом ищет баночку с кардамоном – определённо, не хватало терпкости. И, быть может, стоило добавить чуть больше имбиря, чтобы оправдать название выпечки. Щепотка мускатного ореха тоже была бы к месту, но не стоило играть с огнём: она уже отошла от рецепта, пойдя на поводу у собственных желаний, и добавила немного какао для насыщенности цвета. При всей любви к готовке, Луи не хотела переделывать всё просто потому, что одна пряность с её неловкой подачи всё испортит.       Поваренная Книга миссис Агурк, найденная в библиотеке и лежащая на столе рядом, настоятельно рекомендовала добавить немного «шипучки» для того, «чтобы появился искрящийся привкус, хорошо дополняющий своим оттенком в полной мере раскрывшийся бадьян». И Луи не вырывает страницу и не выкидывает чтиво только потому, что дата издания приходилась на десятилетие раньше, чем печально известную «шипучку» в порошковом виде запретили в каждом штате. Дак не спорит с профессиональным пекарем – быть может, совет хороший, – но она предпочла бы испечь простое подарочное угощение, нежели бомбу замедленного действия, убивающую чужой желудок. Ей ли было не знать, что тот же торт с «шипучкой» мог сделать с бедным детским пищеводом. Странно, что эту штуку не запретили раньше: учитывая её неестественный сине-фиолетовый цвет, ядерно отсвечивающий в темноте, она должна была вызывать некоторые подозрения.       Немного соли, чтобы не было пресно, и чуточку ванильного экстракта для сладости – вот и всё, что на самом деле нужно.       Луи долго мнёт податливое тесто руками, то разрушая его на куски пальцами, то вновь собирая в кривоватый куличик, и повторяет это снова и снова, пока её вымазанные в масле запястья не начинают болеть. В детстве возиться с пластилином или глиной на пляже было весело, а месить тесто почти так же приятно, как ковыряться в мокром песке после дождя, липком и вязком. И, с усилием разминая влажный комочек, источающий пряный аромат на всю кухню, на специальном резиновом коврике, Луи чувствует, как напряжение в её плечах куда-то уходит, уступая место отрадной усталости, и невидимый стресс, блуждающий по её нервам, как мокрица по кафельной плитке в ванной, чуть ослабляет крепкую хватку на её хрипящем горле. Быть может, люди не зря платили деньги, чтобы посещать гончарные курсы после работы. В лепке действительно было что-то умиротворяющее. Хотя и грязи, включая мелкие ошмётки яичной скорлупы, было не меньше.       Луи раскатывает тесто в большой пласт толщиной в треть дюйма, занимая большую часть металлической столешницы, и где-то про себя благодарит высшие силы за то, что не ей потом убирать весь этот беспорядок. Видит Бог, уборка – не её конёк. По крайней пере, Дак надеялась, что сломанная посудомоечная машина сообщила ему это лично, находясь в раю для бытовой техники. Она не хотела убивать её – просто так получилось. Никто не говорил ей, что нельзя отправлять в мойку олово, и в инструкции не было ни слова про мытьё пляжных ракушек. Да и откуда она должна была знать, что кондиционер для белья не заменяет средство для мытья посуды. Они даже пахли одинаково! Если кто и был виноват, так это Дьюи: он неоднократно стирал в ней свои грязные кеды.       Из десятка пластмассовых форм, лежащих на пергаменте в подарочной жестяной коробке из-под коричных конфет, Луи использует только форму человечка, гордо игнорируя колокол и остролист, а также полностью отказываясь от звезды. Ведь звёзд на Рождество и так слишком много. Всё равно все знают, что человечки, большие и маленькие, самые вкусные, и сам Санта первыми съедает именно их, размачивая их тельца в стакане с тёплым молоком. По крайней мере, их головы и левые ножки. А четыре дюжины человечков – это сорок восемь хрустящих голов и сладких левых ножек. Этого достаточно, чтобы осчастливить любой ненасытный желудок и вороватые пальчики. Только сахар, имбирь и никакой мастики.       Пока пряничная армия выпекается в духовке, Луи делает глазурь. Сахарная – не её любимая (она всегда предпочитала белковую любой другой), но она будет держаться дольше и выглядеть ярче, чем любой её более вкусный аналог. И каждый раз, когда Луи замешивает её, ей невольно кажется, что она варит белую гуашь, и единственное, что успокаивает её в этот момент – это тот факт, что итоговый результат, аккуратный и неосыпающийся, стоит того. Она не добавляет красителей – обходится базовым, белым цветом. Быть может, просто потому, что привыкла: дядя Дональд покупал пищевую краску только на Пасху, да и то – не всегда. Но белый иногда имеет забавный перламутровый перелив. Поэтому она не жалуется.       Кухня полнилась пряными ароматами, и вытяжки не справлялись, а на пальцах после раскладки печенья оставался приятный маслянистый слой, терпко-сладкий на вкус, вызывающий лёгкую улыбку после пробы. И, если Луи съела одно своё творение, даже не раскрасив его, не удержавшись, как нетерпеливый ребёнок, то никого, кто бы мог её отогнать, поблизости не было. Никто не собирался тревожить её на территории закрытого кокона, её джинновой лампы, где было место только для неё, деревянных ложек и противней. В конце концов, она предусмотрительно опустила жалюзи на продолговатом окошке у самого потолка, и закрыла двери на замок. Да и свободная кухня – та, на которой не работала поварская бригада, – находилась на цокольном этаже. В конце концов, никому не охота лишний раз спускаться в подвал.       Декорировать пряничных человечков – это несложно: три точки глазури для пуговиц, две – для глаз, одну чёрточку для милой улыбки, славной, слащавой и кроткой, и готово.       И пуговицы не вызывают проблем. Не вызывают проблем и глаза, но улыбки… Луи не была уверена, почему именно, но они просто не получались. В том, чтобы отлить перевёрнутую радугу или галочку, на худой конец, не должно быть ничего сверхъестественного – даже у детей с их неспособностью писать цифры и ставить точку над «i» получалось, – но её руки, видимо, росли не из того места. Она пытается, у неё не получается, она стирает глазурь обратной стороной ножа для масла, немного скобля хрустящую поверхность, пробует снова, и ей вновь не нравится результат. Ведь то, что выходит, – это не весёлые улыбки; какие угодно: дрожащие, глупые, насмешливые, конфузные, равнодушные, разочарованные, язвительные… но только не весёлые.       И Луи не понимает в чём дело.       Её руки даже не дрожат.       Через двадцать минут бесплодных попыток и полстакана вытраченной глазури, она просто принимает на веру тот факт, что, возможно, понятия не имеет, как должна выглядеть настоящая простая улыбка. Та самая, которая деревенская, лёгкая и без прикрас. Принимает, отмечает на периферии сознания напоминание открыть словарь и выходит из положения так же ловко, как дикая кошка отклоняет пасть в упор прыгнувшей на неё змеи: берёт и делает ещё один кружок, просто большой и немного вытянутый. Пусть её человечки удивляются, пошире открыв свой сахарный рот, будучи впечатлёнными её идеями и талантами, раз не хотят улыбаться. По крайней мере, это оригинально, кто бы что ни говорил.       Луи смотрит на законченного человечка с гордостью, излучающейся из самого её сердца, но в глубине души надеется, что эти милые удивлённые лица на самом деле передают изумление.       Однако, чем дольше она смотрит, тем меньше сахарные личики, смотрящие на неё с металлической поверхности стола, удивляются чему-то, и тем больше их искажённые, кривые, неправильные гримасы начинают передавать что-то иное.       Она смотрит на них.       Они смотрят на неё.       И в свете мигнувшей от проверки снаружи рядов ярких гирлянд светодиодной лампы, освещающей кухню холодным белым светом, они больше не изумляются, пошире открыв рот, а просто сходят с того грязного полотна кисти Мунка, множась в своём числе.       Не изумляются.       Но, будучи не в состоянии прижать негнущиеся руки к своим сахарным головам, дико вопят, находясь в нестерпимой агонии.

***

      От: Ископаемое, 16:23       «Где золотой хопеш и моя чековая книжка?»       От: Ископаемое, 17:40       «Книжку нашёл, а хопеш где? Узнаю, что ты сдала его в ломбард, пеняй на себя»       «И ты, вообще, где, скажи-ка мне на милость?»

***

      Белый ноутбук от «Ваддл» издавал лёгкое гудение, отбрасывая изумрудное свечение логотипа на стену позади крышки, и голубоватый свет экрана заливал тёмное пространство рабочего кабинета. Настольная лампа была направлена на клавиатуру, захватывая часть открытой записной книжки, и лёгкий стук клавиш методично разносился вокруг. Птичка-антистресс, пьющая холодную водичку из плоской глиняной плошки, мерно раскачивалась на своих пружинистых ножках, и мелодичная однотипная поступь секундной стрелки на настенных часах баюкала сонную душу. Увлажнитель воздуха, испускавший аромат перечной мяты, периодически пугал домашнего паука, ползающего в небольшом стеклянном террариуме, а песчинки в декоративных песочных часах то и дело бесшумно поскабливали тонкое стекло своего изящного тюремного сосуда.       Периодически плавая между несколькими вкладками и отвлекаясь на записную книжку, Дуфус что-то внимательно печатал, тихо дыша через нос. Иногда он тяжело потирал переносицу, жевал губы, словно бы вспоминая что-то, и сильно жмурился, каждый раз напоминая себе не забыть воспользоваться глазными каплями. Затем он поднимал свои очки на макушку, массировал веки, пытаясь вымолить у раздражённых глаз ещё пару минут рабочего времени, и снова продолжал что-то шептать себе под нос, не забывая клацать по клавиатуре в такт своему тихому монологу. Потом буквы начинали двоиться у него перед самым носом, и он снова нахлобучивал очки, обещая себе в ближайшее время снова посетить окулиста.       Луи понятия не имела, что он делал, и мелькающие графики и фото каких-то цветных песков не наводили её ни на какие мысли. Скорее всего, всё это каким-то образом было связано с растениями. Может быть, он подробно изучал почвы, их состав и свойства, в очередной раз готовясь вырастить что-то нехарактерное для их континента в своём прекрасном саду, или просто делал план будущих весенних посадок, расчерчивая грядки. В любом случае, он был занят, и Луи, глядя на его полную сосредоточенность, не хотела его отвлекать. Ей просто хотелось немного поддержать его умственную деятельность – никакого явного вмешательства. В конце концов, глюкоза полезна для мозга.       Она легонько постукивает костяшкой пальцы по дверному косяку, как бы одновременно предупреждая о своём присутствии и прося разрешения войти, и быстро семенит к его столу, когда он ведёт затёкшими плечами, как бы приглашая её. Она услужливо ставит большую белую кружку-котелок поближе к стене, где её нельзя было бы с размаху случайно смахнуть на пол, и аромат горячего шоколада мешается с мятной дымкой, щекочущей ноздри. Когда тарелка с остывшим свежим печеньем соприкасается с деревяной столешницей раздаётся непроизвольный глухой звон, и Луи чуть сильнее сжимает зубы, надеясь, что этот звук не сбил чужой рабочий настрой. Она берёт горсть мелких розовых маршмеллоу с края тарелки и, убедившись, что там только розовые – ведь из всей пачки он любил и ел только розовые, – сыплет их сверху на плотную молочную пенку, позволяя им немного оплавиться.       Она не ждала благодарности – собиралась просто ретироваться, удалившись по-английски, как вороватый енот, бегущий от мусорного бака в свете фонарика, не желая больше доставлять неудобств своим присутствием, но он остановил её, просияв свои непроницаемым лицом, как летнее солнце после небольшого дождя, и поблагодарил с таким видом, будто она спасла ему жизнь, гипнотически улыбнувшись её мраморному изваянию, стоявшему перед ним в грязном жёлтом фартуке, с такой искренностью, с какой ребёнок получает новый набор «ЛЕГО» на шестой День Рождения. Улыбнувшись так, как не смог ухитриться ни один пряничный человечек с глазурованным личиком, сколько бы сил и стараний в их улыбки ни было вложено.       — Спасибо, — всего лишь сказал он, ловя свет экрана стеклами своих очков, но Луи не думала, что могла бы сегодня быть радостнее, чем в этот момент, получив даже не мешочек бриллиантов, а всего лишь базовый акт вежливости в свою сторону.       Она не помнила, когда кто-то в доме на холме благодарил её в последний раз за какие-то мелочи, которые она не обязана была делать, но всё равно делала, руководствуясь любой причиной, кроме выгоды. Кажется полгода назад она приносила старому мухомору его дражайший плесневелый чай с миндалём, который никто, кроме него всё равно не пил, когда он отказался спускаться к ужину из-за каких-то важных звонков, но вместо тривиального «спасибо» получила что-то, вроде: «Денег не дам» и «Иди спать, Герберт» просто потому, что она была в розовой ночнушке, а он даже не поднял глаз от большой стопки документов, отнимающей всё его старческое внимание. Где-то в глубине души Луи надеялась, что он подавился чайным пакетиком и всё разлил, заляпав свои важные-преважные бумаги.       Ей не хотелось отвлекать его больше, чем она уже сделала, но простая благодарность распалила огонёк где-то у неё внутри, заставив тепло разлиться по телу словно тёплое розовое масло. И она не могла ничего сделать с тем страстным душевным порывом, заставившим её обойти компьютерное кресло и приобнять со спины сидящего на нём прекрасного человека. Она обвила его плечи, опустив левую кисть ему на грудь, поигрывая с отворотом кармана с нашивкой в виде маленькой жёлтой уточки, и легонько мазнула пухлыми губами по его мягкой скуле, носом вдохнув чарующий аромат его естественного мускуса. Её грудь плотно вжималась в акриловую сетку кресла, не давая ей прильнуть ещё ближе, а голубоватый свет экрана начинал поигрывать на её безмятежном лице, чётче очерчивая спокойствие в её женских чертах.       Правой рукой она потянулась к тарелке с печеньем и взяла с неё самого лучшего человечка, поднеся хрустящее лакомство к его рту. — Открой рот, —шёпотом попросила она, и он послушно сделал так, как она сказала, откусив печенью именно левую ножку, сделав в её глазах выбор, достойный настоящего гурмана. Профессионала, но не любителя. — Очень вкусно, — промычал он, не дожевав до конца, и в его вердикте не было ни капли притянутой нотки. Ведь он трепетно любил сладкое и понимал, что к чему. У него был богатый послужной список распробованных угощений, и его мнению можно было доверять. В конце концов, однажды он даже судил конкурс по выпечке пирогов. Кажется, это было пару лет назад на ярмарке штата.       И для Луи его слова значат больше, чем что-либо ещё в этом солёном мире.       Она снова мажет губами по его скуле, а потом прижимается своей горячей щекой к его, словно бы тесня его в очень узком месте, как задиристая кошка, выживающая собаку с большой лежанки, и не испытывает ни малейшего чувства вины за трату чужого времени. Она просто наслаждается моментом, который защищает её от теней вокруг, и пытается раствориться в аромате чужого тела, поигрывая надкусанным печеньем в своих пухленьких пальцах. Он приподнимает свою большую кисть и сжимает ею её податливое предплечье, поглаживая голую кожу подушечкой большого пальца. И, умей Луи мурлыкать, она непременно сделала бы это, всем свои видом приветствуя тёплую, крепкую хозяйскую руку. — Знаешь, — говорит – не мурлычет – она внезапно даже для себя, всецело привлекая его внимание. И слова выходят из её горла со смешанными чувствами, но она не подаёт виду, что что-то не так. Не подаёт даже, если знает, что он прекрасно умеет читать между строк. — Когда… когда ребёнок родится, мы можем свозить его в «Конфетное Королевство»?       И она не верит своим словам, и до этого ещё так далеко, но ей так нужно спросить, что она не может ждать. И она знает, сколь призрачны шансы юного сычика дотянуть до весны, не говоря уже о лете, но она хочет думать, что вечные снега, заметающие ровные дорожки вдоль подъездной аллеи, однажды растают, и почки вновь зацветут на величественных деревьях, а сочная трава вновь омоет им всем голые стопы. И больше не придётся жить в постоянном метании между ручкой противящегося термостата и двумя пуховыми одеялами, дыша полной грудью. Она хочет думать, что всё будет именно так, а потому ей нужно знать. — «Конфетное Королевство»? — переспрашивает он. — Это такое место на большой горе, — говорит она, загипнотизировано глядя на надкушенный пряник. — Тайное место, маленькая страна-аттракцион, где печенье растёт на деревьях из сахарной ваты, а рыбки-тянучки плавают в шоколадных реках. Там туманы из взбитых сливок и лакрица растёт прямо из земли. И правит этим местом король-бродяга – добрый сумасшедший, носящий корону из консервной банки и велящий празднику быть каждый день.       Дуфус внимательно слушает её рассказ, продолжая поглаживать её рыхлое, нежное предплечье большим мозолистым пальцем, и на ум ему приходит разве что старый фильм про хозяина конфетной фабрики, да сами конфетные фабрики, которыми владеет его дедушка – мамин отец. И он никогда раньше не слышал ничего подобного и даже не знает, где это место искать. Но обязательно узнает. Узнает даже, если маленькие дети в первый год жизни просто не могут есть сладкое. Узнает, прекрасно понимая, для кого именно эта поездка, как бы милый ангел ни пыталась прикрыться. Видит Господь, ей не нужно притворяться и стесняться что-то просить у него. Если нужно – он положит мир к её ногам и даже не моргнёт. Поэтому он обязательно узнает, и они поедут туда. Поедут, как полноценная семья.       Поэтому единственный ответ, который он мог бы дать, очевиден: — Да, — на выдохе говорит он, — Да, мы обязательно свозим нашего ребёнка в «Конфетное Королевство».       И она снова мажет губами по его щеке. Ещё раз и ещё. И обнимает его так крепко, что он начинает задыхаться. Однако это совершенно его не заботит.       Луи светится, как новая лампочка, пусть уголки её губ и не тянутся вверх, и для него это – главное.       Ведь для неё это так много значит.       Ведь она, как никто другой в этом бренном мире, как и он сам, знает, что подобные места предназначены исключительно для семейного отдыха.

***

      От: Заблокированный контакт, 18:56       «Абонент пытался оставить Вам сообщение»       От: Заблокированный контакт, 19:12       «Абонент пытался оставить Вам сообщение»

***

      От: Лишняя хромосома, 21:44       «Если решишь жить в коробке, то бери ту, которая из-под двухстворчатого холодильника. В неё ты точно поместишься»       От: Зануда, 15:23       «Ради всего святого, скажи, что ты НЕ бросила школу»       «Луи, это слишком даже для тебя! Дядя Дональд будет в бешенстве. Мама и так уже злится. Этот дом не выдержит двух людей, швыряющих посуду. У нас нет столько посуды!»       «Просто давай поговорим, окей? Ты не у Саблекрылов. Где ты? Ты же не решила реально жить на улице и есть из мусорного бака? Брось, стряпня Дейзи не настолько плоха, а ты не енот и не свинья, что бы Дьюи там ни говорил. Зачем всё это? Реально, что случилось?»       «Ты не заставишь меня верить, что ты ешь из мусорки»       От: Лишняя хромосома, 15:30       «Можешь не заставлять меня верить, я верю»       «Значит ты около того итальянского ресторана, который выкидывает чёрствые хлебные палочки?»       От: Собачья пищалка, 16:13       «Ты ешь из мусорки?!»       «Почему не пошла в «Красный Крест»?»       От: Ископаемое, 13:24       «Юная леди, как всё это понимать?»

***

      Это неизбежно, как ход времён, как приливы и отливы, из года в год обваливающие песчаные берега, как падение ярких комет.       И Луи как чувствует, что долгий сон ей не светит, когда она заворачивается обратно в одеяло, случайно проснувшись в половине восьмого утра. И ей не нужно гадать на кофейной гуще, чтобы начать мысленный отсчёт до того момента, когда ей придётся встать с постели. И, быть может, десять минут – это совсем немного, но она пытается выспаться за них, как за целую жизнь, искренне надеясь, что причина её пробуждения, если и не имеет божественного происхождения, то хотя бы значима для гобелена лживого Мироздания, не желающего навсегда прогонять зиму в обмен на одну мирскую душу. Жаль, что людям не было свойственно впадать в спячку.       На часах нет восьми, когда Дуфус – удивительно тихо для своей комплекции – заходит в комнату, ещё не успев стряхнуть весь снег со своего тёплого пальто, и маневрирует мимо кровати. В руках он несёт небольшую, потрёпанную, промокшую по краям коробку из мебельного магазина, в которой когда-то лежала небольшая банкетка. И Луи знает, что в ней, ещё до того, как услышит какой-либо тихий писк, возносящийся к небу с такими мольбой и страданиями, что игнорировать его стало бы физически невозможно. К этому нельзя привыкнуть, и каждый раз, как первый. Сердце болезненно сжимается и дышать становится немного трудно, а слюна застывает во рту, перекрывая дорогу словам.       Луи приподнимается на локтях и сквозь спутанные волосы сморит в никуда заспанными глазами. — Выкинули? — только спрашивает она, когда Дуфус скидывает пальто, вешая его на уголок завешенного полотенцем зеркала. Коробка стоит у его ног на ковре и своим магнетизмом напоминает ящик Пандоры – незримый для обычных прохожих, но манящий людей, вроде Дрейка, готового пожертвовать парой минут своего бесценного времени. — Закопали в снегу, — ровно шипит он в ответ, и разочарование, омрачающее его беззаветную любовь к миру вокруг, на мгновение становится очевидным, чтобы тут же исчезнуть, сменившись немым облегчением, исходящим от самого его сердца.       Ведь ему повезло – снова повезло успеть, и худшее осталось позади, как велящий оставить всякую надежду указатель, поставленный на перепутье трёх кривых дорог, и он будет чувствовать себя ужасно, если не выкажет благодарности за то, что кто-то наверху вновь позволил ему оказаться в нужное время в нужном месте.       Луи давно перестала задаваться вопросом, как именно он делала это – находил их. Не было никакой логики в том, чтобы ему целенаправленно, из раза в раз, взбредало в голову проверять конкретные закоулки и шарить в отдаленных местах. Он просто шёл по дороге, заезжал по делам, говорил по телефону и, внезапно, сворачивал с намеченного пути, во что бы то ни стало намереваясь спуститься к пологой канаве в парке, чтобы заглянуть в большую водосточную трубу. Казалось, в такие моменты его тело двигалось само, заставляя его дать по тормозам посреди оживлённой трассы или прекратить кормить уточек в парке, на скорую руку размяв им оставшийся кусок тостового хлеба, и отправиться проверять шелковистые кроны деревьев, чтобы на одной из них обязательно найти застрявшую на ветке кошку. Эта закономерность не поддавалась какому-либо нормальному объяснению, и, после многих месяцев беспрестанного наблюдения, Луи предпочитала думать, что всё это – просто провидение. Судьба. Божий промысел. Как угодно.       Просто ещё одна особенность странного человека, коротающего свой срок между мирами.       Луи встаёт медленно, боясь почувствовать боль в пояснице, опускает согретые тёплыми гольфами ноги на ворсистый ковёр, громко зевая и шумно втягивая носом тёплый воздух, и шелестит подолом фланелевой ночной рубашки вдоль кровати, проплывая к размокшей коробке подобно карпу, скользящему по дну прозрачного мраморного озера. Спутанные светлые волосы лезут ей в глаза, не желая закрепляться за ушами, а след от слюны на её щеке все ещё немного блестит, даже после того, как она утёрла лицо рукавом, зажатым в слабой ладони. Её веки норовят слипнуться, но она не даёт им, пользуясь лишь чистым усилием воли. Остатки сна оседают на её белёсых ресницах.       Там их пятеро: белая мама-кошка и четыре котёнка – три маленьких рыжих, ещё не открывших глазки, и один полосатый, не в пример больше по размеру, чем его собратья по несчастью. Полосатый не из этой четвероногой семьи, но это никак не мешает кошке, грязной, уставшей, заколтуненной, холодной, подпускать его к себе на ровне с её собственными малышами, роящимися около её груди. Её глаза почти закрыты, и из них сочится гной, а нос у неё весь в грязи, и больше серый, чем розовый, и она булькает им при каждом вдохе, не находя в себе сил даже поднять голову, чтобы посмотреть на нового человека, жалостливо глазеющего сверху в их маленький картонный колодец, который должен был стать их вечной могилой. Она не сопротивляется, не шипит, не мяукает – просто вручает себя в чужие человеческие руки, аккурат такие же, какие положили её и её маленьких детей в картонный склеп, заживо погребя их в холодном снегу. И чужая милость – это всё, что у неё есть.       Луи не любит начинать свой день с печали, но обычно у неё нет выбора, ведь мир вокруг зол и враждебен вне зависимости оттого, во что она хочет верить, и тысячи счастливых лиц не сделают его менее ужасным и неприятным.       Она медленно тянет руку в коробку, не желая пугать несчастное животное больше, чем оно уже было напугано, успев смириться с неизбежно кончиной, и легонько гладит грязную мордочку кончиками мягких пальцев, разглаживая пыльную шерсть. Она не получает ответа или мурлыканья за ласку, но всё равно пытается без слов заверить потерявшую надежду душу в том, что всё будет хорошо. Пытается убедить в том, что ничего этого – ни промёрзлой могилы, ни чужих равнодушия и злобы – на самом деле не было, и несколько долгих часов являлись просто одним большим кошмарным сном, который остался далеко позади, в ушедшей угрюмой ночи. Пытается склонить к мысли, что всё это случилось не потому, что она вдруг надоела прошлым хозяевам, которые решили, что им не нужна горстка пищащих крыс в их доме под праздник и что их мягкая белая игрушка сломалась; не потому, что им было жалко шестьдесят два доллара на стерилизацию, и не потому, что они не любили её, и у них не было бензина, чтобы доехать до приюта.       Луи нежно гладит холодный пушок и говорит, что несчастья просто случаются.       И, быть может, говорит она это не только белой кошке, истощённо лежащей свёрнутым паласом на картоне, к которой жмутся маленькие комочки брошенных жизней, но и себе, пытаясь напомнить сознанию ту любимую мелодичную отговорку, удобную, как самый мягкий диван, которой её так любили кормить: «Это просто несчастный случай – никто не виноват».       И, глядя на уставшие глаза животного, оплывшие и невидящие, как мутные линзы, Рождество – этот праздник приветствия Спасителя людских душ, исполненный ярких огней, сладостей и дорогих подарков, стоящих гораздо больше жалких шестидесяти двух долларов и нескольких баночек куриных консервов для котят, – становится актом великого лицемерия.       Дуфус готовит одеяла с подогревом и тазы с тёплой водой, достаёт ящик с медикаментами и новые шприцы, натягивает медицинские перчатки и просит поваров на кухне подогреть немного молока, вскрывая банку с тунцом и вываливая её содержимое в миску, чтобы оно немного нагрелось от царящей в комнате духоты, а Луи успокаивающе гладит грязный пушок и умоляет обездоленное кошачье сердце не тратить силы на ненависть к чужому предательству.       Ведь этим людям ни холодно, ни жарко; им просто всё равно.       Многим людям всё равно.       И думать о причинах глупо.       И ждать милосердия – тоже глупо.       В конце концов…

***

      От: Ископаемое, 21:48       «Дружок, у меня нет времени на этот подростковый бунт. Либо говори, где ты, либо живи, где придётся. Хочешь гулять? Гуляй, но только попробуй подхватить какую-нибудь болячку и прибежать клянчить деньги на лечение. Я НЕ буду платить за последствия юношеской глупости. Может быть, бесплатная больница тебя немного вразумит»       От: Ископаемое, 22:30       «Если приползёшь на сносях – на порог не пущу»

***

      … из сухих колодцев нельзя испить воды.