Абаниби

      Пониже нахлобучив свой блестящий на солнце цилиндр и пламенно жестикулируя сухой рукой, держащей деревянную лакированную трость наподобие царского жезла – мухобойки из дешёвого пластика, – старый мухомор, ворча себе под нос проклятия с акцентом, с максимально недовольным видом панибратски назвал бы это расточительством. Или транжирством – зависело от его настроения и недельного лимита на произношение умных слов и декларирования поучительных историй из его тяжкой юности, проведённой за непрестанной работой.       Материнское приложение, знаменуя начало семнадцатой недели беременности виртуальным салютом и поздравительной надписью, сопровождаемой анимацией прорастания семечка среднего грейпфрута, гордо, с нотками академизма и чистой учёности, нарекло это «шопинг-терапией», веля с чистой совестью пробежаться по магазинам со своевременным намерением купить новую одежду, свободную и просторную, удобную для дома и выходов в свет.       «Ваши брюки стали уже, а любимая футболка больше не кажется такой удобной, как раньше? Ничего удивительного – ваш малыш растёт! За последние две недели его размер увеличился вдвое, и это только начало. Самое время изменить гардероб! Помните: комфортно Вам – комфортно вашему маленькому чуду!» – рябит всплывающее окно из раздела советов, и, спросонья глядя на него красными глазами, Луи вынуждена перечитывать его несколько раз, чтобы её мозг, плохо отдыхающий в последнее время из-за вновь участившихся ночных позывов к мочеиспусканию, смог должным образом обработать поступившую в него информацию. Она судорожно проверяет календарь, искренне веря, что приложение заглючило, но лишь тупо моргает, заторможено выискивая дату под строкой поисковика. И её удивлению нет предела, когда до неё, наконец, доходит, что приложение право в своих подсчётах.       Это суббота, выпавшая на восемнадцатое декабря, – безошибочно, первый день семнадцатой недели; конечный рубеж, знаменующий последнюю семёрку дней до Рождества.       Уставшая – даже после десяти часов практически постоянного лежания – голодная и немного взволнованная Луи чувствует, что её внутренние часы окончательно сбились, не выдержав натиска последних событий. Она редко смотрела на время, – в этом никогда не было особой нужды, в конце концов, перепутать день с ночью было достаточно проблематично, а утро от вечера всегда отделялось горячим обедом или чёрствым перекусом, завалявшимся под креслом в грузовом отсеке старого самолёта, – но последние дни летели просто с сумасшедшей скоростью, и было трудно поверить, что часы проходили так быстро и незаметно, навсегда исчезая в зыбком водовороте прошлого. Казалось, стоило просто моргнуть, и недели сменялись, не отмечая своё присутствие в сознании.       Только вчера она прятала ужасающе положительный тест на беременность на дне плетёной мусорной корзины, заваливая его мотками зубной нити и скомканными салфетками, а сегодня её мягкие ладони уже алели розоватой сеткой взбухших сосудов, сигнализируя об увеличении общего объёма крови в её организме, и доктор Пеппер в голосовом чате клялась ей могилой её собственного отца, что продолжать активную интимную жизнь – неопасно, и в некоторых случаях даже полезно, ведь здоровый секс может предотвратить случайное развитие гестоза. Между этими моментами пролегал целый пласт мастодонтовой жизни, но Луи упорно не могла поверить, что время утекло так быстро. Казалось, что прошло просто мгновение, жалкое и несущественное, как пятиминутная перемена между первыми двумя уроками в школе, и было страшно думать, что это не так. Это происходило на самом деле, но вкус какого-то лёгкого негодования – почти раздражения – ни на миг не давал покоя, и Дак искренне надеялась, что разболтанное чувство времени обязательно встанет на место. Надеялась, но немного переживала по этому пустячному, но почему-то такому важному в этот момент, поводу.       По крайней мере, школа официально закончилась, и в ближайшие две недели единственными заботами могли быть только беспробудный сон и бесконтрольный гастрономический гедонизм, расцветающий в каждой клеточке завывающего желудка, просящего что-то более существенное, нежели большая миска сырного попкорна, проглоченная накануне. Нужно было поддаться зверским внутренним желаниям и всё-таки съесть консерву с теми красивыми сардинами: залитые горчицей и клубничным джемом они были бы бесподобны – почти так же бесподобны, как первый, самый шипучий и пузырьковый из всех, глоток холодного вишнёвого «Пэпа», сделанный из фирменной банки с редкой рельефной этикеткой. Жаль, что консервы относились к категории «нежелательные риски», и ни один повар во всём мраморном доме не горел желанием взять на себя ответственность. Это было просто нелепо. Нелепо, подло и несправедливо. По крайней мере, чувство неудовлетворённости нивелировалось странной душевной лёгкостью.       Было приятно ощущать подобие настоящей свободы: исключая начальную школу, этот семестр был первым вовремя закрытым за много лет. Основным плюсом вечерней школы можно было смело считать отсутствие резона со стороны преподавателя вытягивать студентов из неряшливого болота на уровень приемлемого перфекционизма. Мистер Гатри не заставлял переписывать эссе и не придирался к не совсем правильному оформлению доклада. Его устраивало чтение по бумажке, и ему не было дела до небольших опозданий. Он без проблем ставил «С» с минусом там, где должна была красоваться честная «F», и никого подолгу не мучил у доски наводящими вопросами. Взрослый контингент класса подразумевал необходимость наличия подобного подхода: нельзя было ожидать от сорокалетнего мужика, работающего по десять часов в день, идеального почерка или абсолютной пунктуальности, как не стоило и играть с огнём, принимая списанное сочинение у беременной девушки, стоящей на опухших ногах только благодаря усилиям воли. В таких условиях нужно было искать компромисс. И, учитывая обстоятельства и основную цель, не заключающуюся в подготовке к будущему поступлению в колледж или во вступлении во взрослую жизнь, никто здесь не обиделся бы натянутой оценке.       Никто, и Луи – тем более. И даже, если её полугодовой табель, в очередной раз пестрящий длинной чередой кривоватых «С» – не то, что дядя Дональд с гордостью повесил бы на холодильник (даже на тот, что на летней кухне), закрепив листок магнитиками в виде букв, то этого было вполне достаточно, чтобы чувствовать себя хорошо, не боясь за возможную отправку в летнюю школу. «С» – это зачёт; «С» – это приемлемо, хоть и разочаровывающе; «С» – это билет на свободу из душного класса; «С» – это не то, чем можно похвастать, но и не то, за что будут ругать. В этом доме никого не волновала такая мелочь, и было приятно слышать, когда Дрейки поздравили её с удачным завершением семестра, порадовавшись за её благополучное приживание в новой среде. Для них «С» – не символ очередного провала и лени, не то, что выглядит хуже на контрасте с образцовой успеваемостью брата, не повод для новых шуток и судебной тяжб за обеденным столом, но прямое доказательство того, что она, совершенно незаинтересованная и апатичная, смогла пересилить себя и попробовать.       Мистер Дрейк улыбался так искренне, что почти напомнил Луи отца, когда тот хвалил Хьюи за выигранную медаль с синей лентой на детской научной ярмарке, и было приятно знать, что чужое одобрение не зависело от высоты полёта. Джошуа никогда не требовал невозможных вещей, он просто считал, что диплом об окончании средней школы был бы неплохим дополнением к жизни. Это вовсе не значило, что он должен быть идеальным и иметь в приложениях несколько благодарственных писем и грамот с отличием. Это даже не значило, что его нужно было получить вовремя, а не годом или двумя-тремя позже. Это не значило, что его отношение к ней, доброжелательность и сочувствие зависели от какой-то несчастной корки, совсем не символизирующей умение делить и умножать. И пару минут быть предметом чьей-то незначительной взрослой гордости, а не символом тотального разочарования и олицетворением несбыточности чужих надежд, было весело.       Быть может, именно так – легко и непринуждённо – себя чувствуют дети родителей, для которых немыслимые высоты не были мерилом успеха и эквивалентным показателем для отдачи обратной любви.       Впрочем, Луи неоткуда было знать что-то подобное.       Поэтому она запрещала себе делать поспешные выводы.       В любом случае, было приятно осознавать, что хоть что-то в этом бардаке закончилось на хорошей ноте. На одну проблему, какой незначительной она бы ни была, в жизни стало меньше – было глупо не радоваться этому. И Луи, чьи ресницы сухо слипались, как промазанные канцелярским клеем кальковые бумажки, не могла отказать себе в этом маленьком удовольствии. Порой так мало нужно было для настоящего счастья: мягкая кровать, отсутствующий будильник, тёплая пижама и безмолвная тишина тёмной комнаты, изредка нарушаемая лишь включающимся увлажнителем воздуха и мерным сопением крохотных пищащих комочков, ютящихся на чистой лежанке в большой металлической клетке, прикрытой стёганым пледом. Мир не мог быть прекраснее.       Можно было с чистой совестью ни о чём не думать и наслаждаться блаженным бездельем, ожидая праздника с глуповатой улыбкой на лице. И, по началу, в это трудно поверить – почти невозможно, – и Луи, даже положа руку на сердце, никогда в этом не сознается, но одна предательская мысль, машинальная, неосознанная, засевшая глубоко в её плавающем сознании, велит ей встать и собрать походный рюкзак. На секунду ей кажется, что она сделает это, покинув кровать по инерции, но ни руки, ни ноги, внезапно отяжелевшие под натиском странной вселенской усталости, даже не дергаются, оставаясь закутанными в большое пуховое одеяло. И мысль, внезапно, ни в каком смысле больше не кажется правильной, разоблачая в себе всего лишь насильно вытренированный рефлекс, возникающий в костях так же быстро, как и исчезающий в них.       Они всегда отправлялись куда-нибудь в это время года. Стоило последнему уроку в году подойти к концу, как нужно было начищать воском кожаные ботинки для переходов по влажным джунглям и пополнять аптечку антисептиком и бинтами, параллельно молясь всем известным Богам, чтобы ни один малярийный комар не смог добраться до открытого участка кожи. Один облегчённый выдох, и дверь позади будет с грохотом открыта ногой, а новая парка, удушливая и тяжёлая, будет кинута в слабо подставленные руки. Никакого перерыва, никаких напоминаний – только ночной рейс на грузовом самолёте, чей салон освещён аварийными красными огнями, не дающими спать, и скудный ужин, состоящий из энергетических батончиков, воды и сухофруктов. Не успела одеться – едешь голышом; забыла спальник – спишь на земле. Ни объяснений, ни поблажек – только дальняя дорога и ноющие от усталости колени, отзывающиеся тупой болью при каждом новом шаге, совершённом на пути в крутую гору. И всё это именно тогда, когда все нормальные люди вешали праздничные носки на камин и варили глинтвейн. Ни подарков, ни леденцов – только ворчание одного сгорбленного старика, раздражающие вопли упёртой козы, ради смеха барабанящей палкой по улью диких пчёл, и перспектива получить укус ядовитой змеи.       Прекрасные в своём мраке рождественские каникулы.       Долбанная мечта, а не Адвент.       Явно обозлённый, лишённый всякого мирского терпения, Скрудж МакДак, подстёгиваемый загадочной силой, с ума сводящей его высокомерный разум по зиме, не желал слушать возражения, какими разумными они бы ни были, и в каком бы явном меньшинстве он ни находился. Он просто бил по чужим затылкам своей сухой тростью, грозил сморщенным пальцем, в исступлении не замечая, как его собственные глаза наливались кровью, и не прекращал ворчать, пока каждый человек, живущий под его крышей, не сядет подле него в самолёте, чтобы с упоением выслушать его грандиозные планы на ближайшие пару дней. Невозможно было предугадать, куда их занесёт с его подачи. Никто не знал, что следовало ожидать, – даже Зиг-Заг, преданно управляющий самолётом, понятия не имел, куда он летит, считая звёзды на безмолвном ночном небе. Никто не мог знать, что ожидало их впереди: затерянный храм, кишащий ловушками и проклятиями, или глубокие подземелья, ведущие прямиком в Ад по дорожкам из человеческих костей. Всё это подозрительно зависело от случая, и только удача, так презираемая людьми, живущими в особняке на холме, могла помочь им пройти очередное глупое испытание и вернуться живыми из самого пекла.       Их путь был большой загадкой.       Воодушевляющей и прекрасной, заманчивой и влекущей, по мнению всех.       Бессмысленной, глупой, опасной и бестолковой, по мнению Луи.       Но никому не было дела до её мыслей. Не было даже после того, как их джип уплыл по пенной реке в сторону большого водопада и затонул на каменном дне (в третий раз), и как расправленное золото, бурлящее под их ногами подобно лаве, рвущейся из жерла очнувшегося ото сна вулкана, чуть не поглотило их души, изваяв из их трупов блестящие драгоценные статуи, навсегда погребённые под толстым слоем влажной грязи. Никого не волновали такие мелочи – им было всё равно: они с диким восторгом продолжали бесноваться, идя вперёд, не оглядываясь назад, не видя ни острых камней, хрупко висящих над их головами, ни трещин в земле, грозящихся сеткой разойтись под их ногами. Ведомые азартом, они радостно скакали за вожаком, важно и гордо подпрыгивая на пружинящих подошвах своей походной обуви, как маленькие кабанчики – на остреньких копытцах, игнорируя всё вокруг, и насильно подталкивали её – понурую, ленящуюся, напуганную, портящую своим скверным видом и скептичным настроем всё их веселье – своими влажными рыльцами, не забывая приговаривать излюбленное: «Иди быстрее», практически заставляя её ноги бороздить грунт подобно чугунному плугу.       Им не было дела до того, что она устала, как измождённая старуха, мечтающая отойти в мир иной после девяти десятилетий насыщенной жизни, напугана, находясь на грани сердечного приступа, и хочет домой, не желая ничего, кроме этого. В конце концов, почему им должно было быть дело до этого, если они уже вытряхнули из её рюкзака все сладости, которые она положила туда в качестве возможного утешения для своей дрожащей души, и отобрали у неё раздражающе шуршащую пачку чипсов, которую она сжимала для отвлечения всю дорогу до пункта назначения, заполнив пустое пространство сигнальными фаерами, объёмными и неудобными в большом количестве, которые они всё равно никогда не собирались использовать, сознательно выбирая указатель «Верная смерть» на развилке двух дорог.       И, после всего, срабатывание древней ловушки, в которую они буквально запихали её тело, утрамбовав его, как заготовку для булочек с корицей в жёсткий железный тубус, – почему-то не их вина. И если чёртов рюкзак, тяжёлый, как мешок с камнями, из неприятной ткани, от которой потела спина, зацепившийся карманом за сколотый выступ, – единственное, что спасло её зефирную тушку от грубого насаживания на ядовитые колья – от уподобления куску маринованного мяса, наколотого на длинный шампур, – то она должна быть благодарна за то, что они заставили её, как проклятого мула, часами носить его на своих плечах. Ведь без них, без их наказов и упрямства, она бы непременно погибла.       Ведь это не из-за них она не нежилась в тёплой постели, попивая какао с имбирным печеньем за просмотром любимого шоу на планшете.       Нет, вовсе не из-за них.       Поэтому ей стоит поклониться им в ноги и заткнуть свою пасть, выпить воды из фляги, бесплатно набранной из-под крана в ближайшем мотеле, и смиренно идти дальше, делая вид, что её сердце не готово остановиться.       Делая вид, что она не хотела, чтобы оно остановилось.       У Луи теперь нет походного рюкзака – он ей больше не нужен. Она оставила его там, никогда не собираясь брать с собой. Ей не нужно его собирать, в невменяемом состоянии набивая его нутро репеллентами и чистыми носками, кусочками пластыря и мазями от ожогов. Она никуда не собирается лететь в этом году, но какая-то её часть, вымуштренная, жёстко приученная кнутом и силой заткнутая кем-то давным-давно, не может в это поверить, и её мозг не перестаёт думать о том, где в новом доме можно найти карабины и верёвки. Она почти чувствует витиеватую инерцию – какую-ту странную призывную вибрацию – в саднящих суставах, и судорожно скашивает взгляд на входную дверь, глухо закрытую и абсолютно непримечательную, в звенящей тишине прислушиваясь к звукам вокруг.       Из фойе не доносится весёлых криков, нет шумного топота на скрипучей лестнице, и карабины не лязгают об пол. Никто не кидается консервами и флягами с питьевой водой; старые карты не шуршат древностью своих фолиантов, и нет жарких, но бессмысленных споров о том, что брать с собой: арбалет или тугой лук, надёжный и старомодный, как самолёты эпохи интербеллума. Нет глупого смеха, присущего людям, желающим бросить вызов самой смерти, и самоуверенной бравады, сочившейся из каждой щели прогнившего дерева. Нет гулких шагов в коридоре за закрытой дверью, нет неугомонного стука сухих костяшек, с силой царапающих деревянный косяк, и нет однозначных приказов торопиться, чего бы это ни стоило.       В доме тихо.       Настолько тихо, насколько может быть тихо в начале одиннадцатого часа в субботу.       Долгие годы скитаний по чужим могильникам и заброшенным катакомбам в поисках бессмысленного оставили Луи параноидальной и напуганной на столетия вперёд, и она не может в одночасье отделаться от привычки готовиться к худшему, каким бы солнечным ни был бы день. Всё всегда может пойти не так, и стоит только потерять бдительность, как мрак настигнет её, накрыв сошедшим с горы оползнем. Ветер перемен стремителен, как волны в бушующем море: минутой ранее она стояла на ломком снегу, ощущая промёрзшую почву под дрожащими ногами, а теперь уплывала на льдине в неизвестность, с полным безразличием наблюдая за треугольным плавником пасущей её касатки, пока люди вокруг с громким смехом катались на собачьих упряжках.       Ни в чём нельзя было быть уверенным, и поверить в то, что всё хорошо, расслабиться всего на секунду, означало спровоцировать мир вокруг на неминуемое доказательство обратного. Луи слишком хорошо знала, что может произойти, если произнести фразу: «Могло быть и хуже». У неё был богатый печальный опыт, и ей до слёз не хотелось пополнять этот список, и уж лучше оставаться на скорбном кругу из жухлой травы, отказавшись от веселья, чем идти на риск и быть съеденной чудовищем из шумерских легенд. Всё всегда идёт не так, и доверять проблеску дневного света, льющегося сквозь окно меж плотных грозовых облаков – всё равно, что добровольно плестись в ловушку.       Веришь в возможность крепкого сна на неудобном кресле в грузовом отсеке старого самолёта? Внезапно открывшийся люк фюзеляжа придаст сладкому сну вспотевшие нотки ночного кошмара. Взбираешься ввысь по узкой горной тропе с надёжной страховкой? Камнепад добавит остроты ощущениям. Радуешься шансу отдохнуть, сидя в седле спокойной лошадки? Кто знал, что доведённая твоим братом, она может начать брыкаться под тобой, как прыгающая по псине блоха, сделав из тебя – из наездника-неумехи и, к тому же, плаксы, – настоящего ковбоя с родео, которого не стыдно вбить в грунт копытами и лягнуть со всей силы при следующей встрече. Надеешься на тихое воскресенье? Не волнуйся, на крышу дома обязательно упадёт ствол огромного дерева, разломав именно ту часть жилища, где лежат только твои вещи.       Луи хочет верить в лучшее, но у неё просто не получается, и она надеется, что это только пока. Ей лишь нужно немного подождать и привыкнуть мыслить более позитивно. В конце концов, последние полтора месяца были другими по своей сути – не тем, к чему она привыкла, надев каменную маску на лицо и полностью выплакав весь запас слёз, – и ей очень хотелось верить, что всё это – от тёплой постели до нормальной еды на столе, от приятного общения до жара пламени около каминной ниши, – не очередной обман, вызванный болью в области её груди; не иллюзия и не миф; не галлюцинация, не сладкий сон, от которого не хотелось бы просыпаться. Она не уверена, что захотела бы продолжать жить, если бы оказалось, что всё это – очередная ложь, визуально родившаяся в её воспалённом мозгу. Но она не может проверить это, как сильно бы ей ни хотелось, однако, вера в лучшее, подозрительная и хрупкая, и отчаянная надежда, за которую она так зверски цепляется, – это всё, что у неё есть.       И, даже наученная горьким опытом и скорбным разочарованием, она всё равно хочет попробовать пойти на свет, уподобившись маленькой рыбке, увлечённой в ловушку фонарём удильщика, потусторонне сияющим в глубоководной мгле. Быть может, ради него – человека доброго и любящего, терпеливого и всепрощающего, спокойного и смиренного, благородного и медлительного, сильного и величественного, что возложил нимб над её головой и преклонил колено пред развалинами её сожжённого замка. Быть может, ради неё – маленькой мокрицы в её животе, у которой вот-вот доформируется слух и чьё крохотное сердечко разделится на камеры, и которая дарит ей самые странные ощущения в мире, то легонько пугая своим соседством, то непомерно удивляя. Быть может, ради себя – сломленной и отрешённой, не ждущей ничего от Бога и Мироздания после стольких отказов, но трепетно старающейся верить в возможность лучшего будущего.       Будущего для них троих.       И, возможно – только возможно – ради этого стоило верить.       Верить даже тогда, когда старые тени, запряжённые закостеневшими привычками, продолжали скрести оболочку её уютного кокона, во что бы то ни стало пытаясь проникнуть внутрь.       Даже тогда, когда она позволяла им делать это, будучи не в силах оказывать достойное сопротивление.       Минутная стрелка настенных часов, длинная, витиеватая, узорчатая, как кованая решётка дорогих ворот, отважно дергается, спускаясь на одно деление с потусторонним тиком, глухим и однозначным, и словно бы шепчет что-то неразборчивое в тишине позднего утра. Затем спускается ещё раз, и ещё раз, и ещё, словно бы перепрыгивая несколько ступенек у подножия крутой лестницы, и не желает замереть ни на миг, неустрашимо продолжая свой отрывистый ход, дерзкий и смелый, как попытка осадить неприступные стены большой крепости на вершине холма. Поступательное тиканье отдаётся от стен, ловко играя монотонным звуком точно пластмассовым мячиком для пинг-понга, и странный отсчёт без конца и начала намертво заседает в тяжёлой голове.       Проходит минута, вторая и третья, другая и следующая, но Луи не отводит от закрытой двери нечитаемого, напряжённого взгляда, внимательного и осторожного, как поступь бывалого неудачника, знающего свою поганую удачу, и дышит так редко, что губы её бледнеют. Она вжимается в упругий матрас с такой силой, как если бы от этого, от общей неподвижности её тела, напрямую зависела её жизнь, и, мёртвенно-бледная, как кусок гипса в мастерской скульптора, задержав дыхание, продолжает впериваться в несчастное дерево грустными глазами, не видя вокруг никого и ничего, кроме куска склеенных досок, покрытых тёмным лаком, что способен чётко отделить одно пространство от другого; враждебный мир от мира безопасного; ту жизнь от этой.       Секундная стрелка совершает оборот за оборотом, и время бежит, перебирая ножками, как муравьи, бегством спасающиеся из облитого кипятком муравейника, и Луи вслушивается в тишину самой жизни, боясь уловить хоть звук, и страшится сделать вдох, ненароком заглушив предупреждение появления оживающего кошмара. Она молчит и сглатывает вязкую слюну, ощущая, как та медленно стекает по стенкам саднящего горла, и в кончиках её пальцев, пухлых, розоватых и таких холодных, как острые ледышки на ровной кромке застывшего пресного озера, электризуется мелкая пагубная дрожь. Её глаза грозятся иссохнуть, но она не моргает – лишь продолжает смотреть, заворожённая, загипнотизированная ползучим страхом, и не смеет отвлечься, боясь непонятно чего.       Время идёт, но дверь, вопреки тягостным ожиданиям, остаётся глухо закрытой, герметичной и неприступной, как «Акватрас», высящийся на голой скале среди пенного моря во всей своей угрюмой тюремной славе, и даже сквозняки не рвутся сквозь её тонкую напольную щель.       Луи вслушивается так внимательно, как только может, прося даже собственное сердце биться тише, чем ему положено, но не различает ни единого знакомого шороха, активирующего красную тревогу у неё в голове. Ни энергичных шагов в коридоре, ни тяжёлой поступи неудобного протеза, звучно царапающего деревянные полы, ни подёргивания латунной ручки, тронутой в попытке расшатать замок, ни протяжного скрипа ржавых петель; ни бойкого стука мальчишеских кулаков, ни пронзительного девчачьего визга, неутомимого, наступательного и громкого, как звук запуска реактивной турбины; ни звучного треска ломкой фанеры, ударившейся об угол тяжёлого комода, ни скобления из недр вентиляционной шахты, ни воя воздушного горна, пыточно подставленного под самое ухо.       Ничего.       Время идёт, но дверь, открываемая с ноги и срываемая с петель чаще, чем пыль оседает на поверхности забытого в дальнем крыле кофейного столика, монолитно помещённая в толстую стену, остаётся на месте, как если бы никто и никогда не собирался выламывать её, предпочитая пустым разрушениям и вторжениям в частную жизнь более интересные дела.       Никто не заходит. Никто не кричит. Никто не начинает рассказывать тупую легенду с середины, не заботясь о важных деталях, вроде проклятий или явных угроз попасть в желудок мифической твари, и умалчивая о конечной цели, тупой и бессмысленной в своей истинной сути. Никто не велит поднять «толстую задницу» с постели в пять утра в воскресенье. Никто не констатирует, что завтрак, ещё даже не начавшийся толком, уже закончился. Никто не бьёт тростью по пульсирующему затылку. Никто не ворчит под ухо. Никто не сует под нос на тарелке невкусную, плохо приготовленную веганскую дрянь. Никто не требует заткнуть рот и проявить должное уважение. Никто не тащит силком в разваливающийся на глазах самолёт. Никто не терроризирует сознание убогими шутками, пресными, злыми и безвкусными. Никто не испытывает терпение своим занудством. Никто не грозится выставить за порог за малейшее неповиновение. Никто не швыряет большой походный рюкзак в лицо, не заботясь о приложенной силе.       Дверь закрыта.       Дверь остаётся закрытой.       У Луи больше нет походного рюкзака.       Как и нет желания его собирать.       Где-то в коридоре, ближе к покрытой ковролином лестнице, раздаётся одинокий звон – большие маятниковые часы пробивают одиннадцать, щёлкая внутренним рычажком, и где-то внизу, под самыми окнами, как по команде, возникает монотонный шум, скребущий и гулкий, как немое бдение хористов в позолоченном нефе: рабочие включили снегоуборочные машины, не желая вручную разгребать упавший с крыши толстый пласт прессованного снега. В конце концов, если браться за лопаты – полдня насмарку; ни у кого нет столько времени, чтобы разбрасываться им попусту. В предпраздничной суматохе ценна каждая секунда, составляющая основу грядущей премии, и нужно было успеть сделать как можно больше, если желание получить дополнительный отгул было столь же сильно, как и желание выпить горячий пунш.       Луи делает нелепо глубокий вдох, прикрыв глаза, и тут же с дрожью выдыхает, позволяя странной тяжести покинуть её оцепеневшее тело. Её ресницы подрагивают, как пушистые усики большой гусеницы, качающейся на ветру на липком древесном листке, а в горле стоит влажный ком, который она всё никак не может сглотнуть. Она ёрзает ногами под одеялом, почёсывая нежные пяточки о простыни, и подтягивает к себе колени, складываясь комочком, пока трётся взмокшим холодным виском о большую подушку, ища в её взбитости своеобразное утешение. Её облупленный нос зудит, а пальцы коченеют; сердце медленно бьётся, а в голове, как на пустой грядке во время засухи, нет ни единого всхода мысли.       Она дышит, глотая тёплый воздух, и никто не стаскивает её с кровати, больно сваливая на грязный пол. Она дышит, наполняя лёгкие до предела, и никто не пытается всучить в её ослабшую после сна руку лямку аптечной сумки. Она дышит, почти до крови кусая сухие губы, и никто не кидает ей, словно бы жалкую подачку, энергетический батончик из армейского пайка со словами, что она, ленивая заспанная тушка, пропустила завтрак. Она дышит, ведя немой отсчёт в мозгу, и никто не отбирает у неё флягу с питьевой водой посреди мёртвой пустыни. Она дышит, иссушая саднящее горло, и никто не мычит ей на ухо обидные гадости. Она дышит, ощущая судорогу в ногах, и никто не кричит на неё через холл.       За исключением бытового шума, естественного и совершенно нормального, здесь тихо.       Тихо, как бывает в нормальных домах в обычный выходной день.       Так тихо, как никогда не было там, и в блаженной тишине, сотканной из чужого молчания и мерного гула, Луи ищет пристанище, цепляясь свободной рукой за мягкую ткань свисающего голубоватого полога.       Дверь остаётся запертой, и страх отступает, ведомый прочь ускользающими тенями, в одночасье прекратившими ломиться сквозь толстую стенку уютного кокона.       Дверь закрыта.       Они не войдут.       Они не могут войти.       Не могут, если находятся высоко в горах, по колено утопая в вечных снегах. Не могут, если переходят вброд бурлящую неглубокую реку, течением сносящую вековые деревья. Не могут, если потерпели крушение на необитаемом острове, кишащем дикими ползучими тварями. Не могут, если заперты на борту дрейфующего в тёмных водах грузового танкера. Не могут, если вплыли на субмарине в огромную рифовую скалу. Не могут, если блуждают по плесневелым катакомбам заброшенного кладбища. Не могут, если уносят ноги из-под обвала в сырой пещере. Не могут, если пролетают над свободными прериями дикой Австралии. Не могут, если тонут в зыбучих песках. Не могут, если сплавляют несчастный джип по крутым порогам, ведя кабину прямиком к высокому водопаду.       Они не могут войти, ведь они где-то там.       Точно там.       Где-то там, а не здесь.       В этом не нужно сомневаться.       Это Адвент – время бесполезных чудес и пустых обещаний, неприкрытого материализма и жадной выкачки кровно заработанных денег.       Это Адвент, и даже, если мир будет на грани катастрофы, старый мухомор никому не позволит остаться дома. Не позволит даже, если вот-вот разразится Третья Теневая Война с применением ядерного оружия. Ему было бы всё равно, заявись на его порог хоть сам Иисус. Он бы просто закрыл перед его носом дверь и велел бы Зиг-Загу как можно скорее закончить заправку самолёта. Такая мелочь, как месячное отсутствие племянницы, его бы не остановила. Другая его племянница двенадцать лет давила тощий зад на куске пыльной скалы, что такое месяц по сравнению с этим? Так, секунда – не более. Не стоило даже думать об этом; не стоило вновь откладывать свою жизнь ради этого. Никто бы ему не возразил, ведь все были бы с ним согласны. В конце концов, по их мнению, тупорылая кретинка, бездарная, вредная, некрасивая и меркантильная, просто не знала, отчего отказывалась, предпочитая их чудесной компании и великому приключению безнадзорное шныряние по тихим улицам и просроченный бублик прямиком из мусорного ведра. Стоило ли отказывать себе в удовольствии только потому, что какая-то толстая дурёха пыталась показать характер, расшатав их сёдла, как обезумевший бык на родео? Конечно, нет.       И с этими мыслями они, все, как один, без всяких «но» и «если» сели в самолёт, и к этому времени давно уже находились за тысячи миль от такого места, как Дакбург.       Поэтому в доме тихо.       Поэтому дверь заперта.       Поэтому злосчастный смартфон, принимающий по пачке сообщений каждый день, замогильно тихушничал больше восемнадцати часов.       Его молчание, вновь преданное и искреннее, как радость собаки, дождавшейся прихода хозяина после долгого рабочего дня, – лучшее доказательство их отсутствия в городе и его окрестностях.       В затерянных руинах и древних могильниках обычно нет связи, и ради одной несчастной палочки порой приходится лезть на макушку многовековой сосны, случайный срыв с которой гарантирует перелом шеи. Телефоны бесполезны в битве против оживших скелетов, и даже встроенные в них фонарики недостаточно яркие и долговечные, чтобы обеспечивать свет на протяжении всего пути. Они отвлекают от дороги и не дают сосредоточиться. Поэтому нередко взрослые требуют, чтобы все гаджеты остались в самолёте. Дядя Дональд, раздавая рации, называл это мерой предосторожности, зло шепелявя на сестру, отнекивающуюся от всего, что могло бы притупить чувство риска в её пустой голове. Луи считала это проявлением скупости и идиотизма, ведь до ближайшего населённого пункта шесть миль и, вдалеке, виднеется вышка, и дорогой дядя, мешок с деньгами, из которого сыпется золотой песок, просто не желает тратить гроши на одноразовую местную симку. В конце концов, полсотни долларов наличными в кошельке для него предпочтительнее, чем отсутствие проблем.       Они развлекаются, и у них нет связи.       Они не могут написать.       Не могли бы даже, если действительно хотели бы сделать это.       А они не хотели.       Их интерес непостоянен, как рябь на воде, мерным шлейфом тянущаяся за моторной лодкой по кристальной глади спокойного залива. Он больше похож на импульс, чем на что-то сознательное, и они не могут вечно делать одно и то же, поддерживая его, как огонь в каминном очаге. Узрев на горизонте перспективу очередной поездки, прекрасной, опасной и бессмысленной, они все с удовольствием забывают её номер. В конце концов, цифры никуда не денутся – математика не допустит этого, – а цветение денежного цветка-людоеда происходит только раз в полторы тысячи лет; никуда не денется и она: погуляет, как бродячая кошка в период мартовских завываний, пару раз поест с раздачи, помёрзнет немного в промокшей коробке и вернётся, поластившись о их радушные руки. Поэтому для них это нормально – сконцентрироваться на веселье, откинув от себя весь остальной мир.       Не навсегда, но на время.       На время достаточное, чтобы как следуют насладиться приближающимся праздником и отсутствием светового оповещения, раздающегося с прикроватной тумбочки, как вспышка молнии на тёмном небе, в глубокой ночи.       Телефон молчит – в нём только рождественские купоны от «Старбакс» и уведомления от материнского приложения, точные и меткие, как лондонские часы.       В коридоре нет тяжёлых шагов – лишь редкая поступь семенящей в прачечную горничной, несущей в плетёной корзине грязное хозяйское бельё, и слабый вой медленных сквозняков, ползущих по полу от одной вентиляционной шахты до другой.       В доме тихо.       Тихо так, как и должно быть в прекраснее позднее утро выходного дня.       Дверь закрыта, и их нет ни в фойе, ни в столовой, ни на кухне, ни в гостиной.       Их вообще здесь нет.       Их не может здесь быть – им нечего здесь делать; они ничего здесь не забыли.       Это вообще не их дом.       И внезапное озарение, воссиявшее в сознании, как звезда высоко на ясном небе, больно ударяет в голову, вышибая из тела скованность и забитость.       Выпущенный вздох, облегчённый, как душа грешника после исповеди, подозрительно походил на краткий смешок, невольный и сардонический, и Луи, оторванная аморфными мыслями от реальности, возвращает себе твёрдую почву под ноги, каждым позвонком ощущая упругость матраса под телом. Дрожь уходит из её пальцев, утекая из них подобно маслу из разбитой амфоры, и странное чувство, заставляющее колени сходить с ума, перестаёт ломать кости. Душная комнатёнка прекращает съедать благословенный воздух, а танцующие в воздухе пылинки, редкие, как осколки настоящих алмазов, больше не отбрасывают длинные тени. Сердце бьётся спокойно, мерно и тихо, а белёсые ресницы больше не вздрагивают. Бусинки пота не бегут по виску. Недостаток кислорода не разрывает грудь.       Это не их дом.       Они не придут.       Не вломятся через закрытую дверь, не заявятся на порог, не начнут нелепо качать права под окнами, через предложение швыряя в стекло садовые камни. Не сложат руки рупором и не будут кричать, что есть мочи, пока полиция не уведёт их, заковав в наручники. Не попытаются выломать замок и расшатать латунную ручку. Не пролезут по узкой вентиляции, чьи решётки намертво прикручены цинковыми болтами. Не станут балансировать на скользких карнизах в надежде уцепиться за оконную раму. Не съедут с покатой крыши, сбив черепицу, и не прочистят своими телами копоть в широком каминном дымоходе. Вальяжно не откинут полог кровати, и грубо не стащат мягкое девичье тело с высокой постели.       Они не придут.       У них есть другие дела.       Это не их дом.       Луи переворачивается на спину и широко разводит ноги, вольно пластаясь на матрасе под тёплым одеялом, как морская звезда на бесконечном песчаном дне. Она невольно сдвигается к центру кровати и откидывает голову на ворох подушек, позволяя затылку утонуть в мягком льняном озере, и пряди её светлых волос, жемчужных, как перламутр в утреней дымке, и спутанных после сна, ложатся нимбом вдоль её макушки и щёк, обрамляя пухлый овал её лица белой короной. Её тяжёлая грудь, налитая, огромная, как два спелых плода мускусной дыни, вздымается с каждым мерным вдохом, и цвет, естественный и здоровый, приливает к её коже. Она вяло устремляет равнодушный взгляд в потолок, и, всего на мгновение, кажется, будто она озаряет мир призраком несуществующей улыбки.       Она сжимает смартфон обессиленной рукой и совершенно не хочет вставать. Хочет продолжать спать, словно бы пытаясь доказать самой себе, что ей больше не нужно вставать с постели по чужой прихоти. Она подумывает провести в одеяльном коконе весь день, всеми фибрами души наслаждаясь тем фактом, что никто в целом мире больше не имеет права приказывать ей делать что-либо. Ведь никто теперь не скажет ей ни слова, если она решит провести сутки в горизонтальном положении. Она может наслаждаться тишиной и покоем столько, сколько ей будет угодно, и никто не потревожит её. Теперь, хотя бы в подобных вещах, она вольна сама принимать решения, не опираясь на чужое «хочу» и не подстраиваясь под него. И единственное, о чём она теперь может думать, – это возможность вновь бескомпромиссно закрыть глаза без страха быть вырванной из глубоко сна тяжестью походного рюкзака, приземлившегося металлическими застёжками прямо на её лицо.       Но, как назло, сон не идёт, и долгое лежание в тишине, хоть и успокаивает, но скучит. И, как бы несправедливо это ни было, встать всё равно приходится, ведь урчащий желудок, интуитивно подозревающий о существовании хрустящих вафель в природе, не даёт покоя.       Выходной день хорош для ленивого отдыха. Хорош он и для всего остального.       Глядя на совет материнского приложения, а затем – на валяющиеся где-то на полу светлые бриджи, днём ранее отказавшиеся налезать на бёдра даже под страхом смерти и сообщающие о своём решительном отказе глухим треском лопнувших нитей, перспектива похода по магазин не кажется чем-то отталкивающим. И, видит Бог, бюстгальтеры вновь становятся неудобными, оставляя на коже после себя вдавленные следы почти бордового цвета. Быть может, гардероб действительно не помешало бы обновить. Хотя бы ради приличия. В конце концов, не хотелось бы, чтобы очередные лосины, переношенные и честно отслужившие свой век, лопнули в самый неподходящий момент при неловком наклоне. Эта история не нуждалась в повторении.       Возможно, поездка в торговый центр смогла бы привнести немного разнообразия в череду последних рутинных дней.       Если подумать, не только новая одежда была в списке желательных покупок: до Рождества оставалась всего неделя, а Луи даже не начинала готовить подарки.       В свою защиту она честно скажет, что беременность оплавляет мозг, сжижая его и не давая памяти работать нормально, и что её руки, мягкие и уставшие, абсолютно лишённые всякого задора и энтузиазма и готовые опуститься в любое мгновение, занятые десятками различных дел и начинаний, просто не успели дойти до этой части подготовки к важному торжеству. Но в глубине души даже ей будет ясно, что она просто, в очередной раз, отложила всё на последний момент, совершенно не желая напрягать серое вещество и на скорую руку выдумывать весёлые способы сделать людей вокруг неё немного счастливее посредством обёрточной бумаги и коробок со звонким содержимым внутри.       К её чести, полтора месяца назад она понятия не имела, что, в одночасье, сменит место жительства, почтовый адрес и компанию, с которой будет сидеть за праздничным столом, с тарелкой в руках ожидая сочный ломтик горячей ветчины.       Тот факт, что она делает что-то в последний момент, не означает, что она не сделает этого вообще.       Пусть и лишённая совести, но она порядочна, и у неё есть чувство долга, кто бы что ни говорил.       По крайней мере, в отличие от них, она не стала бы делать вид, что сильно старалась, вручая в чужие руки какую-нибудь ненужную хрень. «Главное не подарок, а внимание», – кажется, так любил повторять дорогой Хьюберт, упаковывая по экземпляру любимой энциклопедии для каждого члена семьи.       Лениво вставая с мягкой постели и сглатывая злополучный ком в горле, Луи, непрошено зевая, отчётливо понимает, что не согласна с ним: лучше нелепая мелочь, приносящая хоть какую-то радость, купленная на последний доллар без задних мыслей за два часа перед рассветом, чем заранее подготовленный яркий пакет с фанфарами и открытками, содержащий в себе противную ерунду, которая сразу после презента навсегда отправиться глубоко под кровать ловить пыльных кроликов. Лучше крышка от стеклянной бутылки, что-то значащая для одариваемого, чем подарок-издёвка, дорогой и солидный, но до боли неприятный, как розовая коробочка с годовым абонементом в спортзал. Лучше вообще ничего, чем что-то, что портит настроение.       Луи выходит в тихий коридор, когда на часах половина двенадцатого.       Тяжёлая деревянная дверь отворяется, и, шелестя подолом ночной рубашки, Дак покидает комнату на своих условиях, абсолютно не боясь встретиться с несуществующим походным рюкзаком лицом к лицу.

***

      В её списке не было чего-то определённого. У неё даже не было списка, как такового, – только мятый клочок бумаги, оторванный от листа с когда-то невыполненным домашним заданием, на обратной стороне которого она фломастером неряшливо нацарапала пару пунктов, слабо вяжущихся между собой даже в уме шизофреника: пчелиный воск, пряжа, смешной галстук, сушёная клюква или брусника, качественное кокосовое масло, упаковочный пергамент в больших листах, латунные ножницы для свечных фитилей (желательно, антикварные), Зиг-Заг, бутылка хорошего вина и стеклянные шарики жёлтого и зелёного цвета, а также универсальный клей, резиновая формочка для маленьких конфет и набор хороших пряностей, если повезёт его найти перед самым Сочельником.       Большинство этих вещей можно отыскать в «Хобби Лобби», и Луи назначает это место первой остановкой в маршруте, абсолютно не желая тратить уйму усилий на поиски каждого предмета в разных уголках мира. По-хорошему, буквально всё это можно было заказать на «Амазоне», но Дак находила бесцельное скитание между рядами с поделочными материалами успокаивающим. В детстве она мечтала остаться жить в каком-нибудь магазине – желательно, в том, где возле касс стояли автоматы с напитками, – но дядя Дональд не разрешал отходить от тележки дальше, чем на полтора шага, и план спрятаться в сундуке с игрушками провалился ещё до того, как был придуман. Дядя разрешал смотреть, но запрещал трогать и класть в корзину, и потому поход с ним всегда оставлял кислое чувство неудовлетворённости в детском сознании. Толку от всей этой красоты, если ничего из этого нельзя было купить.       Луи понимает, что их семейный бюджет… был, мягко говоря, ограничен. Понимала ещё тогда, когда любимый папа подолгу выбирал между двумя катушками скотча, цена которых разнилась всего в пару центов, и понимает сейчас, исподтишка поглядывая на оплаченный Дуфусом чек в триста шестьдесят восемь долларов. Она потратила почти четыре сотни долларов, на которые они когда-то давно умудрялись вчетвером жить две недели, завтракая, обедая и ужиная, тратя горячую воду и электричество, на вещи тридцатой надобности и даже не старалась, совершенно забыв о существовании этикеток в природе. Она потратила четыре сотни долларов и даже не купила шерсть, предпочтя ассортимент «Джо-Энн» разнообразию «Хобби Лобби». Она потратила четыре сотни долларов, и никто не сказал ей ни слова. Дуфус даже не посмотрел на чек – просто приложил карту и взял в руки собранные пакеты, пребывая в полной готовности преданно следовать за ней, за неуёмной транжирой, в следующий магазин.       Луи, до хруста сжимая тубус с пергаментом вспотевшими ручками, не могла бы быть счастливее в этот самый момент, если бы образ дяди, мечущегося между новыми кроссовками для Хьюи и курткой для Дьюи, так отчётливо не стоял перед её потухшими глазами. В тот день Дональд отдал предпочтение кроссовкам. Сегодня же Луи выбрала дорогие марблы вместо дешёвых и заставила своего парня заплатить втридорога за клеевой пистолет, и, если она вновь хотела начать жить между полок с кукольной мебелью и цветными маркерами, то это – просто дурацкое совпадение. В конце концов, в «Хобби Лобби» не было автоматов с газировкой возле касс. Там стояли только кофейные, в которых давно закончились сливки.        Кто знает, быть может, антикварная лавка на цокольном этаже была бы лучшим выборов в качестве нового дома. По крайней мере, там всегда можно было посидеть на том мягком полосатом диване. Вернее, можно было до сегодняшнего дня, когда на него накинули плёнку и приклеили табличку «Продано». Луи не собиралась его покупать: ему больше лет, чем Скруджу, и его цвет, выцветший жёлтый, испещрённый грязными белыми пятнами, – просто катастрофа, не говоря уже о пружинах, которые в любой момент могут пронзить чей-то зад, но он стоял там столько, сколько Дак жила на свете, и понимание того, что его, наконец, купили, ощущается почти, как личная потеря.       Она была частым гостем антикварной лавки, но покупателем – никогда. Ей просто нравилось рассматривать старые вещи, излучающие богатство и роскошь, и воображать, что она могла позволить себе приобрести их, сколько бы нулей ни было на их ценниках. Развлечение для бедных – почти как гольф или крикет для сенаторов. Она почти физически чувствует торжественность момента, когда продавец укладывает небольшие латунные ножницы в тёмно-зелёную коробочку с логотипом магазина. Её первая покупка не столь солидна, как ей снилось, но она не может не ощущать пронизывающий трепет, беря упакованный предмет в свои липкие руки. Дуфус, вновь тянущийся к своему портмоне, даже не взглянул на ценник, и Луи была рада последовать его примеру – точно такие же ножницы она двумя годами ранее продала на дворовой распродаже за семь баксов и навсегда лишилась доступа к сервантам с дорогим фарфором.       Дакворт был недоволен, но Луи понятия не имела, что это старьё могло стоить больше. Ей и в голову не могло прийти, что этим вообще ещё пользовались. Откуда она могла знать, что старый мухомор сентиментально принимает горячие ванны с ароматическими свечами. Это уже звучало странно, а тот факт, что по протоколу свечи нужно было гасить специальными ножницами, а не просто задувать их пламя, неистово выкручивал мозг. Быть может, дворецкий перестал бы смотреть на её несмышлёность свысока, если бы она вернула ему инструмент. Да, не совсем такой, как прежний, с иным узором и годом литья, но так ли велика была разница, чем гасить свечи в ванной столетнего ископаемого, которое ни разу в жизни не дало преданной прислуге прибавки к жалованию?       Покидая антикварную лавку под звон дверного колокольчика, Луи надеялась, что нет.       Из всех вещей, за которые он без раздумий платит, мысленно Дуфус останавливается только на одной: на галстуке с изображением карты из первого «Пакмана». — Зачем? — спрашивает он, пребывая в искреннем недоумении, наблюдая за тем, как Луи откладывает эту вещь в сторону из общей кучи, продолжая перебирать остальные галстуки, чьи узоры были один нелепее другого. — Традиция, — не оборачиваясь заявляет Луи, намыкивая себе под нос мелодию из рекламы йогурта. — Дарю двоюродному дяде каждый год. Взамен получаю десять долларов или типа того.       Когда Луи было пять, она искренне верила, что крутые взрослые одеваются, как хотят, а дядя Глэдстоун, вольный, непринуждённый, свободный, как вылетевшая из пасти кошки птица, в её глазах был самым крутым человеком на свете. У него были деньги, он водил племянников в кафе и классно шутил, и каждый его приезд напоминал маленький праздник. Он носил модный мятный пиджак, не застёгивал верхние пуговицы на рубашке, демонстрируя всем вокруг свою волосатую грудь, и накладывал на свои волосы такое количество геля и лака, что ни одна кудрявая прядка не смела неделями выбиваться из уложенного ряда. Он совершенно не был похож на забитого Дональда: под его глаза не было мешков, в уголках век не залегали морщины, его одежда была новой, модной и стильной, а люди тянулись к нему, а не пытались избежать любой ценой. Он говорил круто, он круто выглядел; он был крутым. И Луи верила, что такому франту просто необходим был классный галстук.       Стоил он недорого, и дядя Дональд, быть может, даже ради смеха, соглашался покупать подобную нелепицу один раз в год. Денег на нормальный подарок у него всё равно не было, а приличия соблюдать было нужно: принятая из рук маленькой девочки цветная удавка даже не выглядела, как что-то неприемлемое. И даже, если Луи давно уже не верила в такое понятие, как «крутость», традиция продолжала существовать. — Они ему нравятся, и он их носит? — рассматривая вблизи галстук со смайликами, недоверчиво приподнимает бровь Дуфус.       Плечи Луи единожды вздрагивают от одинокого смешка, сухого и быстрого, и очередной галстук возвращается в общую кучу, не пройдя женский контроль качества. — Смешная шутка, — качает головой она.       А затем, неуклюже перевалившись через поручень, почти с головой ныряет в акционную корзину, пытаясь дотянуться до тех галстуков, что скрытно лежали на самом дне.       Чем дольше они бродили по этажам, тем больше фирменных пакетов висло у Дуфуса на предплечьях. В конечном итоге у него не осталось ни единого свободного пальца, который бы не белел от перетяжки тканевыми ручками, и ему пришлось спуститься на подземную парковку, чтобы скинуть первую часть покупок в багажник машины. Впоследствии ему приходится делать так ещё три раза, и охранник, попивающий дымящийся кофе из бумажного стаканчика в маленькой будке, мимо которой он проходил, начал смотреть на него с каким-то понимающим мужским сочувствием. Впрочем, Дрейк не обращал на это особого внимания, ведь его прекрасная спутница делала себе новый маникюр, и ему пока что нечего было делать. Прогулка до паркинга хоть как-то коротала время.       В лавке восточных товаров они берут специи: те, что на развес, – ароматнее, и не идут ни в какое сравнение с теми, которые запаяны в пластиковые пакетики. Двадцать минут Луи с блестящими глазами внюхивается в мешочек аниса, сходя с ума, а затем вспоминает, что анис ей вообще не нужен, и переключает своё драгоценное внимание на гвоздику, периферическим зрением отмечая продавца, который странно посматривал на неё, стоя на небольшой табуретке. В цветочном бутике покупают небольшой букет еловых веток, плотно запакованных в мятую бумагу, а в отделе бакалеи не скупятся на галлон кокосового масла. В кондитерском магазине заставляют менеджера искать силиконовую форму, подходящую для леденцов или маленьких шоколадных бобов, а в «Тотал Беверидж» крутятся возле полок с красным вином, совершенно не представляя, какое выбрать. В итоге они закидывают что-то бургундское в виртуальную корзину и оформляют заказ – никому из них нет двадцати одного года, поэтому забирать покупку придётся кому-то из прислуги.       В «Росс» они берут плотное односпальное одеяло, двуслойное и мягкое, как взбитый белок, комплект хлопкового постельного белья и небольшой круглый ковёр под зебру из искусственной шерсти.       Всё это, вместе с тёплыми носками, коробкой индийского чая, банкой кофе, липкими роликами для одежды, блоком жвачки и бутылкой гипоаллергенного шампуня, Луи собиралась погрузить в почтовую коробку, приложить открытку и отправить Зиг-Загу курьером в качестве гуманитарной помощи. Дак понятия не имеет, на что их водитель живёт, учитывая, что её дядя практически не платит ему и через раз вычитает из жалованья драгоценные пенни, но она надеется, что у него хотя бы хватает денег на отопление: в такую холодрыгу жизнь в ангаре, наверное, не сахар. По крайней мере, он всегда мог поесть и постирать белье у них дома. Миссис Клювдия никогда не была против этого, учитывая, что МакКряк день и ночь что-то чинил в поместье и никогда не жаловался на отсутствие сверхурочных. Маленький презент Луи – не подачка, а просто попытка привнести в чужую жизнь немного посильной радости. В конце концов, кто угодно был бы рад хорошему одеялу.       Сушёные ягоды отыскиваются в магазине для диабетиков, нормальный клей – в строительном, а кусок пчелиного воска им заворачивают в лавке пасечника. Там же они покупают керамический глазурованный горшочек с вылепленной пчёлкой на крышке, в который им щедро наливают цветочного мёда, без которого Луи, распробовавшая его на кончике пластиковой ложечки, отказывается уходить. Полчаса она прижимает бочонок к себе, как мать – дитя, гладит пальцами пчёлку, и с блаженной улыбкой воображает, как вечером будет пить подслащённое тёплое молоко, кутаясь в мягкий плед на диване возле зажжённого камина, наслаждаясь просмотром юбилейного выпуска любимого шоу про мебель по завышенной цене. Премьера новой серии всего через несколько часов.       Небольшой рыбный ресторанчик, украшенный декоративными сетями и пластиковыми ракушками, становится местом их позднего обеда. Филе лосося с карамельной корочкой тает во рту и исчезает с тарелки слишком быстро, оставляя после себя на керамическом донышке лишь куцый размазанный след от кисловатого соуса. Голод в желудке не унимается, и не остаётся иного выбора, кроме как заказать вторую порцию, которая, впрочем, испаряется не медленнее первой. Дуфус заказывает сарсуэлу, и Луи не знает, что это, но неосведомлённость не мешает ей тащить кусок за куском с чужого блюда, покуда не останется того, что можно будет стащить. В конечном итоге, главное – вкус, а не название. И если своей странной, вороватой манерой кусочничать Луи всего лишь просит подозвать официанта ещё раз, то Дуфус, позволяя очередному куску размоченной в бульоне брускетты уплыть у него из-под носа, хорошо понимает намёк. По крайней мере, радостный вид разгорячённой Луи, за обе щёки уминающей двойную порцию рыбных палочек с пряным соусом, – хорошая компенсация за половину украденного обеда.       Капелька соуса дразняще оседает в уголке её блестящих губ, и Дуфус тянется к её порозовевшему лицу, чтобы стереть доказательство неряшливости большим пальцем. Он делает это, а затем, без каких-либо раздумий, слизывает соус языком, расплываясь в блаженной улыбке.       Луи смотрит на него, жует рыбные палочки и пододвигает плошку с оставшимся соусом ближе к себе, а затем, даже не прожевав, констатирует факт, глотая звуки: — Моё – делиться не буду.       И, если официант, убирающий посуду за соседним столом, неуклюже вздрагивает от внезапного громкого смеха двух человек, раздавшегося у него за спиной с небывалой заразительностью, то разбитый фужер и закатившаяся под диванчик вилка – только его проблемы.       Во всяком случае, хорошие чаевые подняли ему настроение.

***

      Луи признаёт, что откладывать конечную цель всего похода – глупо.       Это всё равно, что пытаться бежать от могилы, зная, что буквально все дороги, длинные и короткие, лёгкие и тяжёлые, неминуемо ведут туда.       Это по-детски нелепо и просто абсурдно, но она ничего не может с собой поделать. Ей просто требуется немного времени, чтобы смириться с мыслью, что ей нужно купить одежду в магазине для беременных. Это странно тяжёлое размышление, по-своему давящее и надзирающее, не даёт покоя и отталкивает, заставляя отодвигать момент истины всё дальше и дальше под любым предлогом. Луи шестнадцать лет. Ей шестнадцать, и она беременна. Ей шестнадцать, она беременна, малявка внутри неё растёт с каждым днём, и ей надо пойти в бутик для будущих мам и купить удобную одежду, которая вот-вот станет ей необходима. Ей шестнадцать и ей есть о чём подумать. Это много информации для переваривания, но в её желудке много вкусной еды, и переваривать она хочет только её, а мысли о священности сосуда её собственного тела, в данный момент формирующего у маленькой морской обезьянки внутреннее ухо, по-прежнему кажутся чуждыми. И она избегает их любой ценой, когда остро чувствует потребность в закрытии, ища занятие за занятием.       Она растянула двухчасовой поход по торговому центру в многочасовую сложную экспедицию с кучей точек остановок и перевалов, превратив небольшой спринт в бесцельное блуждание без начала и конца. Но, как бы подсознательно она ни пыталась сделать это, замедлить время не получилось, и череда магазинов закончилась, а все покупки давно ломились из багажника синей машины. Магазины закончились, поздний обед (ранний ужин) остался позади, а Дуфус, за весь день ни разу ни на что не пожаловавшийся и преданно продолжавший следовать за ней, как статный терьер за хозяйкой, при всём своём хладнокровии, терпении и внешнем спокойствии, начинал морально уставать от её театрального фарса. Начинал уставать и физически, судя по тому, как, время от времени, он водил коленями из стороны в сторону, пытаясь размять ноги. Было просто несправедливо продолжать таскать его за собой, как дохлую лягушку.       Луи понимала, что он чувствует: её собственные колени тоже гудели, как двигатель старого баркаса, а пяточки были готовы отвалиться, если бы она решила навернуть ещё один круг. В конечном итоге, и правда, пора было закругляться.       Сделав глубокий вдох, излишне драматичный и сухой, как обжигающий воздух в пустынях Алжира, она мысленно считает от десяти до одного, и уверенно направляется в сторону места, перспектива посещения которого мрачным облаком висела над её головой последние несколько часов.       И если её попытка пересечь ничем не примечательный порог со стороны выглядит дурашливой и несуразной, а само её присутствие в магазине – странным и немного неуместным, то она старается не думать об этом, равно как и не пытается вспоминать, сколько ей на самом деле лет. В глубине души она надеялась, что никто здесь не задаст ей лишних вопросов. Хотя бы из уважения к её интересному положению. В конце концов, ей не следует волноваться из-за таких пустяков. Все через это проходят. И пока никто не умер оттого, что купил компрессионные чулки или штаны с дополнительными вставками. Луи чувствует, что раздувает проблему из ничего.       Но это не её вина.       В конце концов, далеко не каждому подростку приходится столкнуться с осознанием того, что всего через несколько месяцев жизнь бесповоротно изменится.       Луи плохо переносила перемены и не любила, когда кто-то напоминал ей о них.       Сегодня ты живёшь с братьями и дядей на старой лодке, коротая вечера за просмотром телевизора и играми в спасательных жилетах на деревянной палубе, и худшая из твоих проблем – это не вовремя умирающая батарея смартфона, а на следующий день ловишь сквозняки голой поясницей в старой комнате дряхлого поместья и молишься всем Богам, чтобы какому-нибудь Дьюи под руку не попалась ветхая карта родом из подлунного мира. Сегодня людям вокруг нет дела до того, что ты в очередной раз не нарисовала открытку ко Дню Матери, а завтра какая-то женщина-инвалид, лишившаяся всякого рассудка, натурально трясёт тебя, как свинью-копилку, лелея убеждённую надежду получить поздравление-монетку, и все, кому не лень, требуют подчиниться. Сегодня, познакомившись с дядя-богатеем, ты грезишь о хороших карманных, о дорогих диванах, о новом телефоне, о вкусной еде в холодильнике и об обеспеченной жизни, стабильной и безопасной, а завтра спишь на голой земле возле костра и ешь рыбу, пойманную в ближайшем заросшем пруду, закусывая размякшими канапе, свистнутыми с благотворительного вечера в пластиковом пакете, так как старый кошелёк пожалел денег на спальники и консервы. Сегодня твой отец обнимает тебя, водит за руку по цветущему парку, покупает сладкую вату, целует перед сном в макушку и лоб, и не чает в тебе души, обещая всегда быть рядом, а завтра относится к тебе столь же хладно, как и положено относиться к племяннице – к дочери непутёвой сестры-потаскушки, игнорируя твои сообщения и заменяя рамку с твоей фотографией на семейный портрет из четырёх человек: себя, красавицы-жены и двух звёздочек в одинаковых свитерах. Сегодня тебе кажется, что, впервые в жизни, у тебя появилась подружка, а завтра осознаёшь, что у вас нет ничего общего, и водить дружбу с томным эмо-подростком бездомного происхождения ей куда интереснее, чем делать кремовые маски и есть огурчики с сыром во время обсуждения сериала. Сегодня ты радуешься за дядю, который обрёл счастья в лице любимой женщины, а на следующей день регулярно подслушиваешь, как она обсуждает твою внешность со своими коллегами, глумливо посмеиваясь и держа бокал красного «Совиньон Блан» в сухой руке. Сегодня ты и твои братья – не разлей вода, а завтра для одного ты сродни инструменту или секретарше, а для второго – «здоровая кобыла» без чувства юмора и совести.       Сегодня тебе дают право выбора, а завтра же считают, что это излишне. Сегодня тебя утешают, а завтра называют плаксой и велят заткнуться. Сегодня ты можешь никуда не ехать, если не хочешь, а завтра будешь в эпицентре скандала за отказ садиться в чёртов самолёт. Сегодня в воздухе парит уважительное и философское «никто не идеален», а завтра повиснет лишь злобное «не идеальна только ты». Сегодня достаточно быть собой, а завтра ради чужого уважения и любви надо разбиться, спрыгнув со скалы, и переломать себе все кости ради чьего-то удовольствия. Сегодня тебе улыбнутся, а завтра всё, что ты увидишь – это захлопнувшаяся перед носом дверь. Сегодня тебя уверят, что всё в порядке, что семья – на первом месте, а завтра оставят замерзать в ледяной глуши без каких-либо совестных угрызений.       Перемены, в основном, страшны и ужасны, похожи на гнилые помидоры, которыми кидаются в плохих актёров, и не несут ничего хорошего, забирая лишь то немногое, что когда-то было. Жизнь коротка, а мир слишком быстр, и Луи, медленная, нерасторопная, неуклюжая, как неваляшка на восковом полу, не успевает уклоняться от летящих в неё помоев. Стоит ей только пригреться на небольшом камушке, как тут же её спихивают с него ногой, оставляя отпечаток подошвы на взмокшей щеке; стоит только ощутить твердь земли под ногами, как тут же появляется кто-то, кто считает своим долгом «выбить её седла». И есть лишь краткий миг передышки между ударами судьбы, пока неразборчивый мир будет искать на дне вырытой ямы долю погнилее. И лишь в эту минуту возможно поймать что-то, что не является мусором. Яблоко, например. Большое, твёрдое, кислое, но определённо не гнилое. Оно прилетит прямо в лоб, набьёт шишку и упадёт в подставленные руки, блестя своей восковой корочкой. Оно не размажется переспелой жижей по пальцем и не забьёт нос разлагающимся ароматом, но лишь даст себя сжать и ощутить сочность своего нутра.       Такое бывает.       Луи знает это, ведь Дуфус – то самое яблоко, ударившееся о её лоб и прилипшее к её рукам, как репейник к липучке на кроссовке.       Он – та неидеальная перемена в плохой жизни, не приведшая к чему-то закономерно ужасному. Странный и пугающий, почти никем не понятый, с блаженным взглядом он явился тогда, когда она не смела надеяться на светлую полосу, потеряв веру во всё, во что можно было верить, и надежду на то, что что-то хорошее может существовать. Он бескорыстно протянул ей руку, зовя за собой в лучший мир, и утёр слёзы с её лица. Подкрался, как мышь, приобняв за плечи, и повёл гулять по солнечной тропе в саду. Снял её с дрейфующей в океане льдине и подсадил к себе в лодку. Вплёл цветок в её светлые волосы, прижался своим лбом к её и сказал, что жизнь прекрасна, заключив её обмякшее тело в жаркие объятия.       Гордо держа голову, осанисто стоя на своём высоком мраморном пьедестале, величественный, грандиозный, святой, он словно бы заставлял спешащий мир смирять свой дикий нрав рядом с собой, одним лишь мёрзлым взглядом охладевших синих глаз гвоздя его к полу, как провинившуюся крысу. Вальяжной поступью, тяжёлой и мерной, выверенной до самого эхо, ступая по дороге жизни, одним лишь твёрдым мановением руки он заставлял двери открываться перед его лицом, а людей – опускать головы в немом почтении пред широкой волей его могучего стана. Сама Вселенная, бесконечная, монументальная, всеобъемлющая, не смела тревожить его, когда он был занят, покорно ожидая свободной минутки в его расписании. Мужественный и стойкий, он безропотно позволял ей, трясущейся и боязливой, таиться за его крепкой спиной, с доблестью короля защищая её от пляшущих вокруг них теней.       Рядом с ним ничего не могло причинить ей вред.       Мало какая сила могла потягаться с ним, и не стоило его недооценивать.       Перемены могли раз за разом приносить жуткие вещи, выбивать почву из-под ног и с силой бросать только-только воспарившее тело обратно на землю, но теперь не стоило прятаться в угол, дрожа от страха, пребывая в ожидании очередного худого конца, не сулившего для неё ничего хорошо.       И даже, если опыт плачевен, а привычки – сильны, Луи должна была успокоиться и сделать глубокий вдох.       Ведь королеве не пристало бояться рядом со своим королём.       Тем более, такую мелочь, как осознание того, что до рождения их ребёнка – живого, дышащего, требующего безоговорочного внимания и поддержки беспомощного существа, – осталось всего от двадцати до двадцати трёх недель.       Луи помнит, что беременна, – об этом трудно забыть, когда колющие ощущения в её собственных ногах убивают её, туалет является самым посещаемым местом на дню в её списке, а шоколадное мороженое с томатной пастой кажется пищей Богов, – она знает, что беременна, и что этот факт, мало-помалу, становится очевидным для окружающих, но она не может ничего поделать с желанием держать эту мысль немного на расстоянии от себя. Это знание просто парит где-то поодаль, то подплывая чуть ближе, то удаляясь в другой конец невидимой комнаты. Оно там – оно всегда там, – просто не всегда рядом. Чуть ближе, чуть дальше… Большую часть времени она старается просто не думать об этом. Не вспоминать. Не признавать до конца. Не привыкать.       Привыкание означает принятие.       Полное и безоговорочное.       А Луи плохо принимает вещи: те, что не надо, ложатся слишком близко к её сердцу, а те, что надо, кажутся ей излишне подозрительными и вызывают у неё тремор в руках и потливую тревогу.       Купить одежду и вещи в магазине для будущих мам означает признать себя беременной и позволить парившей мысли подлезть максимально близко к сознанию.       Означает почувствовать себя беременной.       У Луи болят ноги, на её ногтях есть белые пятна, её волосы странно блестят, а мочевой пузырь сходит с ума; поясница убивает её, в мягкой груди оседает твёрдая тяжесть, и ей постоянно хочется спать и есть. Она знает, что беременна – она видела положительный тест, видела дважды, у неё есть снимки УЗИ, в которых она ничего не понимает, и слово «беременность» буквально фигурирует в её медицинской карте, у неё есть материнское приложение и длинный чат с врачом. Она знает, что беременна, но она не чувствует этого. И ей страшно думать, что купленные вещи не помогут ей почувствовать это. Не помогут даже, если она очень этого хочет. Хочет сильнее, чем что-либо в этой грёбанной жизни.       В конце концов, её желания практически не исполнялись; либо исполнялись, но не так, как ей хотелось бы, в лучшем случает ничего не меняя, а в худшем – доставляя сплошные неудобства и играя против неё, как если бы она была врагом народа номер один.       Хотя не то, чтобы это не было правдой.       Она ничего не может поделать с тем, что цепляется за руку Дуфуса так же крепко, как копытце горного козлика стыкуется с микроскопическими выступами отвесной скалы. Ей кажется, что она дрожит, как последний лист клёна на промозглом осеннем ветру, но внешне почти ничто не отличает её от прекраснейшего мраморного изваяния, сияющего на солнце свои непревзойдённым совершенством. Она мнётся на месте и жмётся к чужому боку столь беспардонно, что многим захочется вызвать полицию, но остаётся непроницаема в лице, как самурай, бредущий по пыльной дороге вдоль влажных рисовых полей. Её спокойствие, безмятежность, хладнокровие и беспристрастность столь очевидны, что не поверить в них невозможно.       Но Дуфус – тот, кто очень хорошо чувствует её настроение, читая между строк так же ловко, как столетняя ткачка с многолетним опытом кидает уток меж натянутых на станке нитей.       И, в очередной раз, он тот, кто помогает.       Луи никогда не любила ходить покупать одежду.       В детстве это просто не было весёлым занятием. Никто в здравом уме не захочет тратить весь день на примерку акционных кроссовок, неудобных и страшных, как сам Дьявол во плоти, за которые в школе зарядят кулаком между глаз. Ряды игрушек в соседнем отделе были куда привлекательнее унылых полок с бежевыми брюками, да и дядя всегда отдавал предпочтение чему-то практичному и удобному, купленному на вырост, и крайне редко позволял взять что-то действительно классное. Луи никогда не забудет ту футболку с единорогом, выстраданную литром детских слёз и обещаниями исправить оценки к следующему месяцу, и будет вечно проклинать того человека, который украл её из сушилки в общественной прачечной.       По мере взросления очередная поездка за покупками всё чаще становилась поводом для генерации новых шуток от Дьюфорда Дака – начинающего стэндапера и кабачного комика, – сказанных им «любя», и ворчания старого леща, за чьи кровные оплачивались новые легинсы. Иногда Луи думает, что он оплачивал одежду только потому, что боялся, что она реально исполнит угрозы пройтись голышом по главной площади. Редкая удача: между соткой раз в полтора-два месяца и общественным скандалом, связанным с его именем, скрипя зубами, он выбирал первое. Дьюи же считал, что разницы нет вообще: в легинсах или без них зад его сестры был для него худшим зрелищем в мире, вызывающим у него кислый привкус во рту и желание брызнуть уксусом себе в глаз. Что ж, если он был таким умным, то мог бы потратить пару часов своего времени на то, чтобы помочь найти нормально сшитые штаны в куче ширпотреба, заодно поняв, что качественные вещи, хорошо сидящие на нестандартных и пышных фигурах и хоть немного отличающиеся красотой от мучного мешка, практически не встречаются в обычных магазинах. Но он умным не был, а потому предпочитал закатывать глаза и юморить возле примерочных, никак не помогая делу.       Долгие часы, проведённые в поисках качественных бюстгальтеров и тянущихся штанов, навсегда отбили желание лишний раз совать свой нос в тряпичные отделы. В этом просто не было смысла: размерный ряд быстро заканчивался на слишком маленьком числе, ценник на чём-то интересном кусался, как оголодавшая пиранья, а всё, что можно было себе позволить, выглядело, как одежда женщин преклонных лет или как палас из мексиканского сарая, однажды уже бывший пончо сумасшедшего отшельника. Когда редкая удача улыбалась ей, и зеркало в примерочной подмигивало её силуэту и натянутым на попку белым бриджам, веля купить их, во что бы то ни стало, из-за домашнего угла обязательно объявлялась Дейзи, несущая с собой непревзойдённый аромат лака для волос и уничтожающее «красивая обновка, дорогая, но белое полнит, в следующий раз присмотрись к чёрному или индиго», сказанное с самой приторной в мире улыбкой, и желание ходить по магазинам уходило так же быстро, как утекали всякие причины жить.       Со временем Луи просто начала избегать походы за покупками, откладывая их настолько, насколько позволяла ширина пояса в талии её брюк, и по доброй воле шла в магазин лишь тогда, когда даже самые преданные легинсы, тянущиеся, как кондитерская тянучка, сдавали оборону, протираясь между бёдер до огромных дыр, неприлично светя кожей при ходьбе. В конце концов, только мазохист хотел бы вновь и вновь сталкиваться с нелестным напоминанием о том, что даже близкая родня, по заветам должная любить друг друга, невзирая на недостатки, моральные и физические, считала её редкостным пугалом. И, мало того, – была счастлива при любом удобном случае напомнить ей об этом. Пережить это было бы в разы проще, если бы они просто прикрыли свои поганые рты. Хотя бы на мгновение.       Быть может, всё это в прошлом – за стеной из тысяч искренних комплементов и здоровых заверений; быть может, после стольких разговоров с Хайди, после месяцев наблюдения за ней, прекрасной, изящной, уверенной и пленительно великолепной в своём солидном размере, всё это больше не имело значения; быть может, это вообще никогда не было правдой; быть может, все наваждения и предрассудки на этот счёт давно прошли, растворившись в тумане болезненных воспоминаний, но привычка – ужасная, стойкая, выверенная – не верить в то, что поход по магазинам и поиск чего-то красивого – не пустая трата сил, осталась. Осталась и больно зудела под кожей каждый раз, когда взгляд падал на очередную вешалку.       Дейзи не понравится, Дьюи засмеёт, старый осёл будет ворчать. Размер не подойдёт, продавец косо посмотрит, крючки не сойдутся. Нитки лопнут, на ценнике – два нуля, срок службы: два месяца при хорошем раскладе. Светлые оттенки полнят, на животе будет красный след, швы разойдутся. Трата времени и душевных сил – не больше. С тем же успехом можно просто остаться дома и ничего не покупать, с довольной рожей смотря зацикленную рекламу водяного батута. По крайней мере, сидя в темноте на диване, нельзя будет ощущать себя посмешищем и уродливым чучелом, существующим только для того, чтобы каждый встречный чувствовал себя лучше, презрительно глядя на неё со стороны.       Какой-то подсознательный страх, невидимый барьер, продолжал существовать, напоминая о себе колющим ощущением под сердцем.       Каждый раз снимая с полки красивое платье, модную блузку или летний топ в комплекте с гавайской рубашкой, Луи неосознанно задавалась вопросом, а можно ли ей, такой… своеобразной, с дутыми ляжками и складочками под грудью, носит такое на людях. И каждый раз она не могла найти ответ, отметая тряпки либо обратно на полки, либо молча неся их на кассу с честным обещанием разобраться с ними потом. Но ответ был донельзя простым, и знали его все нормальные люди вокруг, счастливые в своей жизни настолько, что чужая их не касалась. Его знала Хайди. Его знал Дуфус. Его знала сама Луи, просто иногда ей приходилось заставлять себя вовремя вспоминать его.       Ответ этот: «Да, можно».       И, как бы нелепо это ни было, Луи вспоминала его прямо сейчас, мнясь около чужого бока, как щенок, замёрзший под дождём.       Дуфус придирчиво обводит взглядом плотный ряд вешалок, внимательно водит пальцем в воздухе, перескакивая с комплекта на комплект, а затем, внезапно, дёргает руку вперёд, выхватывая свою «добычу», как медведь – рыбу из прозрачного озера. Секунда, и он крепко держит струящееся изумрудное полотно, лёгкое, мягкое, хлопковое, и смотрит на него с таким благоговением, что кажется, будто он вот-вот решится зарыться в него носом, попытавшись на годы вперёд надышаться ароматом альпийских лугов, трава на которых такого же цвета, как эта самая ткань. Он смотрит на неё, а потом подносит её ближе к Луи, словно бы даруя ей, страждущей душе, луч солнца в непогожий день. — Как тебе? — спрашивает он, не требуя быстрого ответа – не требуя ответа вообще. Он ждёт несколько секунд, даёт своему ангелу время поразмыслить и не думает ни о чём существенном, витая где-то в облаках. — Хочешь примерить? — задаётся вопросом он, когда секунды начинают плавно перетекать в минуты. Они не спешат, и у них есть всё время в мире, но, в отличие от многих, Дрейк знал, когда нужно говорить, а когда – нет.       Луи неуверенно кивает, взглядом ища примерочную, и, приметив её, на шатких ногах идёт к ней, гордо делая вид, что её руки не трясутся, когда она задёргивает шторку, оказываясь один на один со своим отражением в тёплом свете магазинных ламп.       Лоснящееся изумрудное полотно, фактурное, тонкое, эластичное, – это платье свободного кроя. У него нет бретелек, но есть короткие рукава, скрытые под низким волнистым воротником. На нём нет узоров, но его ткань такая приятная, что, лишь взяв его в руки, хочется со всей силы прижаться к нему щекой, потеревшись об него, как о махровое полотенце после купания в июльскую жару. И Луи не отказывает себе в удовольствии сделать это. Быть может, лишь для того, чтобы отсрочить неизбежное ещё на мгновение. И, если две минуты она просто стоит голыми ногами на одноразовом коврике и обнимается с куском неодушевлённого сплетения ниток, то вокруг нет свидетелей, чтобы улучить её в этом.       Надевая его через голову, пропуская руки в ворот столь же плавно, словно бы раздвигая голубую воду в бескрайнем Карибском море, Луи готова к чему угодно: к тому, что оно не налезет, застряв на уровне плеч, к тому, что нитки на спине от одного неловкого движения издадут неоднозначный треск, к тому, что в нём невозможно будет дышать, и даже к тому, что тканевой размерный язычок с инструкцией стирки будет неприятно колоть ей шею. К чему угодно, кроме того факта, что оно сядет на неё так, словно бы было создано для неё, обернув её тело собой с такой нежностью и с такой любовью, с какими сам Бог в последний момент дарует потерявшим веру проблеск призрачной надежды на своё истинное милосердие.       Она смотрит на себя в зеркало, и ей кажется, что её собственные глаза обманывают её, ведь в том, что она видит, нет ничего смешного или нелепого; нет почвы для шуток или повода для ворчания.       Есть лишь красивое платье… прекрасно сидящее на красивой девушке.       Низкий воротник обрамлял её покатые плечи, играючи подчёркивая глубокую ложбинку между её грудей и ярко выделяя милую родинку, живущую чуть ниже её отсутствующей ключицы, на полотне её бледной кожи. Короткие рукава не жали ей рыхлые предплечья, заковывая их в тугой тканевой корсет, и грудь её не готова была взорваться от нехватки воздуха. Ткань струилась по её телу, перекликаясь тусклыми бликами с сиянием её печальных глаз, и ниспадала на бёдра с лёгкостью полупрозрачного шёлка, обрамляя их изгиб столь нежно, что не краснеть становилось неловко. Подол заканчивался на уровне её рыхлых коленок, отбрасывая невольную тень на мясистые впадинки, и танцевал в воздухе каждый раз, когда она легонько пружинила на своих пухлых ножках, перекатываясь с носка на пятку.       Она была похожа на игривую нимфу, кружащуюся под летним дождём на бескрайней зелёной поляне; на цветочную фею, весело выглядывающую из-под вспененного полотна холодного водопада; на всепрощающую Богиню, плывущую по морю на изящной лодке, чья красота озаряла путь потерявшимся во тьме кораблям. Ткань окутывала её подобно резному листу, обрамляющему яркий бутон розового цветка по поздней весне, и увековечивала её очарование в свете однотипных магазинных ламп, как художник, кистью поймавший восхитительное великолепие незримо уходящего мгновения.       Большое зеркало, уходящее в пол, было холстом, а пёстрая шторка, незаметно колыхающаяся от сквозняков, – задним фоном. Она – центром простой композиции, а платье – последним мазком; дерзким штрихом, нетерпеливо чиркнутым ровно в полночь под тихое: «Аллилуйя».       Это был тот редкий момент, когда её отражение искренне улыбалось ей, и покупка чего-то такого простого на мгновение перестала казаться паршивой необходимостью, превратившись в болезненную душевную потребность.       Крой платья был свободным и чем-то напоминал расправленный колокол, подолом тянущийся к низу под тяжестью прожитых лет: не было ни поясов, ни выточек, ни лишних строчек, ни дополнительных юбок – просто большое количество приятной ткани, набранной на основание, как рыбьи кости – на длинный хребет.       В области талии было свободно.       Луи смотрит на своё отражение, внимательно, пристально, склоняя голову на бок, подозрительно щурится, а затем кладёт руки себе на живот, позволяя изумрудному полотну собраться складками между её пальцами. Она чуть придавливает податливую кожу ладонями – боязно, совсем легонько, так же, как котёнок, оглаживающий маленькой лапкой головку пищащего цыплёнка, – и просто даёт себе минутку на то, чтобы постоять так в полной тишине. Она закрывает глаза и ищет в себе что-то едва уловимое, призрачное, незримое. Ищет сердцем, душой – не глазами. Ищет кого-то, кого никогда не видела, с кем никогда не говорила, кого никогда не знала. Ищет интуитивно, без мыслей и логики. И надеется найти, несмотря ни на что.       Она не слышит его, не может дотронуться до него, не чувствует биение его сердца, но, сквозь изумрудную ткань вспотевшими ладонями ощущая тепло собственной кожи и странное податливое вздутие, упругое, как застывшее желе, она знает, что он где-то там.       Она не чувствует себя беременной – её живот пока что даже не виден, пусть и стал больше, – ещё нет, но она, как бы нелепо это ни звучало, чувствует его в себе. Чувствует, несмотря на маленький размер, отсутствие ответов с его стороны и полную неприхотливость.       И, возможно, для начала этого может быть достаточно.       В области талии пока было свободно.       К тёплому сезону это изменится, и Луи не могла дождаться, когда смогла бы надеть это платье на весенний пикник. Быть может, даже на свой День Рождения.       Выглядывая из примерочной, она не может не чувствовать себя воспарившей, одухотворённой, по-детски счастливой.       Она смотрит Дуфусу прямо в блаженные глаза, затуманенные ею до такой степени, что в них нет ничего, кроме её собственного силуэта, и кружится перед ним, как балерина в музыкальной шкатулке, руками оправляя свободный подол в попытке расправить полотно от лишних складок. — Что думаешь? — спрашивает она, хлопая белёсыми ресницами.       Спрашивает даже, если знает ответ. Даже, если ответ никогда не менялся.       Звёзды в глазах Дуфуса сияют в её честь, и, расплывшись в блаженной улыбке, всё, что он может сделать, это шёпотом протянуть нараспев: — Ты прекрасна.       … имея в виду каждое слово и пряча «я люблю тебя» в каждой букве.

***

      Из магазина они выходят с таким количеством пакетов, что Дрейка, несущего их столь же безропотно, как Атлант – само небо, просто невидно за их числом. Большой своей фигурой он пропал за ними, как гусеница в кусте спелой клубники.       Продавцы провожают их приветливыми улыбками и очевидной благодарностью: ликование на их лицах невозможно не заметить. В конце концов, не каждый день им делают кассу на месяцы вперёд. Луи, несущая на плече свою новую подушку в виде огромной подковы, с которой она планировала в обнимку спать до скончания веков, купила бы больше – просто не осталось ничего, чтобы она не взяла, а тратиться дважды на одно и то же не было смысла. Лучше прийти в следующий раз и найти что-то более интересное. Но, даже так, однодневный «терапевтический шопинг», и правда, стал причиной массы хороших впечатлений. Быть может, однажды его можно было бы повторить.       На улице давно стемнело, и рождественские гирлянды на фоне тёмного неба смотрятся так ярко, что хочется прикрыть глаза.       На обратном пути они заезжают в «Джо-Энн», чтобы купить несколько мотков пряжи, и забирают Снежинку – некогда замерзающую под слоем снега маму-кошку – с её котятами из суточного стационара.       И, когда Дуфус выключает зажигание, припарковавшись в гараже собственного дома, на часах половина одиннадцатого.       Луи не разбирает покупки, не включает любимое шоу и даже не пытается желать кому-то доброй ночи.       Она лишь облегчённо валится на кровать, зарывается под ворох тёплых одеял, сворачиваясь тугим калачиком, и велит не будить её до Пасхи.

***

      Следующие четыре дня она существует только ради создания и упаковки подарков. От неё за милю пахнет разлитыми по формам восковыми ароматическими саше, и её большие пальцы болят от вязальных спиц, а мизинец и безымянный проводят в склеенном состоянии половину суток из-за аварии с суперклеем. Но, после внепланового визита к врачу, вернувшему ей законную пятипалость, и многих часов нервирующего труда, марш-бросок пройден, и всё, что остаётся делать на пятый день, – это лежать на кровати в состоянии овощной коматозности, открывая глаза только тогда, когда Манго топчет её своими мягкими лапками, а рот – лишь во время еды, без каких-либо вопросов принесённой прислугой прямо в спальню.       И ей хочется провести в постели весь день просто назло всем, кто говорил, что так делать нельзя, но её планы рушатся из-за приезда дедушки – второго дедушки – Дуфуса, и, будучи недавним обитателем дома, Луи думает, что выкажет неуважение, если не спустится к ужину. С неё не убудет, если она встанет с кровати. По крайней мере, ей так кажется.       Рождество – семейный праздник, и можно было ожидать, что на торжество приедет кто-то ещё. К тому же, Хайди упоминала, что её отец вернулся из командировки, и то, с каким радостным голосом она болтала с ним по телефону, не могло не умилять. Для неё каждый визит папы – повод чувствовать себя любимой маленькой девочкой. Они жили в одном городе и виделись довольно часто, просто мужчина предпочитал оставаться в своем загородном доме, откуда было удобнее добираться до работы, и много времени проводил в разъездах. У занятого человека мало времени, и тот факт, что у него находилась минутка на семью не мог не радовать. В конце концов, рамку с фотографией банковского отчёта не поставишь на каминную полку.       Сжав волю в кулак и заложив руки в карманы любимой толстовки, Луи устало бредёт в одну из столовых, ведомая ароматом печёной спаржи.       Поленья трещат в камине и ветер завывает за окном, дымок вьётся над тарелкой с бульоном и мясной аромат витает в воздухе.       В столовой кроме них двоих ещё никого не было, и, встретившись с пожилым мужчиной взглядом сразу после прохождения высокой арки, Луи натянула немного цвета на своё бледное лицо и любезно поприветствовала гостя, вежливо кивнув головой: — Здравствуйте, мистер Гломгольд.