В Доме...

Даже не знаю с чего начать… Как и все, наверное, начну с детства. Не самое лучшее время. У многих детские года ассоциируются с чем-то хорошим. Беззаботное время, когда можно было веселиться, смеяться во весь голос, плакать по любому важному и не очень поводу. Ты ещё даже не представляешь, насколько мир огромен. Ты неосознанно считаешь, что мир вертится лишь вокруг тебя. Ты не думаешь о других. Каким я был в детстве? Я очень отличался от других. Пока другие могли подойти к тому, кто им понравился, и просто познакомиться, я не мог. Просто не мог. Я не помню себя в детстве, поэтому не могу дать ответ на вопрос почему. Скорее всего, очень стеснялся и переживал, что что-то сделаю не так, поэтому чаще всего в одиночестве качался на качелях, наблюдая за другими ребятами. Я не мог за себя постоять. Я слушал воспоминания родителей о своём детстве, и мне становилось очень стыдно. Сам я помнил лишь отрывки. Почему-то чаще всего в голову приходили плохие моменты. Помню многие драки во дворе, когда мне было лет девять-десять. Как я мог бездвижно стоять, даже не пытаясь убежать или что-то сказать обидчику. У меня чуть ли ноги не дрожали от морд мальчишек, искажённых в злой гримасе. Как они шли прямо на меня, разминая кулаки, как усмехались, видя моё испуганное лицо… Почему я не мог ничего им ответить? Почему позволял им бить меня? Я казался самой легкой мишенью. Такой и был: я долгое время ничего не рассказывал родителям, пока они сами не заметили, не отпирался, когда меня пинали ногами, не обзывал их в ответ. Меня обзывали всеми плохими словами, которые только могли знать маленькие дети. Что же было в такие моменты в моей голове? Хотел бы я ударить в ответ? Или сказать что-то обидное? Даже если и так, то смелости бы у меня не хватило. Я не понимал, почему все люди так стремятся выпустить своё зло на кого-то. Они ищут цель, изучают её, издеваются над ней, как только можно и нельзя. Зачем причинять зло и боль другим? Этот вопрос меня мучал очень долгое время. У меня были друзья. И в школе, и во дворе, и на различных кружках. Я не был одинок. И только благодаря им я верил, что добро всё-таки существует, что люди разные и видят мир по-разному. «Просто кто-то хочет, чтобы люди улыбались, а кто-то нет». В школе мне тоже попадало. Нечасто, но серьёзно. За восемь лет учёбы в Армавире меня с десяток раз точно вызывали к директору. И причиной драки я никогда не был. Все сами нарывались, сами заводили меня и нервировали. Надо мной смеялись из-за моей «несхожести» со всеми. У меня были (да и сейчас есть) густые брови, чёрные волосы… Другими словами, я другой национальности. Но разве можно из-за этого бить? Друзья-одноклассники мне часто помогали избежать драк, но остановить меня им не всегда удавалось. К пятнадцати годам, когда мне вот-вот нужно было переходить в девятый класс, родители мне сообщают неожиданную новость: маме предложили хорошую работу в платной поликлинике. В другом городе. В Санкт-Петербурге. Я не знал, как реагировать на это. Всю свою сознательную и несознательную жизнь я был в Армавире. Я даже не думал о том, чтобы переехать в город побольше. Я прикипел к этому месту. У меня ведь здесь… Всё. Без преувеличения. Своя комната, к которой я настолько привык, что не представлял будущего без неё. Школа, в которой я учился с первого класса. Да, у меня были там определённые сложности, но также и много чего хорошего. Я привык к учителям, к кабинетам, к одноклассникам, с которыми я всё-таки немного да общался. Мои родственники, друзья, в конце концов. Только друзьям я доверял всё самое личное и сокровенное, что не рассказал бы никому. Я растерялся. На меня также с неуверенностью смотрели родители, ожидая увидеть хоть какую-нибудь реакцию. Я не хотел устраивать скандал, заводить истерики, кричать, что «нет, я никуда не уеду!». Потому что мои родители такого не заслуживали. − Ого… Поздравляю, − пытался я как можно искреннее изобразить радость. Судя по лицу матери, получилось не очень. Но она также криво улыбнулась, вздыхая. Я не был готов к жизни в большом городе. Не был готов расстаться с тем, что окружало меня пятнадцать лет. Мне было страшно. Страшно не из-за того, что рядом не будет близких, не считая родителей, не из-за большого города − я больше всего боялся, что просто не смогу привыкнуть к этому. Это был вопрос времени, но в тот момент я не мог этого понять. Мы переехали в небольшую квартиру. Она была мне настолько чужая, что возвращаться в неё, после последних летних прогулок, перед началом учебного года, было не по себе. Как будто мы здесь ненадолго. Просто в гостях. В глубине души я надеялся, что вот-вот, совсем скоро, мы вернёмся обратно. Я никак не мог осознать, что больше мы домой не вернёмся. У меня была своя комната. Она вся была заставлена мебелью, и передвигаться по ней было сложно − очень тесно. Даже когда я повесил свои старые плакаты из прошлой квартиры с группой «Imagine Dragons», ничего не поменялось. Я чувствовал себя погано. Забивался где-то между кроватью и столом, подложив под себя коленки, и плакал тихо, как самый настоящий маленький ребёнок. Родителям я этого не показывал, но догадываюсь, что они замечали. Я правда пытался привыкнуть. Гулял по самым красивым местам Питера в редкую солнечную погоду, в дождь, в сильный ветер. Но всё это было противно. Мне ничего не нравилось. Было очень одиноко и грустно. До друзей дозвониться трудно, так как все уже в начале учебного года стали готовиться к экзаменам. Через какое-то время я и вовсе перестал им писать и звонить. Мне было пятнадцать лет… Конечно, все эти переживания дались очень тяжело. В новой хорошей школе мне было трудно с кем-то заговорить, никто не пытался со мной познакомиться, поэтому я сидел первые несколько месяцев в конце класса на последней парте, пытаясь хотя бы начать хорошо учиться. Я был рад, что одноклассники меня не достают. Лучше игнорирование, чем вечные драки. Но всё это продлилось недолго. Я учился в школе с профильными классами. При распределении я попал в гуманитарный, хотя был уверен, что попаду в физико-математический. Скорее всего, перепутали. В девятом «А» − гуманитарном классе нас было тридцать учеников, шесть из которых парни, когда в математическом «Б» не дотягивало и двадцати человек. Я пытался перевестись, но всем учителям до меня не было дела, что очень меня расстраивало. Узнавал я о делах школы и об учениках, подслушивая громкие разговоры своих одноклассников, которые много говорили даже об учениках из параллельного класса. К нам они, кстати, приходили часто, вообще по любому поводу, оставались на наших уроках, пока их с криком не выгоняли учителя, подкатывали к наших девочкам и доставали некоторых парней. Выгнать их никто не осмеливался. Меня они не трогали. Чаще всего приходила оттуда компания из трёх человек. Я не сразу запомнил кто из них кто: Стас, Серый и Антон. Все встречали их с испугом, обсуждали только шёпотом и старались не попадаться на глаза, но я не понимал почему. Выглядели они вместе довольно забавно: один низенький, кажется, даже ниже меня, другой со смешным светлым и круглым лицом, третий с некрасивым большим носом. Такой же эффект, как и на всех одноклассников, на меня они не производили. Хотелось бы спросить, что с ними не так, вот только не у кого. Я и подумать не мог, что в один день они подойдут ко мне лично. Когда я повторял параграф, меня коснулась чья-то рука. Я вздрогнул от неожиданности. − Ты Серёжа Матвиенко? – спрашивает… я тогда не знал его имени, но сейчас могу сказать, что это точно был Стас, парень с большим носом. Я кивнул ему. Позади него по обе стороны стояли остальные, хмуро поглядывая на меня. – Занят? – хотелось бы мне ответить «да», чтобы не попадать лишний раз в неприятности, но я коротко мотнул головой. – Иди за нами. Сейчас, думая об этом, трудно сказать, жалею я или нет. Слишком многое связывает меня с ними, и однозначного ответа я не могу дать… Скорее всего, в конце моей истории вы решите для себя сами, правильно ли я поступил или можно было это недоразумение предотвратить. Я вышел за ними из класса, не обращая внимания на испуганные взгляды одноклассников. Не будут же они устраивать драку посреди коридора, когда в любой момент мимо могут пройти учителя – это просто глупость. Я не знал, чего ожидать от них, не боялся, но на всякий случай отошёл подальше. Один из них заметил это и хмыкнул. − Ты знаешь нас? – всё тот же парень спросил меня. На моё молчание он улыбнулся. – Меня зовут Стас, это, − показал на низенького, − Антоха, а это – Серёга. Я не знал, что мне нужно говорить. Моё имя они откуда-то знали. − Вам что-то от меня нужно? – не показывая волнения, спросил я аккуратно, никак не реагируя на приветствие. Парни странно посмотрели на меня, слегка растерявшись. − Ты же новенький. Ни с кем так и не базарил? − Нет. Я думал, что они начнут запугивать меня своими историями, говорить, какие они на самом деле жестокие, и позовут куда-нибудь за гаражи после уроков… Но единственное, что сказал мне Стас, повергло меня в шок, и изменило мою жизнь досконально. − Можешь с нами общаться. Кажется, я даже чуть приоткрыл рот от удивления. − По твоей реакции видно, что всё-таки ты что-то слышал о нас, − усмехается Серёжа. − Слышал. Репутация у вас плохая, − видимо растеряв весь страх, говорю я. − Тебя это отталкивает? − Нет. Они не спешили рассказывать о себе, и сближались мы постепенно. Уже спустя год я мог с уверенностью сказать, что очень привязался к ним. Я задавался одним вопросом долгое время: почему же именно я? Почему они подошли ко мне? Хотят ли они чего-то от меня? Меня мучило это, пока я не поговорил с Антоном Захарьиным. Почему-то именно ему доверял больше всего с самого начала. Мы сидели у входа на крышу на четвёртом этаже школы во время перемены. Серёжа Зинченко со Стасом Шеминовым ушли в столовку. Антон казался очень странным, но интересным. Временами он чересчур громкий, может, идя по коридору, громко рассказывать какую-нибудь крайне пошлую шутку. А иногда и очень молчаливый, подаёт голос только тогда, когда его о чём-то спросят. В тот день он почти ни слова не произнёс, задумчиво смотря в одну точку. − Тох, − осторожно позвал его я. Он медленно поднял голову и задумчиво посмотрел на меня, будто и так знал, о чём я его спрошу. – Это…короче, очень странный вопрос, но мне просто интересно. Почему…вы вдруг захотели познакомиться со мной? – Антон так и продолжал смотреть мне прямо в глаза, и мне почему-то захотелось выговориться. – Нет, правда. Я не могу понять. Вы, вроде как, серьёзные парни, от вас вся школа чуть ли не дрожит. А я… Что я? Приехал из Армавира, неуверенный в себе пацан, в Санкт-Петербург, ничем не отличаюсь от других. Я неинтересный, скучный и… − Не знаю, − резко прервал меня Захарьин своими мыслями. Я тут же замолчал, прекрасно зная, что тот понял меня. – Нам с Зинченко просто Стас сказал, что прикол был бы просто познакомиться с новеньким из параллели… У нас особо какой-то цели не было. Потом, думаю, ты просто заинтересовал Шеминова. Что нас абсолютно не боялся, что общался на равных… Мы сами с Серёжей удивились предложению Стаса, − размышлял он вслух, потом снова перевёл на меня взгляд. – А что? − Ничего, − я с облегчением вздохнул. Теперь ничего. Ребята из «А» класса очень удивились, увидев меня с Антоном, Стасом и Серёгой. Я долго не знал, почему их все так боялись. Позже парни мне рассказали, что и они сами не понимали, как так случилось. Они также, как и все ученики, любят доставать учителей, разговаривать на уроке… Просто в позапрошлом году попали в серьёзную драку с десятым «Б», и, судя по слухам, выиграли, но, как они сами говорят, это не так. В спортзале, где проходила драка, всё было настолько разгромлено, что было невозможно понять, кто выиграл, а кто проиграл. − Короче, кто-то про нас наговорил, перехвалил или типа того… Мы особо-то не дерёмся, там просто с грёбанными десятиклассниками посрались жёстко… Уже даже не вспомню причину, − пожимал плечами Зинченко. Так даже лучше. Никто так не докапывался до меня. Ребята совсем были не похожи между собой. Стас был самым спокойным, «решалой» нашей небольшой группы, но выглядел он, несмотря на это, довольно грубым из-за своих густых бровей и небольшой лысины, которой он стеснялся. Зинченко был шутом, как бы грубо это не звучало. Ничего серьёзного от него добиться было нельзя, но рассмешить тупыми шутками он мог легко. Антон же наоборот иногда говорил довольно умные вещи, но был очень ленивым, поэтому успеваемость в школе у него была довольно низкая. Все они научили меня чему-то новому, тому, чего я не знал в Армавире. И каждый вложил в меня что-то своё. Я понял, как может быть весело доставать учителей. Было очень весело наблюдать, как учитель изо всех сил держится, чтобы не заорать на весь кабинет, как его лицо медленно краснеет от злости. Да и курить оказалось не так страшно, даже прикольно. Как-то… по-взрослому что ли скорее, чем круто. Маты украшают нашу речь, делают её более яркой и эмоциональной. А легкая выпивка не вредит организму, потому что так Шеминов сказал. Мы решили после одиннадцатого поступить вместе на один факультет. Неважно на какое направление, главное – вместе. Нужно не завалить экзамены и любыми способами учиться, чтобы сдать на проходные баллы. Несмотря на сложную подготовку и нагрузку в старших классах, для меня это было самое весёлое школьное время. Нам было, чем развлечь себя. Учителя нас ненавидели. Ещё меня раздражали испуганные лица одноклассников. Мы ничего такого не делали. Никак не вредили им, даже не общались… В какой-то момент мне стало казаться, что мы им противны, что они нас презирают, что говорят о нас за нашими же спинами. Мы стали презирать их в ответ. Насмехались над ними, когда те не могли ответить на самые простые школьные вопросы, когда одевались, как нищеброды, когда были чересчур громкими, и ещё много за что. В классе тут же началась идиллия, и мне стало нравится, что все нас боялись. А тех, кто ещё осмеливался высказывать нам свои претензии, мы не стеснялись оскорблять, считая, что они просто завидуют нам и хотят быть похожими на нас. Иногда особо несогласным свою правоту приходилось доказывать силой. Я не видел ничего плохого. Мне, как и всем людям, хотелось к себе уважения, а по-другому они не понимали. Парни меня поддерживали, считали несправедливостью прошлое отношение к нам. Мы считали себя теми людьми, кто мог помочь другим найти правильный путь. И мы были единственными, кто понимал всю сложность проблемы отношений между людьми… Я мог и дальше «проповедовать добро», но нужно было идти вперёд. Университет. Славное время… До сих пор не могу понять, что же я сделал не так. Может, в какой-то момент не туда свернул? Сделал неправильный выбор? Почему же всё так плохо закончилось? И почему в итоге я остался один и виноват во всём? Со временем я перестал считать нашу компанию странной. Мы смотрелись со стороны эпично. С первых же дней первого курса мы посвятили одногруппников в наши принципы. Тогда Шеминов, чтобы все обратили на него внимание, встал на парту первого ряда и громко-громко говорил, да так гордо, что невозможно было отвести глаз. − Друзья, товарищи, будущие коллеги! Прошу хоть немного вашего внимания! – через какое-то время все замолчали, заинтересованно глядя на Стаса снизу-вверх. – Спасибо огромное. Нам бы очень хотелось, чтобы вы нас услышали и правильно поняли. Мы считаем важным, нет, обязательным ценить друг друга и, это особенно, уважать! Да, мы правда должны это делать, господа, чтобы был мир. И неважно совсем какими способами… Нужно доказывать другим… словами, силой… Ну, господа, услышьте нас! Под конец Шеминова было уже плохо слышно. Все явно негативно отнеслись к нашей позиции. Ребята начали смеяться во весь голос, некоторые ещё пытались сдержать широкую улыбку. Но…что их так рассмешило? Мы говорили вполне серьёзные вещи. Видимо, кто-то не понимал суть проблемы. Но для этого мы и были там. − Вы это сейчас шутите? Внатуре? Ценить! Уважать! Все мы прекрасно это понимаем, я уверен, но…ха-ха-ха…чтобы так…ха-ха…Я в шоке с вас, ребята − захохотал длинноволосый парень из толпы. − Думаете, все должны уважать друг друга и доказывать это силой? − Да кто вам сказал, что это правильно? Где только такого набрались. Ну и рассмешили нас… − Пропагандисты чёртовы! Засмеяли. Всей толпой. Подумали, что мы сумасшедшие, несём какую-то чушь или наслушались из Интернета этой чертовщины… Пропагандисты… Я воспринял это как оскорбление в нашу сторону. Да разве это пропаганда? Мы лишь хотели донести до людей правильное поведение в обществе. Единственный, кто понимал это и в полной мере осознавал, был я. То есть мы. Со следующего дня, когда над нами до сих продолжали смеяться, мы стали доказывать наши принципы. Эти люди просто не могли ни о чём думать, нет, даже не хотели. Начали мы с заядлых ботанов, потом спускали с небес на землю противных преподавателей, которые так и старались поставить себя выше всех… Глупые. Какие же они глупые. Почему же они не могут понять нас? Спустя год нас знал весь факультет и, самое главное, нас боялись. Часто вызывали к декану, но смысла не было. Нормальные слова никто всё ещё не понимал, и мы продолжали доказывать свою правоту силой. Ещё спустя год уже никто не пытался с нами спорить. Это безусловно радовало. На третьем курсе это всё уже наскучило. Все боялись просто встретиться с нами взглядом, пройти мимо и остаться замеченным, попасть под нашу руку в плохое настроение. Мы ходили исключительно кучкой вчетвером, привлекая к себе внимание студентов и преподавателей, и раздельно нас было увидеть крайне сложно. С одной стороны, мне нравилась эта, грубо говоря, популярность. Все знали нас, уважали… Но…что-то было всё равно не так. Как будто надоело и не приносило удовольствия, какое было раньше, в школе и на первом курсе. Но я старался об этом не думать, парням не говорил, ссылаясь на обычную усталость перед началом сессии, которая так меня раздражала. Мы всё меньше и меньше докапывались до всех, полагая, что все поняли наши принципы и не противятся им. Стало настолько скучно, что я стал просто наблюдать за одногруппниками с последних рядов на парах. Оказывается, на третьем курсе я знал не все имена и даже лица. Это стало для меня увлекательным занятием. Как все напрягались, когда я пристально смотрел, как ожидали очередной потасовки, было смешно наблюдать. Меня заинтересовала одна девушка, имени которой я не знал. Первое время я её не трогал и просто смотрел. Чувств она у меня не вызывала никаких, кроме жалости. Сидела на первых рядах одиноко, читая в перерывах русскую классику и конспекты, совсем не обращая внимания ни на что вокруг. У неё были короткие, слегка кудрявые волосы, которые без конца расчёсывала. Ходила она обычно в скромных клетчатых и однотонных рубашках, почти не наносила макияж… Только через пару недель краем уха я услышал, что её зовут Настя Живаго. Очень странная фамилия, отличающаяся от других, уже раздражала. Что-то отчаянно напоминала мне (спустя только долгое время вспомнил роман Пастернака). Иногда она общалась с одногруппницами, но увидеть это можно было крайне редко, и то, в кругу девушек Настя чаще всего молчала, слушая чужие истории и слегка улыбаясь. И на самом деле о ней мало кто что-то знал, что уж говорить обо мне. − На кого засмотрелся, Матвиеныч? – насмешливо спрашивал меня Зинченко каждый раз, когда я засматривался на Живаго, погружаясь в свои мысли, на что я лишь хмыкал и отворачивался. Однажды, выходя из кабинета после очередного зачёта, я решил подождать парней, пока те не выйдут. Непривычно впервые за долгое время стоять одному посреди почти пустого коридора, слыша лишь тишину. Но это продлилось недолго. Спустя пару минут у поворота, ведущего на лестницу, собрались девушки из нашей группы. Я уже хотел на них гавкнуть, чтобы не были такими громкими, пока не услышал очень знакомый тихий голос, который слышал очень редко и только на парах. Это была Настя. Я прислушался. − Ну, рассказывай, Наська, нам же интересно, − шумели девочки, легко посмеиваясь и подталкивая Живаго рассказывать что-то дальше. − Давай, не стесняйся, все свои! − Да, будь уверена, рассказывать об этом кому-то нам совсем незачем. − Ну? Кто же он? Кто? − Кто? Настя долго мялась и, я был уверен даже не видя её, кусала губы, думая, стоит ли продолжать. Спустя пару минут я уже понял, что она точно ничего не скажет, потому хотел было отойти подальше, чтобы не слышать одногруппниц, но внезапно услышал долгожданный ответ на вопрос. − Стас… Это Стас. Я замер. Девчонки мигом замолчали. В коридоре послышались тяжёлые вздохи, которые, скорее всего, принадлежали Живаго. − Это который…Стрельников что ли? – неуверенно предположила одна. За ней воодушевлённо начали подхватывать другие. Я был уверен, что это не Стрельников. − Да, точно, Стрельников! Боже мой! Из двести первой группы! − А я думала, чего ты, Насть, на него так часто пялишься… Так и знала!.. Так и знала! − Он же у нас красавец, как тут не влюбиться… − Батюшки, как Стасу-то повезло. − Стойте… − перебила их Живаго, и я даже зажмурил глаза, сморщив лицо. – Это…не Стрельников. Девахи снова замерли, словно статуи. − Ше-шеминов что ли? – шёпотом спросила одна из девушек, и Настя, не успев ответить, негромко прикрикнула, когда открылась дверь кабинета, в котором часть парней сдавали зачёт. Вышли уставшие Захарьин с Шеминовым, облегчённо вздыхая. − Я ж ей всё правильно сказал, чего она снова докапывается до меня, − негромко жалуется Антон и, увидев меня, направляется со Стасом ко мне. − Может, получится пересдать, − цокает Шеминов. Тут же послышались торопливые шаги в стороне лестницы. Девушки разбежались, оставляя растерянную Живаго одну. Я сначала не знал, как именно мне реагировать на эту информацию, стоит ли вообще что-то делать. Сказать об этом Стасу? Или не рассказывать ему и сказать только Захарьину и Зинченко? Но…почему меня вообще это волнует? Почему я об этом так много думаю? Это же такой повод повеселиться… Это ж надо было влюбиться, да, именно влюбиться в Шеминова! Вместо того, чтобы уважать его и гордиться им, влюбиться… Это неправильно. И об этом должны были знать все! Я не мог понять себя и долго думал… А правда, почему я сразу не рассказал всё Стасу? Что меня так беспокоило и останавливало? Всё-таки что-то же мешало мне, впервые мешало и даже немного пугало. Оно громко кричало и говорило не делать этого. Но я не слышал. А когда услышал, было слишком поздно. Что же со мной стало? Я изменился? Почти через неделю я решился всем рассказать и раскрыть тайну нашей загадочной Насти Живаго. Но я не стал говорить сразу парням, а решил сделать всё более эффектно. Об этом должны были знать все. И не важно, кто раньше, а кто позже. Почему? Я задаю этот вопрос себе и сейчас… Ещё больше меня волновала, нет, предвкушала, реакции Насти. Она сама по себе была очень стеснительной девушкой, впечатлительной и пугливой. Ещё перед объявлением я представлял её лицо, залитое слезами, и от этого уже хотелось широко улыбаться и громко смеяться. Я выжидал наилучший момент. Чтобы вся группа была на месте, Живаго стояла одна, и парни были рядом. Тогда, я точно помню, мы стояли толпой в широком коридоре напротив аудитории номер семьдесят семь и ждали, когда нас впустит преподаватель. Кто-то ныл, что хочет сесть, что вот-вот закроет глаза и заснёт. Все были погружены в свои заботы и дела, стараясь говорить тихо, так, чтобы мы их не слышали. Но со слухом у нас всё хорошо. Захарьин бы пошёл рявкать на них, потому что не может сосредоточиться из-за их чириканья на конспекте или что-то ещё, но сам почти засыпал над тетрадью. Я усмехнулся и попытался найти Живаго взглядом. Она сидела на полу чуть поодаль от нас, смотря в стену. Снова одна и снова с жалким видом. Я уверенно направился к ней. Точно не знаю, что было в моих мыслях в этот момент, но о возможных последствиях я думал в последнюю очередь, если вообще думал о них. Стоял напротив неё, пока она не заметила моё присутствие. Настя медленно подняла голову, посмотрев на меня снизу-вверх. Смотрела первые пару секунд устало, замаявшись, и вовсе без сил, потом выпучила глаза и резко встала в полный рост. Живаго была чуть выше меня, но это не делало её сильнее. Та вся сжалась и прижалась к стенке. Все тут же обратили на нас внимание, а Серый, Антон и Стас подошли чуть ближе, заинтересованно глядя на растерявшуюся Настю. − Тебе…что-то нужно? – почти шепотом спросила она, что было трудно расслышать одногруппникам. Я хмыкнул и проследил за её взглядом. Позади стоял Шеминов, и она смотрела ровно на него, чуть краснея. Я ещё шире улыбнулся, почти (по-идиотски) смеясь. В коридоре повисла мёртвая тишина. И даже другие студенты не решались пройти мимо, просто ждали, когда всё рассосётся. − Так это правда, − кивнул я сам себе. Конечно, это была правда. Было видно по её горящим зелёным глазам, по краснеющим щекам и по тому, как она на меня совсем не обращала внимание. Её больше волновало мнение того, кто стоял позади меня. Я на мгновение обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Шеминова. Тот явно не понимал, что происходит, и, наверное, даже не замечал такого откровенного взгляда девушки. Интересно, что он скажет… − Это ж надо, − усмехнулся я, − как ты только умудрилась, Живаго? – Настя наконец-то посмотрела на меня. – Как тебе только не стыдно?.. Влюбилась наша деваха! Да ещё и в кого посмела… Все тут же зашептались. Со всех сторон слышался громкий шёпот, от которого Насте явно стало не по себе. Она сильно сжала свои маленькие кулачки, загнанно опуская глаза в пол, и стала судорожно вдыхать воздух, бесшумно шевеля губами. − Не томи, Матвиенко, − хмыкнул рядом со мной Зинченко. − Стас. Наш Стас Шеминов, друзья! Со всех сторон послышалась очередная волна тихих возгласов и удивлений. Я победно улыбнулся, пытаясь запомнить этот момент, это необъяснимое наслаждение. Я не смотрел по сторонам, чтобы увидеть реакцию других. Смотрел только на Настю Живаго, ожидая увидеть её растерянность и слёзы, зная, что причиной этому был я. Но, задержав взгляд на ней, я замер. Никакого испуга, тревоги, тоски, стыда не было в её глазах…ничего. Одна пустота. Это сложно объяснить словами, но то, как она на меня смотрела, я запомнил, помню до сих пор и буду помнить вечно. У меня пошла крупная дрожь по всему телу, и я был не в состоянии оторвать от неё взгляд. Мне стало жутко. Эта её неуместная безэмоциональность меня поражала. Почему же ты не злишься на меня? Почему не напугана тем, что теперь все знают о тебе то, что ты наверняка так отчаянно хотела скрывать до последнего? Почему не плачешь? Почему я не вижу твоих слёз? Почему ты не растеряна? Неужели тебе всё равно? Не поверю, что тебе плевать, Живаго. Ты слабая, эмоциональная, как ты ещё держишься перед всей группой? Кажется, я один видел это. Кто-то хихикал, кто-то жалел беднягу, кто-то молча стоял в сторонке… Серёга с Антоном были в приятном удивлении, переговариваясь между собой с улыбками, а Стас… Он не был смущён, скорее немного растерян этой неожиданностью, но никакого веселья на его лице не было. Пока все переговаривались, Настя, прикрыв глаза, тихо выдохнула и пошла вглубь коридора, подальше от нас. Никто не стал её догонять. Мне так хотелось вывести её на эмоции. Увидеть хоть что-нибудь… С парнями мы всё чаще и чаще подходили к ней, посмеивались, говорили о её нелепом внешнем виде, и кто-то даже поддерживал нас. Силой наше превосходство мы не могли ей доказать, потому что она всё-таки девушка, поэтому только так. Я даже не знаю, как долго мы продолжали над ней издеваться, но ни разу она не показала своих чувств. Если раньше её голос можно было изредка услышать, то сейчас она совсем молчала, даже когда спрашивали преподаватели. Никто особо не обращал на это внимание. Кроме Стаса. Шеминов принимал в этом всём минимальное участие, просто находясь с нами рядом. Может, ему стыдно, что такое ничтожество полюбило его? Я не знал и не лез с расспросами. У нас был важный экзамен на третьем курсе, на котором должны были присутствовать все. Пришли все, кроме Насти. Но никому не было до этого никакого дела, поэтому никто и не спрашивал. − Триста пятая группа, у кого-нибудь есть номер Анастасии Живаго? Триста пятая группа! Где же ваш куратор? Ребята, послушайте меня. Девочка идёт на красный диплом, неужели ни у кого номера Насти нет? Триста пятая группа! – говорил с искренним беспокойством пожилой преподаватель, пытаясь говорить громче, но никто и головы не поднял. Всем было всё равно. Никто не знал о Насте Живаго. Ни спустя день, два, три Живаго не появлялась. − Может, она наконец-то осознала всё? Думаете, ей теперь просто стыдно появляться в универе, поэтому дома сидит, рыдая в подушку? – рассуждаю я вслух, вопросительно смотря на парней. Те хмуро смотрят на меня в ответ. – В чём дело? − Может, хватит? – неуверенно говорит Антон, вздыхая. − Что хватит? – в упор не понимал я. − Хватит, Матвиенко, − Стас резко встал с места, смотря на меня сверху-вниз. У него даже лицо покраснело от злости, что немного позабавило меня. – Это слишком. Слишком. Пора прекращать, − тяжело вздыхает он и уходит. А за ним и Захарьин, и Зинченко. Что происходит? На следующий день появились слухи, что Настя Живаго покончила собой. Никто не верил, а даже если верил, то не придавал никакого значения. Я не верил. Сколько я бы не обманывал себя, я считал эту девушку сильной. Она столько от нас натерпелась, что я просто не понимал, как она могла закончить…так. Но я зря верил в неё. Ещё спустя день, в нашу группу пришёл следователь, расспрашивал об одногруппнице. Но никто ничего сказать не мог, потому что не знал. Потом дошла очередь до Шеминова… − Можно, пожалуйста, ко мне Сергея Матвиенко. Мужчина пристально смотрел на меня, чуть хмурясь, будто всё уже решено, а я преступник. Но я не нервничал и не боялся его. Моей вины в этом нет. − Сергей, ваш друг Станислав Шеминов утверждает, что, возможно, вы оказывали негативное влияние на состояние Анастасии Живаго и причастны к её самоубийству. Что вы думаете? Я подумал, что, должно быть, ослышался. − Кто сказал? − Станислав Шеминов. Это подтвердили Антон Захарьин и Сергей Зинченко. В огромной аудитории тишина стояла, казалось, целую вечность. Я не знал, что сказать. Шеминов, с которым мы продолжали здороваться по утрам, как ни в чём не бывало, считает виноватым меня? Не нас, а меня? − Сергей? − Я не виновен и не причастен к этому. − Она оставила, − он протянул мне фотографию, где была изображена мятая жалкая бумажка с аккуратно выведенной надписью «может хватит». Меня передёрнуло. Спустя пару минут молчания меня выпустили и больше не звали. Меня считали виновным. Я чувствовал это по чужим взглядам. Они все сплетничают обо мне. Атмосфера в группе накалилась, как только я вернулся. Меня тошнило от них и от их мнения. Хотелось закричать на всю аудиторию: «Что я сделал?! Я её не бил, не убивал. Тогда что? В чём я, мать вашу, провинился?! Тем, что говорил ей правду? Да вы же все так думали, твари, просто вслух боялись сказать! Что я сделал не так?». А мои «друзья» тем временем стояли в сторонке, даже не смотрели в мою сторону, сволочи. Было больно от их предательства. Они отвернулись от меня. Я этого не заслуживал. Так продолжалось неделю или две. Тяжесть в груди не давала мне дышать. И я принял решение. Я не знал, пожалею ли об этом, буду ли считаться трусом, но я…дал дёру. Да, просто взял и уехал в другой город, никого не предупредив, да и некого было предупреждать. В Москву. Первое, что пришло в голову, и куда искренне захотелось. Я заселился в какую-то убогую гостиницу. Легче не становилось, и этот груз продолжал сдавливать мои внутренности. Я кинул рюкзак на пол и рухнул на жёсткий матрас. Уснул я быстро.