Острый человек

Андрей перевернул мешок. Кофта за кофтой вывалились на дно камина. Синее платье и зелёные штаны упали, разойдясь складками, скатившись по кирпичу, накрыв ботинок. Девочка. Если платье, значит, здесь жила девочка. Вероятно, она была ребёнком предыдущих хозяев дома. Если это так, то здание построено не специально для Андрея. Оно стояло давно, принадлежало какой-то семье, а человек по имени Павел позаботился о том, чтобы это закончилось. Они мертвы? Андрей несмело приподнял платье. Мягкое, недлинное, без узоров и изображений. Как новое. Хорошее платьице, должно быть, удобное. Ботиночки в том же мешке. Синие, с нелепым цветочком на середине. Одежды других размеров здесь нет. Они мертвы. Павел мог выкупить это здание, но он не стал бы оставлять мешки. Если бы хозяева уехали просто так, навсегда или на лето, они не бросили бы дочь, не забыли бы её вещи. Была ли цель в том, чтобы Андрей их увидел? Оставили одежду специально, чтобы испугать? Намекнуть? Направить? Пальцы сжались на платьице. Смяли ткань, потянули вверх, пропустили меж костяшек и стянули в неровный тёплый комок. Андрей и сам не заметил, как протащил его по коридору, беспокойно перебирая руками, перекладывая из ладони в ладонь, словно лез вверх по верёвке. Не заметил, как оказался в коридоре, прошёл мимо серванта, блестящего чашками и блюдцами. Стекло переливалось в свете второй террасы, цедило солнце на десяток длинных лучей. По лучам, как по белой дороге, он прошёл на кухню. В трубах шумела вода. Билась, завывала, гудела, но не прорывалась сквозь кран. Должно быть, недалеко от дома стояла водонапорная вышка. Это типично для деревни, но Андрей задумался о том, как гудение напоминает город. На десятом этаже в Москве слышно такое же гудение самолётов. Они тоже завывают, тоже режут крыльями небо. Оставляют на облаках рваные линии, как ножницы на ткани. Ткань. Андрей прижал платьице к груди и опустил голову. Цветы на скатерти обеденного стола тоже были синими, повторяли цвет платья. Оно выскользнуло чрез пальцы, краем накрыло цветок, как новый лист, мятый и уродливый на нарядном бутоне. Маки. Тёмная середина, семена, воткнутые, как иголки в катушку, окружены веером лепестков. Красные только маки. Синими не бывают. А здесь синие. Были бы красными, лишний раз напоминали бы, что здесь кто-то умер. Андрей нервно засмеялся. Может это и к лучшему. Может это и к лучшему, потому что он не любил детей. Они громкие, нелепые, быстро и часто бегают. Если бы эта семья оставила здесь ребёнка, пришлось бы следить за незнакомой маленькой девочкой. Пришлось бы спасать не только себя, но и её, а это в два раза сложнее. И это причина, по которой он всё-таки Не Любил детей. Стоит отвернуться, а они уже что-то ломают, кричат. Смотришь — они есть. Не смотришь — их уже нет. Кем бы ни был взрослый, он несёт ответственность за ребёнка, потому что странно потом видеть на кладбище слишком узкие и маленькие гробы. Вдох поднял плечи. Андрей присел и потёр глаза. Не думать. Не думать. Или думать о другом? О блюдце с конфетами в зелёных фантиках. О полотенцах на крючке. О видах из кухни: слева — дорога, текущая вниз, справа — поле и посадка далеко-далеко, с высокими берёзами и, наверное, толпой полиции. Это и есть «другой конец города»? Больше похоже на место, где прячут «непослушных жителей». И детей. И эту девочку, наверное, тоже. А умерла она просто так, не за что, потому что Андрей сбежит в первую же неделю. Потому что он не соглашался жить здесь. Он не выбирал. Он не виноват. Пусть Костя и Берта сказали, что это был выбор. — Пап? Он выпрямился, остановив взгляд на окне. Чрез ставни виднелась высокая трава, линия ромашек, белые цветы вишни. Синее небо и отражение девочки в стекле. Девочка. Маленькая девочка. Андрей опустил взгляд на платье. Подойдёт по размеру. Подойдёт, а значит…её? — Мы в школу опаздываем. Сколько сейчас? Она была достаточно взрослой, чтобы узнавать лица. Многие мужчины похожи со спины, но из-за блеска лампы окно делалось похожим на полупрозрачное зеркало. Чрез него виднелось лицо Андрея: приподнятые брови, приоткрытый в оборванном вдохе рот. Отражение едва передавало цвет, но даже так Андрей видел, как бледнеет его кожа, как застыли в нелепой дрожи плечи. Заныли лёгкие и желудок, не выпуская вонзившийся в живот ком. Выдохи каменели, кололи горло, тянули тело к полу, отчего Андрей не сразу нашёл в себе силы подняться. Андрей обернулся. Первым, что он увидел, были длинные рыжие косички. Они раскинулись по плечам, широко растрепались над резинкой. Под жёлтым светом был виден каждый волосок, космато поднявшийся над макушкой. К затылку косички ослабли, смешались, как размотанный клубок нитей, а к корням потускнели, словно среди яркого рыжего прятался русый. — Пап? Тебе плохо? Поднялся ветер. Пошатнулись ветви, отбросив тень на девочку и на стол. Зелёненькие глаза потухли, но заблестели под новым лучом. Ей на вид не больше восьми. Ростом она с трудом достала бы до локтя Андрея. Значит, восемь… Она также была достаточно взрослой, чтобы помнить своего отца. Или, по крайней мере, не спутать его с незнакомым мужчиной. У них разные черты лица, разного цвета волосы. Разного цвета глаза. Они не виделись никогда раньше, пусть она и напоминала кого-то отдалённо знакомого, кого-то… Оттого грудь наполнилась страхом и раздражением. — Слушай, тебе… — Андрей подал голос, но не нашёл силы продолжить. Должно быть, эта девочка тоже знала правила. Был этот дом её или не был, она получила вопрос о счастье. «Что сделает тебя счастливой?». Она ребёнок. И тогда, и сейчас слишком маленькая для осознанного ответа. Она, вероятно, сказала «жизнь». Костя посмеялся бы над её ответом. «Ты могла выбрать всё, что угодно, а выбрала просто жить?». Для девочки, оставшейся без родителей, это отличный ответ. Единственный правильный. Когда незнакомец спрашивает, о чём ты мечтаешь, чего ты хочешь, ты никогда не скажешь, что нужно на самом деле. Когда ты стоишь в тихом доме, который день назад был громок, когда ты ощущаешь пустоту там, где всегда был полон, ты можешь ответить лишь «жить». «Я хочу жить». Андрей тоже хотел, но не так. — Тебе необязательно делать вид, — он, наконец, пробормотал, — что знаешь меня. — Конечно я тебя знаю! Ты мой папа. «Папа». Ей почему-то очень шло это слово. Будто из всех существовавших из её уст оно звучало убедительнее и красивее. По-детски нежно, мягко, так убедительно, что Андрею захотелось лгать. Дети, в свою очередь, лгут плохо. Они пытаются, взросление учит лгать изощрённее, потому что каждая работа и встреча состоит из лжи. Но эта девочка была слишком маленькой, чтобы научиться. Слишком. Или Андрей плохо знал детей. — …В школу, да? — он произнёс несмело, сутулясь, отчего плечи прикрыли голову побокам. Так Андрей выглядел не серьёзнее ребёнка, забившегося в плед по уши, и мысль об этом выпрямила его спину, — Тебе бы поесть перед этим… — Я уже ела! Просто слышала, что кто-то пришёл. Поэтому не выходила. Подумала, какие-то дела. Ты же важный человек! Главное, что не мёртвый. Спорить с ней не было смысла. Вернее, Андрей мог доказать, переубедить, заставить её остаться или, наоборот, спровадить в школу и сбежать, оставив у охраны до ночи. Однако для побега стоило найти Павла, что затянется если не до конца месяца, то до конца следующей недели. Следующей недели… Андрей дёрнулся, приложив к карману ладонь. Рука непривычно прихлопнула по пустой ткани. Нет телефона. Конечно. Он мог дозвониться до полиции, больницы или экстренной службы, но вспомнил о телефоне лишь когда вспыхнули рассуждения о работе. Его уволят. Его, несомненно, уволят, пока он возится с маленькой незнакомой девочкой в маленьком незнакомом городе. Девочка хихикнула, наклонив голову. Она засматривалась, как птичка, с любопытством и восхищением, блестящих в зелёных глазах: — Для важного человека ты какой-то слишком сонный. — Н-наверное, — Андрей не знал, как общаться с детьми. Он повторит это сотню раз, но от этого не научится. От сотого раза получится лишь больше себе прощать, — Давай на перегонки собираться, что ли… — Я могу! Стартуем на счёт «три»? — Ага. Они переглянулись. Девочка покачнула плечами, вытянулась и набрала воздух в грудь. Косички пошатнулись на белой — пижамной, должно быть — рубашке, и тело подалось вперёд, согнулось, словно перед низким стартом. Андрей не перенял это воодушевление, и его лицо помялось неловкостью. Ему подумалось — не всерьёз, но вместо успокоения, — что с таким лицом он напоминает кукол, которых надевают на руки. Они, правда, несмотря на неубедительность, выглядят весёлыми. — Раз, два… — Три! Я собралась. Андрей опустил взгляд, и ему довелось увидеть зелёную юбку. Если это школьная форма, то она выглядит ужасно, по крайней мере, нелепо с такими складками и замятостями, словно это пижама или, того хуже, нелепо вырезанная ткань, отдалённо напоминающая одежду. Пришлось сдержать неожиданно сильный порыв отвращения. — Это немного не то… — Чего это? Объяснять и гладить одежду было бы слишком долго. Он ненавидел спорить. Особенно, когда собеседник останется при своём. Стоило выдумать отмазку получше, чтобы девочка отвязалась и вышла, наконец, из кухни. Потому что лгать хуже, чем чувствовать гнев, а чувствовать гнев отвратительнее, чем давить в себе желание молча сбежать. — Тебе не идёт. — Но мы все так ходим! Мне нравится зелёный. Пожалуйста, помолчи. — А синий? Мне кажется, тебе подойдёт это платье. Платье выглядело лучше. Платье не мятое, надевается быстро, в нём проще бегать и…его выдали специально. Не имеет значения, как эта девочка хотела одеваться. Правила здесь одни. Она покривила лицо, перешагнула с ноги на ногу и забрала платье кончиками пальцев. — Вот, молодец! Я пока…я тоже оденусь. Заново на счёт «три»? На этот раз девочка ушла молча. Стало тихо. Кухню снова заполнил гул крана, за окном, пошатываясь на вишне, беззвучно запели птицы, неслышные сквозь стекло. Средь зелёных листьев открывались коричневые клювы, приподнимались и набухали зобы, подёргивались, как струны, нелепо закрытые перьями. Поначалу гул съела тишина, стянула комнату густым горячим воздухом, залилась в уши, затекла в голову, словно тёплая вода. После победил гул, долгий и монотонный, не менявшийся в нотах, но сковывающий тело. Птицы открывали клювы. Шатались ветки. Поле накрыло огромное облако. Каждого учили с детства: «защищай семью и будешь защищённём». «Делай сквозь силу, потому что так надо. Потому что слабый не справится сам». Андрей выпустил нервный смешок. Он тоже был слабым. Он был таким же слабым, и ему, как обычно, никто не хотел помочь. Он был таким же слабым, как эта девочка, но выше ростом и шире в плечах. Таким же слабым, а может и слабее, потому что знает больше, видел больше, видел Костю, знает, как выглядит жизнь за пределами города. Знает, что ребёнок в нелепой зелёной юбке ему не нужен, можно повторить сотню раз, не нужен, не нужен, не нужен. И в синем, и в белом, и с рыжими косами; но, если отталкивать её, она не убежит, а упадёт. Тишина затянулась. Глубокий вдох приподнял плечи, и Андрей нашёл в себе силы думать. Девочка — единственная, с кем нельзя говорить о Павле. Она жила здесь давно, изначально, и, если видела Павла, то долго не говорила с ним. Возможно, она потеряла память вследствие несчастного случая, травмы из-за смерти родителей. Это объяснило бы конфабуляцию — неосознанную замену воспоминаний в пользу Андрея, уверенность, что он всегда был её отцом — или амнезию, поверх которой показались наблюдения Конрада Лоренца: вылупившийся из яйца утенок принимает за маму первый увиденный движущийся объект. Если это амнезия, то, несомненно, диссоциативная. 1. Потеря памяти о травмирующих событиях и периодах времени 2. Неспособность узнавать родственников и друзей 3. Неспособность узнавать себя и деперсонализация 4. Дереализация Андрей поморщился. Это не было тем, о чём ему стоило думать, но постановка диагнозов (зачастую неверных из-за быстроты решений) выравнивала дыхание. Если воспринимать людей, как объекты исследования, они становятся менее пугающими и раздражающими. И это отлично. Это отлично, потому что иного способа успокоиться нет. «Я среди мышей и мышат, они действуют так, как сказала биология, они испытывают то, что говорит испытывать мозг» …Если о Павле нельзя говорить с ней, то найдутся другие, знающие его, люди. Проблему осложняло то, что задавать вопросы о счастье могли и другие, знакомые с Павлом и работающие на него. Тогда, спросив первого же жителя городка, Андрей может попасть на того, кого опросил Берта, не-Берта, но и не-Павел тоже. Хуже, если в одном из домов присутствует наблюдатель, такой же, как тот незнакомец в форме. Не исключено, что они подслушивают и записывают разговоры, чтобы убрать свидетелей и тех, кто отказывается притворяться. Таких, как Костя. Господи. «Я среди мышей и мышат, они действуют так, как сказала биология, биология говорит, что смерть — это нормально, лабораторные мыши умирают и рождаются. Одни умерли, потом будут новые». Андрей остановился напротив шкафа. Глупо надеяться, что знакомые Павла не обчистили дом, оставили что-то, что намекнуло бы на его прошлое. Однако в ящиках могли остаться газеты, фотографии, записные книжки, телефонные номера. Телефон должен быть у кого-то, хотя бы у кого-то… У незнакомца в форме. Он сказал: «мне сообщили, что по этой улице едет машина с похищенным». Сообщили через рацию или телефон. Личная встреча при таком расстоянии невозможна. Тот, кто следил за Костей и Андреем, не мог незаметно сесть в машину и добраться до поста, чтобы рассказать лично. Он позвонил. Значит, знакомых Павла можно вычислять по мобильнику. В первом ящике не оказалось ничего, кроме детских рисунков. Вопреки ожиданиям, Андрей не обнаружил на них и намёка на прошлое. Лишь деревья, криво нарисованные человечки, небо и птички, много зелёных, красивых цветов. На первом листе собачка, большая и рыжая, пушистая, с чёрным огромным носом. Смешная такая, похожая на мочалку из-за штриховки оранжевым карандашом. На втором листе домик с красненькой крышей. Криво выведенные кирпичи. Похоже раньше рисовал Берта. Он, правда, больше любил пробовать краску, чем мазать ей, но… Андрей вздохнул, вытащив обложку для паспорта из второго ящика. Меньше минуты он был уверен, что не обнаружит там ничего, кроме пыли, но под обложкой показалась печать. За ней — первая страница. Фамилия Быханов Имя Фёдор Отчество Алексеевич Дата рождения 25.11.1996 Его всё ещё звали Федя, и Андрей был готов с этим смириться. Вторая страница. Дети. Фамилия Быханова Имя Ксения Отчество Фёдоровна Дата рождения 03.10.2014 Её звали Ксюша. Хорошее имя, но, наверное, ненастоящее.