Острый человек

Она шла по коридору с таким унылым видом, что Андрей не сразу приоткрыл рот. Ксюша — если это настоящее имя — опустила взгляд и свела брови, щурясь под отблеском солнца. Голова покачивалась, как мешочек с песком, кожа бледнела, сливаясь с сервизом. С тяжестью переставлялись ноги, шуршали носки колготок, цепляясь за доски (тапки, оставленные у камина, она не надела). Приподнималась и опускалась, наполняясь воздухом, грудь, и неритмично подёргивалась, словно в попытке раздвинуть кости и что-то выплеснуть вверх по горлу. Тошноту, что ли… Её тошнит? — Ксюш? Так она добралась до кухни и, когда белый свет сменился жёлтым, широко улыбнулась, опустив руки вдоль платья. Синяя ткань заблестела, поднялась над коленями, как верхушка зонта. И Ксюша закружилась, вскинув подол. Отражение в стекле повторило за ней, и в ту же минуту они начали переглядываться: Ксюша вертелась, оборачивалась, пытаясь уловить свой вид сзади и спереди. Отражение притопнуло следом, оборачиваясь к Ксюшке спиной, потом лицом, потом боком, и вскинуло косички, будто длинную рыжую верёвку. Зачем она это делает? Минуту назад она была недовольна. — Ксюша, — Андрей не сразу поймал её за плечо. — Ну, что? Ты сказал, что мне не идёт. А теперь идёт? — Да, в синем получше. — А причёска? Андрей не умел завязывать косы. — Отличная. — А расчесаться? Если жители внимательно следили не только за своей, но и за чужой жизнью, в их обязанности входило докладывать о подозрительных происшествиях с детьми. В другом городе соседи обратились бы в полицию, службу опеки, если бы ребёнок явился в школу в мятой одежде, с болезненным видом и грязной нерасчесанной головой. Повезло, что мыть волосы Ксюши не придётся — чистые. Но расчесать и заплести нужно для своей безопасности. Андрею простят первую ошибку в городе или воспитании. Однако беспокойство подсказывало, что ошибка уже была. — Л-ладно. Послышался скрип — Ксюша тащила стул от стола до середины комнаты. — Но тебе стоит и самой научиться. В таком возрасте все девочки умеют плести косички. Ксюша уже села и с довольным видом запрокинула голову. Затылок едва не ударился о спинку стула. Андрей успел растерянно приподнять руки, подумать «ой», но ничего не произошло. Ничего, кроме мысли: «стоило попытаться поймать её голову». Так или иначе, Ксюша уже успела стянуть резинки. Концы косичек повисли, растрепались на мелкие неровные волоски. Узелки сжали пряди изнутри и снаружи, отчего косы набухли, погнулись и поднялись. Андрей прикоснулся к первой пряди, потянул её из середины. Поначалу прядь не поддавалась, волосы держали её, будто ком водорослей. Но, когда середина была вынута, оставшиеся пряди распались. Первое движение расчёски запутало их сильнее, второе подняло узелки, которых стало так много, что зубчики застыли в паутине волос. Неровный пучок охватил расчёску, и следующее прикосновение не распутало, а собрало крупную связку прядей у затылка. Андрей обречённо вздохнул, потёр лоб и надавил на голову Ксюши, прижал волосы, дёргая расчёской по тонким спутанным концам. Пряди вздыбились, ком поднялся к корням, и Ксюша выпустила оборванный выдох. — Больно? — Нет. Дети врут лишь тогда, когда пытаются показаться хорошими. «Я смелая, мне не больно», «я послушная, мне не больно». Андрей не хотел думать об этом, как об акте самопожертвования, потому что расчёсывание не имело никакого значения в масштабах незнакомого места с незнакомым человеком вблизи. Однако для Ксюши это было важно. Можно поспорить, она умела расчёсываться сама, делала это более умело и небольно, быстро и с удовольствием, каждое утро до этой встречи, потому что между встречей с Андреем и смертью родителей жила одна. Это было самопожертвованием таких ничтожных масштабов, что даже смешно. Однако никто не смеётся, когда утёнок чудом выплывает, запутавшись в камышах. Андрей мог переступить любой узел, а если бы наступил, с лёгкостью бы выбрался, но существовали узлы, в которых он запутался бы также, как этот утёнок, потому что, каким бы большим ты ни был, найдётся узел побольше. Возможно, Ксюша позволяла ему делать вид, что они выпутываются вместе. Она позволяла ему чувствовать себя важным, частью маленькой, беззащитной семьи. Это порождало примитивную защиту «чувство всемогущего контроля», стянутое с аннулированием в один букет. «Я знаю, тебе плохо, поэтому ты можешь позаботиться обо мне. Ситуация не в твоих руках, но в твоих руках я, и этого достаточно». Андрей вздохнул. Веки обречённо опустились, утягивая в темнеющий сон. Ксюша не знала ни слова из того, о чём он пытался думать. Собеседник из неё был никакой, она молчала и молчала, и это молчание было даже более молчаливым, чем молчание Андрея. Конечно, он мог бы заговорить, сказать: «ты знаешь, что такое аннулирование? Его очень любил Берта, пока это место не съело меня», но Ксюша, наверное, состроила бы глупое выражение лица и ответила «нет, а что это?». Или отвернулась и сказала бы, что ей интереснее конфеты. Оба варианта такие глупые. Андрей ненавидел оба. Его охватило странное тянущее чувство, словно сосуды потяжелели, канатами утягивая тело вниз. Плечи приподнялись, тяжесть выпала изо рта вдохом, и Андрей со всей силы дёрнул расчёску, придерживая волосы у основания, но это, конечно, не помогло, и Ксюша дёрнула головой так сильно и беспомощно, будто что-то в её теле уже было сломано. Андрей вздрогнул, отпустил её и отдёрнул руки. «Я среди мышей и мышат, они действуют так, как сказала биология, биология говорит, что боль — это нормально, это защитный механизм, спасающий от опасности» Ксюша молчала. Андрей рвано и сдавленно вдохнул несколько раз, пять, а может десять, прежде чем нарастающий жар не окутал его глаза. Ладонь накрыла плечо Ксюши, и он выглянул, не выпуская расчёску и не позволяя себе дышать. Выражение её лица не изменилось, но зрачки остановились, как застывает взгляд тех, кто плачет не первые сутки. Капилляры не покраснели, но глаза заблестели, как треснувшее стекло. Она молчала, и молчание затянулось, прерываясь на тихий шорох платья, стянутого кончиками пальцев на подоле. Ксюша не двигалась и не дышала. Веки плавно опустились, и, когда она раскрыла глаза, «блеск с трещинами» пропал, будто это фокусом или трюком. Глаза теперь не блестели. Совсем. — Пап. Он застыл, пытаясь опустить руку. — Что? — Опаздываем. Пойдём. Веранда была такой же светлой, а улица такой же белой от подступающих облаков. Погода здесь менялась быстро: то город накрывало тучами, то тучи сменялись жарой. Лучи полосами накрывали дорогу, играли в лужах отблесками и затуханиями. Чрез стекло Андрей видел небо, тонувшее в луже, и густота облаков поглощала голову, пока Ксюша надевала ботинки. Теперь он не мог избавиться от странного ощущения сна или долгих слёз. Виски горели, тело наполнило ватой, и теплота веранды лишь разжигала и без того горячий воздух в груди. Андрей поморщился и наклонил голову. Температура, должно быть. Температура. На улице снова солнце, но не палящее, сдержанное, будто свет ночника. Синева неба разошлась обрывками облаков, как каплями воды на акварели, и побледнела, светлея и светлея. Было не жарко, иногда дул ветер, подталкивая в спину, надавливая на плечи. От порывов покачивалось платьице Ксюши, от шагов подскакивали косички, и Андрей слишком плохо помнил, как заплёл их заново. Заплёл ли, или она сама? Но когда? С каждым побегом это место становилось роднее. Конечно, это было слишком громким словом, но Андрей привык называть места «родными», даже когда родство заключалось в попытках свести с ума или свернуть шею. Всё-таки было в этом что-то семейное — в попытках сломать. Слева забор, на скамейке расположились соседки в платочках. Одежды на них было много, как и полагает крупным женщинам в деревнях. Они всегда стремятся утеплиться то ли из-за болезней, то или из-за особенного ощущения холода. Андрей же чувствовал холод по-своему. Говоря иначе: не чувствовал. Грудь наполнялась тяжёлым воздухом, вдохи проталкивались вниз по горлу, будто комок водорослей, и копились в груди тошнотой. Душно. — Да что ты? Он такой хороший учитель! — донеслось по ту сторону забора, и Андрей лениво обернулся. Мгновение назад эти женщины говорили очень тихо, а теперь завопили так, что на дорожке к реке отозвалась кукушка. — Для кого-то одного, может, и хороший. Но на нём держится вся школа. Думаешь, он хорошо учит и маленьких, и ребят взрослее? Это разные программы. — Помолчи, — отмахнулась женщина, повернувшись к собеседнице тучным плечом. Лишь сейчас Андрей заметил, что человек рядом с ней был в разы юнее. Девушка лет двадцати. Когда они переглянулись, она вскинула брови с долей испуга, но быстро успокоилась и отвернулась. — О ком они? — он произнёс тихо. Ксюша пожала плечами. — Алексей Павлович. Он у нас классный руководитель. Красивый такой! Кудрявый. Андрей приоткрыл рот. — В него половина девочек влюблена! А оставшаяся половина любит ещё сильнее! — Красивый, значит… Это настолько не имело значения, что продолжать разговор даже стыдно. — Ага! И учит тоже хорошо. Я таблицу умножения уже знаю! Это настолько очевидное знание, что проверять её даже совестно. — Семью восемь будет пятьдесят шесть! Андрей натянуто улыбнулся и погладил её по плечу. В ответ Ксюша улыбнулась, вытянулась и гордо направилась вперёд, покачивая портфелем. Умная девочка. Наверное. Она похожа на ту, кого любили настоящие родители. Голоса за спиной поутихли, на дороге не виднелось ни соседей, ни машин. Так они добрались до высоких школьных ворот. Или, сказать вернее, Ксюша добежала, а Андрей «добрался», часто оборачиваясь и заставляя себя переставлять ноги. Рядом со школой и, тем более, в школе, он не надеялся встретить знающего человека. Более того, даже боялся, ибо знание несло за собой опасность. Не исключено, что Алексей Павлович не только был знаком с Павлом лично (раз получил такой огромный пласт для работы), но и был занят высматриванием непослушных, странных и слишком догадливых детей и родителей. Ксюша была идеальным для города ребёнком. Ничего не помнила, ничего не знала, держалась за отца и правильно одевалась. Наверняка не говорила лишнего (да и что могла сказать, если жила в этом городе с самого начала? Ей не выдумали новые воспоминания, она жила по старым и носила, быть может, даже своё имя), не делала лишнего и училась, если не на «отлично», то на «хорошо». Зелёный забор выше Андрея на три головы. Калитка с огромной замочной скважиной новая, но тяжёлая, и ветер всё равно раскачивал её со скрипом. Ксюша проскочила на школьный двор первой, следом неумело, неуверенно, как вор, прошмыгнул Андрей, и едва не задел толпу детишек с мелками. Они рисовали всё подряд. Цветы, медуз, людей, поле. Но все рисунки, тщательно выведенные на асфальте, были до странности маленькими. Размером один ничем не отличался от другого. Зелёный домик не больше детской ладони, синяя пчела не выше и не шире кисти, дерево, пушистое, старательно нарисованное красным мелком, но почти незаметное под тенью облака. Линии мелков горели отблеском солнца, блестели, зажигались, будто ночники, и тут же затухали, прятались в асфальтовом синем. Вряд ли этот город специализировался на том, чтобы вырастить гениальных детей. Над ними, вероятно, властвовала дисциплина, ученики подчинялись правилам, но не страдали от них. Этот вывод поспешен, но Андрей не заметил на их лицах ни доли страха. Кажется, детям здесь весело. Огромный детский сад, делающий вид, что он — школа. Один учитель никогда не обучит такую ораву детей. Десять здесь, десяток (постарше) у входа, десяток болтает у другой стороны забора и курит, судя по облаку дыма над их головами. Тем ребятам лет шестнадцать, а этим, с рисунками и художественным неталантом, наверное, восемь. Андрей не различал внешность по годам, знал лишь, что есть дети «очень маленькие», средние и «уже почти не дети». Конечно, между ними была огромная разница (как и у каждого индивида, так и у возрастной группы), но психиатрия не располагала к помощи каждому, потому Андрей разрешил себе игнорировать всех детей. Их ненастоящие проблемы и ненастоящие слёзы подготовлены для детских врачей. У ребёнка есть проблемы только если он мёртв. В окнах школы показался кусочек солнца. Заблестел, отразился на третьем этаже, втором и первом. Здание зажглось, как улей, как блестела по утрам клиника. Клиника. Работа. Домой. Андрей опустил голову и вздохнул, двинув рукой. Он вдруг почувствовал острое желание оказаться защищённым или согретым, но в толпе незнакомых детей он терялся в одиночестве, как в поле живописных, но молчащих цветов. — Ты на утёнка похож. — Что? — На утёнка, — повторила Ксюша и осторожно взяла его за рукав, — мокрого. Может быть, в одиночестве не так страшно, когда есть один глупый маленький голос. — Я тоже рисую, кстати, — она смущённо добавила, поведя плечами, — но не очень хорошо. Может быть, в одиночестве не так страшно, когда глупый маленький голос говорит только о тебе. — И что рисуешь?.. — Всё подряд. В школе ведь скучно. — Не прогуливаешь? Ксюшка хихикнула. — «У мошенников спросили, мошенники ли они, и они ответили, что это не так». Может быть, когда глупый маленький голос убежит, Андрею найдётся, чем заняться. Он осторожно отпустил её руку, двинул локтем в попытке стряхнуть её ладонь со своего рукава. Ксюша вскинула брови и недовольно фыркнула, но, обернувшись, лишь улыбнулась, пробормотав что-то о скором звонке. — Тебе ничего не скажут за опоздание? — Не знаю. Подойди к Алексею Павловичу и извинись. Мы же из-за тебя опоздали. — Да… — Только причину придумай. По-другому не сработает. — У меня есть причина. — Какая? «Я плакал на заднем сидении, пока незнакомый человек вёз меня в незнакомое место» — Проблемы с полицией… Ксюша вскинула брови и забавно вытянулась. — Ну ты так-то не говори… — Не скажу. Скажу что-нибудь по работе. — Хорошо! — она остановилась за десять шагов до входа и рванула вперёд, но запнувшись на третьем шаге, остановилась, чтобы обернуться, — Ты хороший. И продолжила бежать. Неприятно. Андрей не считал себя «хорошим» в отношение к этому ребёнку. Он мог быть хорошим работником, хорошим другом, человеком, но не родителем. Ему никогда осознанно не лгали, что он «хороший», и это, оказалось, так противно, что захотелось спорить. «Я притворяюсь, я не хороший. Я не хороший, ты хорошая, я не такой» Ближе к входу Андрей заметил высокого человека в костюме. Из всех ребят он больше всего походил на учителя, и, как бы ни хотелось, придётся подойти именно к нему. Андрей вздохнул. Этот «Алексей Павлович» должен знать, кто находится в городе первый день. Вероятно, в первые дни опаздывают все, и это неудивительно. Оставалось лишь надеяться, что он не забыл. Сейчас их ожидал этап знакомства, скрытый под повседневное объяснение за поведение ребёнка. И всё же, Андрей боялся. Андрей боялся, потому что… Он думал так сосредоточенно, что не заметил, как оказался рядом с Алексеем. Приопустив голову, поднял её лишь тогда, когда едва не врезался в его плечо. Алексей Павлович…оказался миловидным молодым человеком. Он был мелковат, тонок в плечах и едва-едва доставал до лба Андрея своим лбом. Лицо усеялось длинной кудрявой чёлкой, а может чёлки и не было, и кудри лишь неспециально падали на глаза. Взгляд у этого человека был добрым, мягким, слегка смущённым. Мгновение назад Алексей громко общался с детьми, жестикулировал и поднимался на носках, а теперь он вдруг поник, поджал губы и приподнял плечи. — Извините, — Андрей растерялся. Он никак не мог наткнуться на чужой взгляд, отчего всерьёз предположил, что его не видят, — То есть…здравствуйте. — Здравствуйте. Это был самый пустой разговор в его жизни. Неужели каждый родитель общается так с учителем своего ребёнка? Будучи надзирателями над чужим обучением, они связаны исключительно желанием обменяться замечаниями, чтобы потом ненавидеть друг друга. Андрей мог поспорить, что каждый учитель, приходя домой, говорит: «я видел такого тупого родителя», а каждый родитель, подходя к ребёнку, восклицает: «твой учитель такой тупой!». Конечно, были и иные варианты: учитель и родитель объединялись против ребёнка, словно не имели к нему никакого отношения. Будто были ворчливыми соседками или зрителями сериала «Эй, Арнольд!», где доступ к детскому поведению не ограничен, но к разговору с детьми закрыт. Диалог в таком случае превращался в «твой ребёнок идиот», и «вообще-то, в школе это уже Твой ребёнок». — Ксюша опоздала сегодня. У меня были проблемы на работе. Так что, я просто не успел её собрать. — Да, я видел, что к вам приезжала полиция. Видел? — Она не «приезжала», — неловко поправил Андрей, — она…довезла меня до дома. — Петр у вас теперь вместо такси? Незнакомца в форме так и зовут? Пётр? — Да. Мы друзья, вроде как. Алексей кивнул, и его плечи медленно опустились. Теперь, когда он выпрямился, он стал незначительно выше, но характером оставался ниже Ксюши. Слишком зажатый, слишком тихий человек для такой работы. И всё же, это не пугало. Многие тихие ученики в последний момент решают поступать на педагога. Это не работа их мечты, не призвание, но педагогов всегда не хватает. К тому же, это отличный способ раскрыть себя, как личность, возвышая или унижая детей. Был ли он настоящим учителем? — Мы тоже друзья. Был ли он настоящим Человеком? Эта мысль беспокойно забилась в висках, отчего Андрей негромко, но нервно выдохнул, не отводя взгляда. Алексей тем временем давно на него не смотрел — наблюдал за младшеклассниками, отступающими к выходу. Сначала они были на турниках, потом на шинах, и вот уже близился забор, через который можно прорваться к прогуливанию. Дети ненавидят учиться. Даже в таком городе. Алексей Павлович знает, что его ненавидят? — Вы задумались, — он мягко улыбнулся, обернувшись к Андрею головой. Именно сейчас Андрей приметил первое несоотвествие, возможно, неоправданное и неподозрительное со стороны психологии, но пугающее «человеческим фактором» и «предчувствием». А предчувствие, как известно, не ошибается, потому что мозг выдаёт вывод раньше, чем ты до него дойдёшь. — Да. Я просто… Первым несоответствием было то, как Алексей говорил. Его голос мягкий и низковатый, но достаточно громкий, без доли смущения, которое он пытался из себя выдавить. Обращая внимание на детей, Алексей менялся, его стеснение приобретало более…трепетный вид. При взгляде на Андрея же огонёк в его глазах резко, заметно гас, в отвращении или злобе, которую Андрей поначалу счёл за страх. Вторым несоответствием было то, что страх отравлял уже его, перетекая в злость и брезгливость, у которых не было ни конца, ни начала, будто неприязнь брала корни не из его головы, будто вид Алексея вынуждал Андрея чувствовать то, что в здравом уме он никогда не хотел бы ощутить. Андрей поёжился. Он чувствовал себя отражением, но всё меньше и меньше хотел «отражать». — Извините. Опять. Мне просто кажется, что я вам очень не понравился. — Да?.. Не хочу, чтобы вы так думали. Почему? — Смотрите на меня так, будто я что-то сделал. Алексей вскинул брови и прикоснулся к уголку глаза, будто пытаясь наживо вытащить взгляд. — Я просто привык разговаривать с детьми. Родители приходят очень редко. — Когда дети в чём-то провинились, наверное. Это было тем, что он хотел сказать? — Конечно. Обычно я никого сюда не пускаю. Это место исключительно для детей. Андрей осмотрелся. Он был единственным взрослым, не считая Его. — А-а… — Взрослые отвлекают детей от учебного процесса. Своей любовью или вроде того. «Любимый» ребёнок, должно быть, хуже учится. Отвлекается на желание вернуться к родителям. Это суть этого места? Сделать детей самостоятельными засчёт отсутствия семейной любви? Или сделать вид, что родителей не существует вне школы? Ксюша то его любила. И не стеснялась этого показать. — Да. Я вас понял. Ну, моя Ксюша уже ушла, так что… Андрей не сразу сдвинулся с места. Он ожидал разрешения, на этот раз не связанного со страхом за свою жизнь. В этой школе, похоже, были свои правила, и… Кого он обманывал? Алексей Павлович занимал столько пространства, что некуда наступить. Тонкий и невысокий, тихий, но одновременно с этим громкий, будто огромный мужчина лет так пятидесяти. На школьном дворе было так много места, но Андрей не мог отойти, будто зажатый в угол, забитый спиной к стене. Сначала ему казалось, будто место, лестница у входа была ограничена, как шахматная доска, будто не школьный двор, а вход имел свой конец, через который нельзя переступить и сбежать. Будто после следующего хода Андрей мог упасть, сойти с шахматной клетки на конец доски, а ниже конца нет ничего, ничего, ничего, пустота. Этот человек огромный. Огромный. Что-то не так. — Да, конечно! До свидания. — До свидания… Звонок уже должен был прозвенеть. И всё же, Андрей предпочёл уходить в тишине, прерываемой детскими озорливыми возгласами. Так он чувствовал себя в безопасности, так он не был вынужден делить школьный двор с человеком, настолько громким в тишине, что одновременно со звонком можно сойти с ума. Или оглохнуть. Андрей прикоснулся к уху и опустил голову, пытаясь вытряхнуть из головы звон. Он назвал бы это «застрявшим в ушах голосом», но то, что он слышал, не было звуком. Больше напоминало чужое присутствие, имитирующее голоса. Ему смотрели в спину. Наверняка ему смотрели в спину, а от того так странно и страшно, будто Алексей приближался к его спине. Андрей обернулся. Младшеклассники, недавно толпящиеся у ворот, уже поднимались по ступенькам входа. Кто-то смеялся, кто-то толкал кого-то, дёргал за рукава и пачкал форму отпечатком мелков. Со спины дети казались одинаковыми, похожими на кучу разодетых кукол с разного цвета волосами, но одинаковыми причёсками. И всё-таки, он сам заплёл Ксюше косички. Почему тогда они были у всех девочек тоже? — Ты выздоровела! — пролепетал Алексей, наклонившись к «одной из одинаковых девочек», — Я думал, ты дома до следующей недели. — Ой, нет! Я просто немного отравилась! — Или прогуляла контрольную работу? «Одна из одинаковых девочек» поникла, но Алексей погладил её по плечу. — Ничего страшного. Я не буду тебя заставлять её писать. — Правда?.. — Конечно. Только в следующий раз скажи честно, что не готова. «Одна из одинаковых девочек» поластилась к нему головой. — Вы мне двойку тогда поставите… — Только в свою книжку. «Только в свою» повторил Андрей и отвернулся, отступая к воротам. Беспокойство пропало, растворилось в утреннем воздухе. Не хотелось наблюдать за своим поведением, но он невольно подметил, что Тревога, одолевающая его у школы, могла быть всего лишь Тревожностью. Подойдя к калитке, он невольно сравнялся с девчонкой. Она возилась с чем-то на асфальте, старательно двигала рукой, отчего тишина наполнялась скрипящим точёным звуком. Поначалу Андрею показалось, что она царапала землю или вытаскивала из трещин асфальта камни, пыль, жуков…что ещё можно оттуда вытащить? Но недолгое наблюдение навело его на новую мысль. Плечи девочки приподнялись и опустились, на корточках она двинулась вправо, волоча юбку, и снова удобно присела. Грязь копилась на пятках её ботинок незначительно, но видно, обрастая пятнами и едва-едва не прикасаясь к подолу. Новое движение руки было более открытым, отчего Андрей разглядел мелок в её пальцах. Девочка двинулась влево. У её ног показался длинный нарисованный человек. — Почему ты смотришь? Андрей растерянно свёл брови. Он подошёл достаточно тихо, чтобы остаться незамеченым, а выход из школы был достаточно «популярным» местом, чтобы стоять недалеко от него. — Я не смотрю. — На что не смотришь? Ещё одна глупая девочка, болтливая девочка, с ней не о чем говорить. Но и уйти нельзя — расскажет незнакомцу в форме (Петру?), что у школы ходит странный человек и наблюдает. Андрей никогда не стал бы наблюдать за детьми. Он сбежал бы от плачущего ребёнка в другую комнату, если не в другую квартиру, а у детей каждое слово — плач. — На рисунок, — проговорил тихо, надеясь, что девочка ответит «понятно». Ответь. — Ясно, — протянула девочка и повернулась к нему спиной. Андрей облегчённо вздохнул и сделал шаг к калитке. — Это острый человек, — вдруг продолжила девочка. Наверное, какая-то местная страшилка. — Павел. Андрей приоткрыл рот. Она знала о Павле? О том самом Павле? Говорила с ним лично? Была ли она проверкой для новеньких в этом месте? Обещала вывести и познакомить, а после отдавала в руки незнакомца в форме (его звали Петр, Петр, но это снова ненастоящее имя). Была ли она его дочерью или близкой знакомой? Была ли она той, кто может обеспечить ему смерть? — Ты новенький, да? — Павел… — Ты его никогда не видел? — Никогда. — Я видела. «Я познакомлю вас, мы вместе сбежим. Я, кстати, живу в том же городе, что и ты, и это совершенно неподозрительно». Она это скажет. Это единственное, что она может сказать. И всё же, тревога перебивалась на слепую надежду. Андрей не мог анализировать людей, когда опасность и доверие лежали на чашах весов. Он превращался в глупого мальчика, неспособного различить ни одно говорящее о намерениях движение. Он не среди мышей и мышат, он и есть мышонок, биология говорит бояться, биология говорит надеяться, он не может сопротивляться, потому что — Ты о нём ни с кем не говори. Нельзя. — Почему?.. — Мне так сказали. Он сказал не говорить о нём, как молчат об авторе герои книг. Андрей приоткрыл рот, пытаясь назвать Павла слишком пафосным человеком, но не успел сделать этого вслух. — Я могу рассказать побольше, — мел скрипнул, наполняя рисунок цветом. Сначала белой стала голова Острого человека, потом плечи и кривые руки, заведённые за спину. Девочка опустила брови и приобрела более серьёзный вид, — Если ты прогуляешь со мной. — «Прогуляю»? — Если я уйду со взрослым, будет похоже, будто меня позвали на срочное дело. Я смогу оправдаться, что спасала котёнка или что-то ещё. — У меня могут быть проблемы… — Нет. Я же иду по своей воле. К тому же, — девочка поднялась и отряхнула юбку, — Ты можешь сказать, что я просто побежала за тобой. Сказать кому? — Сюда редко приходят взрослые. И тебя, скорее всего, не позовут объясняться, потому что ты не мой папа. Звучало слишком просто. Особенно, если система правоохранительных органов работала в этом месте лучше, чем воспитательная система. В том, что ребёнок прогуляет занятия, не было ничего страшного, но в том, что он сделает это со взрослым незнакомым мужчиной… Это был уже второй раз, когда Андрей примерял на себя роль преступника. Возможно, дело в том, что место к тому располагало? Он обернулся на опустевшие ступени школы. Пятеро ребят заскочили за двери, в проёме промелькнули спины, и звонок эхом разошёлся по улице. Это на мгновение отвлекло Андрея от мысли, что Алексей Павлович тоже чувствовал это странное стремление к преступлению. Не желание совершить его, а понимание, что убийство или любое зло над ребёнком было бы сейчас очевидно. Никто не удивился бы, узнав, что девочка, пошедшая за незнакомцем, мертва или искалечена. Никто не удивился бы, если бы мужчина, работающий с детьми, совершал каждый день что-то, о чём дети не могли рассказать вслух. Это было бы ожидаемо. Это было быуместно. Андрей вздохнул. Начинала кружиться голова. Плечи подёрнулись от вдоха, и страх стянул грудь острой сетью. Он не хотел совершать зло, каким бы оно ни было, да и девочка попросила пойти с ней сама. В эту же минуту Андрей ощутил слезливое желание совершить что-то доброе, хорошее, вместо извинения за мысли, за планы, которые он в здравом уме не смог бы совершить. Всё же, работа оставляла в нём понимание некоторой…логики событий. Иногда Андрей смотрел на себя со стороны, и каждый такой взгляд делал из него опасного, странного или… В конце концов, однажды он видел смерть одного ребёнка. — Ладно. Пойдём. Девочка неспешно направилась к выходу. Под её тенью на мгновение потух силуэт Острого человека, а после снова зажёгся под светом солнца. Андрей хотел думать, что зло исходило именно от него, от рисунка, пусть это и шло в разрез с любым пониманием науки. Беспокойство не угасало. — Может быть, ты…хочешь мороженое? Здесь должен быть магазин. Это именно то, что сказал бы плохой человек. Андрей не плохой, Андрей хороший. Так Ксюша сказала. Она права. — Да, — девочка кивнула, — было бы хорошо. А это взятка такая? — В смысле? — Ты мне мороженое, а я рассказываю про Павла. Это неправильно. Я согласилась рассказать за другое. — Да, — Андрей неловко потёр затылок, — я просто… Решил, что это будет правильно. — «Правильно»…Как тебя зовут? — Здесь — Федя. — А по-настоящему? Это наверняка было проверкой. Слишком неудобный вопрос. Настолько неудобный, что Андрей успел обрадоваться подозрениям. Он не злой. Он не плохой. — По-настоящему — Федя. Девочка кивнула. — Очень хорошо. Они прошли вдоль забора, а после мимо магазина, потому что предложение купить мороженое значило больше, чем его покупка. К тому же, Андрей уж слишком вовремя заметил, что у него не было денег. Асфальтовая дорога быстро закончилась. Чем дальше они отходили от школы, тем больше становилось ям и неровностей, разбитостей от проезда больших машин. Ниже склонялись американские клёны, ветер гонял по дороге лепестки несозревшей вишни. Сначала дома были повыше, потом ниже и ниже, будто специально, с каждым домом ближе склоняя к земле. — Почему дома здесь такие разные? — негромко произнёс Андрей. — Это край города. Значит, это всё-таки «Город». Андрей метался между желанием назвать это место «деревней», «городом» или «дачей», но сейчас оно, наконец, обрело название. Так или иначе, в предположениях он не ошибался: каждая часть города выглядела по-разному, отличалась слишком разительно. Так, что высокие дома у парковки казались Городом, домики у школы — дачами, а путь, который выбрала девочка — щебень, поднимающийся к горизонту, верхушки деревьев вдали, — деревней с посадкой у поля. — Я люблю здесь гулять. Мне нравится. — Да, природа…это красиво. Показалось синее небо, размытые облака, стекающие к полю, как молоко. Здесь росла пшеница — янтарное море, бродящее волнами от ветра. Колосья шуршали и падали, поднимались и снова шуршали. — Не люблю город, — угрюмо сказала девочка, — там серо. Андрей фыркнул. Люди из деревни всегда ненавидят города. Он считал это признаком ограниченности. Потому что город — самое красивое место. Верхушки домов далеко в небе, блеск окон на рассвете и закате. Вершина, достижение человеческое цивилизации — жить в месте, которое построили сами. Он скучал по городу. Он скучал по маленькому кабинету, по Берте на белом стуле, свету солнца лишь через белые шторы. — Здесь всё очень хорошо распределено. Чем дальше от середины, тем красивее. И дома, и поле… — «От середины»? — Ага, — девочка опустила голову и пнула камень, — ты, наверное, думаешь, что Павел в середине. Андрей кивнул. — Нет. Он постоянно здесь ходит. Не все знают, как он выглядит, но, если попросить кого-то вспомнить по описанию, все вспомнят. А вот те, кто его знает, с ним не виделись очень давно. — Значит, он и здесь проходит иногда? — Да. Он разную одежду носит…но выглядит одинаково. Ты сразу поймёшь, что это Павел, когда его увидишь. — Это настоящее его имя? — Ага. Ветер в поле сильнее, чем за стенами домов. Поднимает пыль, гонит по серой дороге. Андрей видел, как склоняются колосья у горизонта, как движется порыв ветра, наклоняя пшеницу, роняя головы овса. Облака, со школы казавшиеся большими и ватными, здесь порвались, рассеялись на прозрачные полосы, то синеющие, то краснеющие под солнцем. Посадка вдали таяла в синете тени, будто в тумане. — Не понимаю, зачем мне другое имя, — тихо проговорила девочка. — Какое? — Даша. Оно хорошее. Просто с ним ничего не меняется. Почему Павел оставил себе своё, а остальным раздал разные? Андрей пожал плечами. Это не имело значения. — Ты ведь видела его лично, да? Почему не спросила? Даша опустила голову. Лишь сейчас Андрей заметил на её лице спокойствие, несвойственное ребёнку. Она смотрела холодно и скучно, будто детсткость потерялась в тишине рабочего дня. Первой мыслью, первым предположением стало то, что она недовольна, лишь притворяется счастливой, смотря на гладь зелёной травы, проблески сирени и иван-чая. Даша продолжила идти, но прошла не больше десяти шагов — остановилась под деревом. Солнце отражалось от цветов светом, бутоны зажигались, как ночники, отчего щека Даши стала фиолетовой. — У меня мама очень болела, — продолжила Даша, — она была хорошая мама, но болела почти каждый день. Андрей промолчал. — Я очень устала от того, что она лежала. Сначала ей это даже нравилось, наверное, а потом… Мне приходилось для неё всё-всё делать. И готовить, и убирать, потому что она не могла встать. Андрей опустил голову. Это не имело значения. Снова. Но нельзя позволить Даше замолчать. Даже если рассказ закончится ничем, если ему придётся слушать чушь о больной матери…это единственное, что он мог сделать, чтобы узнать о Павле и не позволить измениться себе. В конце концов, добрее выглядит не тот, кто на самом деле добр, а тот, кто умеет притворяться добром. — Иногда она звонила кому-то. И долго разговаривала. Я думала: «почему у неё есть силы на это, а не на меня?». А потом она совсем перестала звонить. Я только слышала, как она договорилась, чтобы кто-то пришёл. Павел. — Я тогда стояла на кухне и думала, что не хочу готовить суп опять. Он очень быстро заканчивался. Мама очень много ела. И я много. И вот, кто-то вдруг позвонил в дверь. У меня друзей не было, я сразу поняла, что это к маме. — Твоя мама…вы жили здесь? — Нет. В другой деревне. Ты меня слушай. — Хорошо, — Андрей неловко улыбнулся, — извини. — Человек пришёл к маме, но говорил почему-то только со мной. Он очень красивый был. С таким интересным лицом. — Что он тебе сказал? Даша опустила глаза. Её взгляд не изменился. Вторым предположением Андрея стало то, что она не притворяется счастливой, а всего-лишь не меняется ни при счастье, ни при несчастье. Никогда. — Что заберёт меня, когда мама умрёт. …Человек, способный на похищение, с лёгкостью позволил бы себе убить другого человека. Особенно, когда это удобно. Не исключено, что мама этой девочки погибла не просто так. Не от болезни. Возможно, мама даже знала, что умрёт, и обменяла свою жизнь на её. Это было так…неважно? Андрей поморщился. Он должен чувствовать сострадание? Это не имело значения. — Сказал, что я буду жить в хорошем месте. Если Павел считал этот город «Хорошим местом», он ошибался. Хорошие места никогда не связаны со смертью. Смерть тянется за ними из прошлого в настоящее. Место, где умер Костя, не может быть хорошим. Вот это уже имело значение. — Сказал, что может создавать хорошие вещи, когда захочет. А я не растерялась, я сказала: «докажи». Андрей вздохнул. Вероятно, этот Павел подкупил её не только спасением, но и парочкой дорогих вещей. Очевидно предположить: он узнал, что нравится Даше, из слов её матери. А если не так, то Даша — ребёнок, легко узнать, чего она хочет. И легко понять, что она, как ребёнок, не смогла бы догадаться, что это добрый обман. История была слишком долгой, потому Андрей приподнял голову и прикрыл глаза. Он ненавидел бесполезную информацию, но любил рассказы, а значит любил превращать их в кино. В голове это умение давалось лучше, чем на деле (он никогда не стал бы режиссёром или кем-то ещё), потому он мог скрасить слова Даши тем, что представит их. — Павел кивнул и мы пошли на кухню. Он хотел там что-то показать. Кухня. В деревенских домах кухни обычно небольшие, а в бедности они ещё меньше. С крохотными окнами, серым, неровным светом. Низким потолком, тяжёлым, горячим от палящего солнца, воздухом. «Я среди мышей и мышат, у мышей и мышат не комнаты, а норы». В кухонке душно и тяжёло. Павел остановился у плиты. С углов и потолка давили деревянные полки. Пустые упаковки от соли и сахара, пустое место под чай и под кофе. Пустое мусорное ведро и пустой холодильник с пятном под ним. Капает. Большое холодное пятно. Еда в этом месте заканчивалась, потому что мама Даши не ходила на работу, а Даша могла лишь выпрашивать у соседей овощи, мясо и соль. — Я знаю несколько правил для создания хороших вещей. Даша озадаченно наклонила голову. — Каких? — Первое: нужно жить по расписанию. Если ты запомнишь, в который час подаётся суп, тебе не нужно будет его готовить. — Как это? Павел приподнял крышку над пустой кастрюлей. Из неё вяло доносился запах моющего средства. Отблеск окон отражался на дне. У Даши начал болеть живот. Голод надавил на изнутри, и вдох исчез в груди, будто она его съела. — Пункты твоей жизни можно пропускать. Если ты запомнишь, в какое время твои зубы почищены и зайдёшь в этот час в ванную, тебе не потребуется брать щётку. Они уже будут чистыми. Даша фыркнула и сложила руку на руку. Это так глупо. Чтобы дело было сделано, его нужно сделать. — Неправда. Павел приподнял крышку, и кухню наполнил запах супа. Даша вытянулась, придержалась за его плечо, чтобы заглянуть, и голод надавил на горло так, что стало больно. На самом верху бульона плавали морковь и картошка. — Вот так, — подытожила Даша, и Андрей, наконец, вспомнил, что нужно ответить. Было, как минимум, две причины, по которым он не хотел не только продолжать разговор, но и расспрашивать Дашу. Первая: она любит рассказывать о чём-угодно помимо сути. Вторая: её рассказы не имели к реальности никакого отношения. Возможно, Павел внушил ей, что в этой тарелке оказался суп. Возможно, она запомнила эту встречу не так, как нужно, по-другому, и переезд лишь укоренил это фальшивое представление. Дети любят фантазировать. Взрослые любят обманывать их. — Ты не рассказала об имени. Потому что её мать, болезнь и суп не имели значения. Даша нахмурилась. Её выражение лица от этого почти не изменилось, она осталась такой же спокойной, и гнев или обиду выдавали лишь опущенные брови. Андрей оказался первым человеком, с которым можно поговорить, поделиться, и одновременно с этим он был самым чёрствым человек на Земле, что не лишало его беспокойного и даже беззащитного вида. Зачем он просит защиты, если не может защищать других? — Павел сказал, что ему не нравится моя жизнь. Что мне нужна другая, хорошая. А в другой жизни нельзя со старым именем. — И со старой одеждой? Даша кивнула. — Он спросил, что сделает меня счастливой. Берта. Этот вопрос задал Берта. Он не мог иметь к Павлу никакого отношения, потому что психически нестабильный человек не выпускается из клиники до оказания полноценной медицинской помощи. С Бертой не общался ни один новый человек. Ни одного работника не звали Павлом. — И что ты ответила?.. Ветка сирени опустилась, и Даша присела, увернувшись от неё. Трава здесь была холодной и высокой, легко мялась даже под таким весом. Даша смотрела на поле, а трава лежала вокруг неё, повторяя маленький силуэт. — Семья. И покой. Больше ничего не надо. Он сказал, что здесь будет кто-то, кто ответит также. И что он очень хотел бы его увидеть.