Острый человек

Андрей вздохнул. Стоило ожидать, что Даша попробует втереться в его доверие. Конечно, была небольшая вероятность, что их ответ совпал. Однако мышление взрослого и мышление ребёнка редко сходятся в одной точке. Даша могла пожелать «семью», Даша могла пожелать «спокойствие», но не процитировать Андрея, не зная его слов. Павел поделился с ней фразой, а она запомнила и воспроизвела её. Скучно. — «Будет кто-то, кто ответит также»? — лениво переспросил Андрей. Результата не будет. Ему всего лишь нужно от неё отвязаться. Придумать аргумент для прощания, потому что он…хороший. Его назвали «Хорошим» не так давно. — Да. А что ответил ты? Его вдруг охватил интерес к статистике. Что ответил бы другой человек? Каков самый популярный вариант ответа? Если человек мыслит предметно, он потребует доказательства счастья: купюры в резинке или банковская карта. Если же его интересует эмоциональное наслаждение, он захочет не держать, а чувствовать. Молодость, любовь, азарт. Все эти стремления непонятны для ребёнка. Детей интересуют не доказательства счастья, а предмет, поглотивший и распространяющий его: игрушка, телевизор, конфета. Краткий восторг. — Наверное…ничего интересного. — Мне интересно. — Почему? Потому что она знает ответ. — Ну, — Даша приподняла голову, — ты похож на человека, который выбрал бы скорее свободу, чем что-то ещё. Андрей не сдержал неловкой улыбки. — Почему?.. — Тебе что-то мешает, мне кажется. Что-то плохое. Павел тоже говорил, что его что-то сдерживает. И он хочет от этого избавиться. Неподходящий для свободы город. Даже будучи создателем этого места, Павел никогда не станет свободен, заточая других. — Я выбрал бы «знать, как отсюда выбраться». Даша поджала губы. Не стоило ждать от неё подробного отчета о незнании или извинения в том, что она не может рассказать. Стремление сбежать было исчерпывающим и очевидным оружием, против которого Даша могла лишь кивнуть. Вот, как нужно прощаться. Вот так. — Я никому не расскажу, — прошептала она обиженно, и Андрей смог облегчённо вздохнуть. Наблюдая, как её силуэт отдалялся, желтея среди колосьев, как на пыльной дороге с редкими лужами появляются новые следы, он опустил взгляд на свои ботинки. Грязно. Всё грязно. Противно. — Давай встретимся на перемене. У школы, — вдруг пробормотала Даша, — я покажу тебе кое-что важное. «Кое-что важное» вроде очередной нелепой истории? Андрей кивнул, пытаясь смахнуть слой грязи. Не получилось. Даже при том, что это место имело гордое название «город», оно было испорчено полями и маленькими домиками. И, похоже, он сам обрёк себя на такое жильё. «Жить дальше от расписания, движения, голосов за окном» — самое распространённое понимание спокойствия. Люди сбегали на поездах и машинах, чтобы увидеть то, что не знакомо им дома. Поля, небо, не заострённое верхушками многоэтажек. Кривые заборы, сделанные «своими руками». Такие же огороды, такие же трактора, машины, стены, одежда. Кривизна ассоциируется у людей со «свободой». Непрофессионализм. Андрей считал, что каждый должен выполнять свою задачу. Каждый создан для своего большого дела. Ты или агроном, или строитель, или электрик. Невозможно выполнять каждое дело идеально, зная о нём «из личного опыта». «Опыт» — пустая конструкция для пустых людей. Ты или обучен делу, или делаешь вид, что обучен, пока не ударит током и не обвалится потолок. Силуэт Даши стал совсем маленьким, крошечным на конце дороги, и, наконец, исчез, когда ей пришлось спускаться по холму. Улица опустела. В одиночестве Андрей заметил, как ярко пахли цветы, как луговые и домашние бутоны слились в огромный, смутный запах, стянувший воздух, словно освежитель. Даже природа, вид и запах которой всё подряд так старалось повторить, была искусственна. Но красива на пару минут. Минут… Их прогулка не заняла даже половины урока. Значит, Даша сбежала не потому, что опаздывала. Ей стало стыдно или скучно. В одиночестве лучше и ей, и ему. — Ты думаешь, что я глупая? Андрей дёрнулся, обернувшись вправо, но не обнаружил никого у плеча. Лишь жёлтое поле, лежавшее от дороги до посадки. Потребовался десяток секунд, чтобы не только развернуться, но и осознать, кому принадлежал голос. Слева, под очередным американским клёном, в окружении маков, синих и голубых, стояла Ксюша в таком же синем, помятом, как лепестки, платье. Тень веток накрыла её голову, но лучи оказались ярче. Под оранжевым солнцем стали заметны непричёсанные пряди, поднявшиеся от ветра волоски. Андрей расчесал её не идеально. Или она сумела испортить отличную причёску минут за двадцать. Конечно, Ксюша не выглядела отвратительно, однако её вид был таким разочаровывающим, что Андрей не успел задуматься, о чём она говорила. Наверняка вчера, не имея «отца», она сама гладила одежду, умывалась и расчёсывалась. Дети на самом деле самостоятельны. Они делают вид, что не справятся без взрослых, потому что нуждаются в…любви, наверное. Андрей неловко улыбнулся. Для любви нужна причина. «Я не могу любить без причин». Извини. — Слышишь? — она повторила, сложив руку на руку. Плечи поднялись, и щёки надулись в нелепой злобе, — Ты думаешь, что я глупая? — Будешь глупой, если продолжишь прогуливать. Глаза Ксюши раскрылись, будто она получила удар в живот. Губы дрогнули, и дыхание подёрнуло шею. — Я не об этом! Думаешь, я не знаю, с кем ты гулял? Продумывать отмазки слишком поздно. Не всем дано умение врать, и, тем более, лгать убедительно, когда собеседник уже увидел то, что не нужно. И всё же…неужели было что-то плохое в том, чтобы прогуляться с незнакомой девочкой? За время прогулки он успел забыть её имя. И, что уж там, из-за глупых рассказов о супе едва не забыл своё. — Уроки уже закончились? Подул ветер, и ветка едва не задела висок. Тени заплясали на плечах и груди, и долгая пауза наполнила разговор. Ожидание извинения. Тишина, натянутая, как тетива. Если не заговорить первым, тетива сорвётся. Извиняться первым — глупая, глупая привычка для сохранения взаимоотношений. «Я извинюсь, чтобы разговор закончился, даже если не считаю себя виноватым». Андрей приоткрыл рот. — Я знаю, что ты думаешь обо мне. И то, как ты на меня смотришь, тоже. Андрей вдохнул, пытаясь выдавить что-то, похожее на «тебе кажется» или «это не так». Однако Ксюша не могла никому пожаловаться. Что она скажет, если он не извинится? Она не помнит даже внешность собственного отца. — Думаешь, я не знаю, почему ты ненавидишь детей? Плечи дрогнули. Тело выпрямилось, растерянный вдох ударил о грудь, и немой вопрос сменился сипом. Руки дрогнули, сжались пальцы. Она не могла знать. Могла делать вид, что знает, но невозможно иметь такую проницательность. Если бы эта фраза была всего лишь слепым попаданием, Ксюша сказала бы «думаешь, я не знаю, почему ты ненавидишь Меня?» — У неё есть свой папа, а у меня есть ты. Ты должен заботиться обо Мне. Вывод о детях и ревность взаимоисключали друг друга. Как Ксюша могла верить, что Андрею больше нравится Даша, если она знает, что он ненавидит обеих? Эти слова не имели никакого значения, эта забота и фальшивая родственность. Не имели бы значения, если бы не… — Мне не нравится это платье. Мне не нравится, как ты расчёсываешь меня. Ты должен выполнять Своё задание. Должен, потому что я выполняю Моё. Задание. Делать вид, что они семья? Или, хуже: стать настоящей семьёй. Привязаться друг к другу в попытках не умереть. Все в этом городе знали, что они — незнакомцы, запертые на одной улице. Соседи, друзья и родственники друг другу никто. Изображать примерную дочь у Ксюши получалось отлично, терпеть боль от вырванных волос и другого имени — тоже. Однако она не ожидала, что Андрей не силён в притворстве. — Что ты ему ответила? Павлу. Она точно знала Павла. А Павел знал, почему Андрей ненавидел детей. Ксюша улыбнулась, покачивая плечами. Ответ не заставил себя долго ждать, но не имел ничего общего с вопросом. — У меня же хорошо получается? Она прикоснулась к косам. Собранные пряди разошлись волнами волос. Одна резинка опустилась, потом — упала, и Ксюша бережно обхватила космы, мгновение назад бывшие косой. Солнце скрылось за тучей, и в полутьме Ксюша вдруг показалась не рыжей, а крашеной блондинкой или русой. — Быть, как она. Андрей задрожал. Возможно, не Она потеряла память вследствие несчастного случая, психической травмы из-за смерти одного человека. Возможно, это объяснило бы конфабуляцию — замену воспоминаний в пользу Андрея, уверенность, что внешность Ксюши ни на что не похожа. Ничего не напоминает. Если это амнезия, то, несомненно, диссоциативная. 1. Потеря памяти о травмирующих событиях и периодах времени 2. Неспособность узнавать родственников и друзей 3. Неспособность узнавать себя и деперсонализация 4. Дереализация — Кое-что случилось с твоей сестрой. Когда вы гуляли. 1. Нет, он отлично помнил, что случилось тогда. Он помнил каждую минуту, каждое слово и мысль. Единственное, что выскользнуло из его головы — лицо и одежда. Как выглядела Она, каким был её голос. Иногда воспоминания прорывались будто сквозь тёмную холодную воду, но Андрей прятал их обратно, втаптывал и давил. То, о чём говорила Ксюша, всего лишь факты. Всего лишь факты. «Я среди мышей и мышат, они действуют так, как сказала биология, они испытывают то, что говорит испытывать мозг». — Вы с родителями поехали к речке. Они припарковали машину наверху, на холме, иначе не смогли бы выехать. Можно испытывать страх, когда на тебя направляют пистолет. Инстинкт самосохранения. Нельзя испытывать страх, когда говорят о том, как пистолет направляли. Это уже прошло. Нельзя бояться того, чего уже нет. — Вы уже разместились, когда они поняли, что забыли выпивку. Поэтому попросили тебя последить за сестрой. 2. … Андрей стиснул зубы и опустил голову. — Они ушли, а вы остались сидеть. Но она то сидеть не могла. Ей не нравилось. Мне тоже не понравилось бы. И вот, она предложила посмотреть, что там, внизу. У реки. 3. У него никогда не было проблем с, как бы это ни звучало, собой. Андрей помнил своё лицо, легко узнавал себя в зеркале и никогда не думал о том, что пересёкся взглядом со странным существом в отражении. Он представлял, каково это, видел такие сцены в фильмах ужасов и часто слышал о них во врачебной практике. Деперсонализация. Его звали «Андреем». Этот город не назовёт его «Федей», даже если продолжит называть. — Она указала на кусты и спуск к реке. Но тебе было лень подняться. Просто вот лень встать. Ты даже не устал, просто не хотел подниматься. И она ушла. «Я среди мышей и мышат, они действуют так, как сказала биология, биология говорит, что боль — это нормально, это защитный механизм, спасающий от опасности» Андрей схватил её за руку, но ни сжать, ни ударить не мог. — …И не вернулась. Когда пришли родители, её уже не было. А потом её тело нашли подальше. Она была почти что живой. Почти что живой, но мёртвой. И вы смотрели на неё, смотрели на неё, а она молчала с открытыми глазами. 4. Это не могло происходить по-настоящему. Это не было настоящим, потому что Ксюша не могла знать, о чём Он думал, что сказала Она, и что забыли родители. Это не было настоящим, потому что не было нигде заснято или записано. Ксюша придумала это, Ксюша придумала это, этого никогда не было. — Моя сестра тоже умерла. Она выглядела также. Такая бледная-бледная, только иногда вздрагивала. Не моргала и не дышала. Ксюша придумала это, этого не было: и прошлого, и того, что происходит сейчас. Если смерти его сестры не было, значит и Ксюши нет. Если её нет, значит, можно её ударить. — …А я не такая. Я живая. Я лучше. Я вместо Неё. У меня хорошо получается быть вместо неё? Андрей опустил брови. Дрожь выбивала из него крупные капли слёз. — У меня такая же причёска, и волосы такие же, и платье! Думаешь, это обычное платье? А оно То Самое! Оно даже пахнет водой! У меня тот же размер! Я такая, какая нужно! Андрей сжал её руку, и она проскулила, прежде чем получить по лицу. … Она сбежала. Андрей отлично помнил, как она рухнула на землю, но не испачкала платье. Её побледневшее лицо с красной отметиной на щеке. Звук удара и звук падения. Испуганный, детский взгляд, отравленный злобой и разочарованием. Самым мерзким в этом ударе было даже не то, что Ксюша ни разу не обернулась, не то, что, отдаляясь, не могла ровно идти. Самым противным оказалась боль в запястье. Боль в запястье и то, что ни слова Ксюши, ни удара, никто не увидел. Виновный должен быть наказан независимо от масштабов проступка. Охрана хватает тех, кто пытался выкрасть сок. Полиция разнимает школьников, пытавшихся драться на кулаках. Свидетель избиения ребёнка…должно быть, сделал бы что-нибудь. Причинять вред маленькой девочке на постоянной основе — незаконно. Если Андрей каждый день бил её, это привлекло бы внимание. На это последовало бы наказание. Однако один удар ставил его в странное положение: бить нельзя, но она заслужила. Но бить нельзя. Но она заслужила. На улице стало холодно. Ветер разжёг капли пота, покачнул рубашку, остудил ноги. Андрей шёл вперёд, шёл быстро, и сам не зная куда, пытаясь то думать, то замолчать. То думать, то снова молчать, но в тишине, свободе даже от собственного голоса, было страшно. Глаза жгло слезами и пылью, но он находил в себе силы не плакать. Плечи приподнимались от вдохов, жар охватил голову; стук в висках отбивал каждый шаг, бег, ещё быстрее, и ещё быстрее, пока Андрей не остановился, крепко обнимая себя. Должен был остаться кто-то, кто скажет, правильно ли он поступил. Профессия психотерапевта располагала к осознанию мотивов каждого человека. «Ксюша сделала это, потому что», «на неё нельзя злиться, на поступок есть причина», «я среди мышей и мышат, биология сказала поступать так». Однако единственным, чьи поступки Андрей не мог аргументировать, оставался он сам. Для него «мне больно» — неубедительная, стыдная причина. Значит, ударил просто так? За то, что Ксюша сказала о сестре. Но это неважно, если сделать вид, что сестры не существовало. Значит, и этого разговора тоже. Значит, и вины, и вопроса «почему?». Когда Андрей найдёт Ксюшу, они вернутся домой. И ничего не было. Этого разговора не существует. Впереди показалась школа. Тень облаков накрыла третий этаж, почернели окна, прекратился блеск зелёного забора. Пустые дорожки и футбольное поле посерели, словно выжженная земля. Воздух потяжелел, растянулся, когда прекратился ветер. На каждом шаге Андрей словно заматывался в огромное мокрое одеяло. Пуховое, длинное, от затылка до ног. Сначала под тяжестью опустились плечи, потом — согнулись колени и, наконец, Андрей сел. «Если не думать о том, что произошло, больно не будет». Это не работает. Это никогда не работало, и даже сквозь попытки рассмотреть поле и небо, горечь пробивалась чрез голову. Она осела глубоко во лбу и редко отдавала в глаза, накапливаясь слезами. Он взрослый человек. Он взрослый человек, хватит плакать. Трава на футбольном поле покачнулась. Андрей приложил ладонь ко лбу и всхлипнул. Если сделать вид, что разговора не было, то не было и случая, который они обсуждали. Значит, не было и сестры. Никогда не было. Хватит. — Тебе бы посочувствовали, если бы ты рассказал нам. Андрей дёрнулся, выпрямив спину. Никого. Ни позади, ни слева, ни справа. Впереди лишь невысокие домики и дорога, уходящая вверх. Значит, показалось. Должно быть, эту фразу произнёс кто-то из здания, кто-то среди открытых окон, и ветер донёс её, сделав отчётливо громкой. Эта мысль подтвердилась, когда приоткрылись двери. Перемена. Он пришёл вовремя. Когда он был маленьким, в школах не было принято выходить на прогулку всем классом. Учитывая, что в этом здании собрались ученики лет до шестнадцати, а может и старше, заставлять их гулять так, будто им не скучно, было бы странно. Однако все они — толпа из детей разного роста — шли за Алексеем Павловичем, в то время как он придерживал какую-то девушку за плечо. Ей было шестнадцать, судя по взрослым чертам лицам. Она выглядела как типичный подросток или создавала в Андрее впечатление «буйного юношества» своей мимикой, цоканием в голосе и интонациями, преисполненными недовольства. Такие подростки всегда ходят, уткнувшись в телефон. Телефон. Телефоны. У неё может быть мобильник? У детей здесь, хотя бы у одного. Или же, что хуже — мобильник мог быть у Алексея Павловича. Ещё хуже — он, вероятно, был Только у него. Андрей сдавленно проскулил. Из глаз, наконец, вырвались слёзы. Голова опустилась, рухнула, будто наполненный водой шар. Слёзы копились на щеках, жгли ресницы и мутнили улицу. Андрей ничего не видел. Андрей хотел на работу. Хотел объяснять Берте, что мир не злой, рисовать домики и следить, чтобы он не держал кисть во рту. Горечь вылилась из головы потоком холодных слёз. — Я не знаю, что с ними делать, — голос девушки понизился, когда она и Алексей Павлович спустились по ступеням. Вблизи, или, по крайней мере, ближе, чем раньше, она казалась совсем другой. Теперь Андрею подумалось, что ей не меньше двадцати, и лицо у неё совсем знакомое, — Они постоянно хотят домой. Я стараюсь развлекать их, но у меня не получается. — Потому что ты не должна «Развлекать» их. Ты же учитель. Учи. Девушка вздохнула, опустив брови. — Да. Да, конечно… — К тому же, у них нет своего дома. А в ненастоящий они возвращаются каждый день. — Нет, — она отвлеклась на то, что поджала губы, — они сами не знают, как выглядит их дом. Просто хотят «домой». Как в какое-то хорошее слово. Не в тот дом, который здесь. И не в тот, где им было плохо. Лицо Алексея Павловича исказилось растерянным недовольством. Приподнялись руки, рухнула от выдоха грудь. Он был…расстроен? Разочарован? — Я стараюсь, как могу. Будь для них «домом». Как я. Нервная улыбка подёрнула уголки губ. Неужели он в самом деле любил их? Или так показалось из-за слезливого одиночества? Андрей вытер глаза рукавом. В конце концов, всё это было неважно. Нужно найти Ксюшу. Или, нет, прежде всего — Дашу. Она обещала показать «что-то важное». И, если «важного» вдруг не будет, Андрею придётся думать своей головой. Тревога от присутствия Алексея Павловича или поубавилась, или оказалась выжженной тревогой от прошлых слёз. Дрожь продолжалась, тело редко, но сильно дёргалось, будто Андрея кто-то толкал в плечо. Однако разум медленно отмывался, будто жирная плита под каплей очистительного средства. Размытость перед глазами расходилась пятнами ясной улицы. Толпа детей рванула вправо, дальше футбольного поля. Сначала виднелись их лица, косички у девчонок и взъерошенные пряди у мальчиков, потом Андрей видел их уже сбоку, державшихся за руки, скачущих, как кузнечиков или горных козлов. Спустя мгновение уже показались их спины: синяя школьная форма, усеянная значками у некоторых ребят. Ни у одного из них не было ни телефона, ни незамысловатых игровых приспособлений. Одна из учениц держала скакалку, другая — мелки, а остальные были пусты. На мгновение Андрею показалось, что среди одинаковых причёсок, ярко-синего и громкого, показалась Даша, и он вскочил. Но всего-лишь показалось. — Домой! Домой! Дети вопили, отдаляясь и отдаляясь. Мелькали белые и чёрные башмаки, покачивались от ветра косы и юбки. Андрей шёл медленно, а дети ближе к горизонту становились похожи на синие пятна. Их бег прервал лишь забор. Перед ним раскинулся единственный неразрисованный кусок асфальта. — Домой! — девочка взяла мелок и провела толстую красную линию. Первый штрих, второй, третий, и на асфальте появился красный нарисованный дом. Квадраты от него разошлись во все стороны, назад и вперёд, влево и вправо. Потом цифры. Это…классики. Это не «что-то важное». — Классики, — вырвалось у Андрея, и он испуганно обернулся, выискивая взглядом Алексея Павловича. Никого. Только дети. — Это «домом» называется. — Мы всегда классиками звали… — Нет. Классики — это когда кто-то рассказы пишет. Классические. А это «дом». Андрей неловко засмеялся. — «Дом» — это то, где живут. А не игра. А вот это — классики. — Нет. Дом — это вот там. Девочка указала на дверь запасного выхода. Это было бы даже мило, если бы она показывала на что-то за пределами школы. Однако эта дверь была всего-лишь ходом для персонала. Для…двух учителей, кажется. Дети здесь хотят домой, когда выходят из школы? Это чушь. — Это школа. — Нет. Дальше той комнаты — школа. А эта комната — дом. «Что-то важное». Даша хотела показать это? Андрей сглотнул. Его пошатнуло даже не от тревоги — от мысли, что он устал чувствовать страх. Не было нужды бояться обычной комнаты. Не было нужды бояться того, что внутри. Однако стоило задуматься о том, что делать, если за дверью окажется пусто. Если «дом» очередная игра. Такая же, как Классики или прыжки на скакалке. Если там пусто, если Даша имела в виду детскую чушь, Андрей не выберется. Возможно, он окажется в ситуации, где единственным способом сбежать будет «проползти мимо пункта полиции по траве и грязи». Андрей вздрогнул. Нет, он продолжал чувствовать страх. За дверью могло быть…что угодно. Скрытый ход в подвал? Секретные документы? Телефон? Там мог быть телефон. Андрей позвонит, назовёт место и расскажет об убийстве. И Костя поблагодарит его. Поблагодарил бы. Если не остался лежать мёртвым на переднем сидении. Телефон. Десять шагов до двери прошли быстро. Андрей положил ладонь на ручку, она опустилась, и дверь приоткрылась бесшумно, впустив в комнату линию света. В полутьме показался пол, уставленный бутылями для кулера. Перила лестницы, уходящей вверх, до третьего этажа. Свет окон на первом пролёте лился по ступеням и притуплялся, бледнел к низу. Совсем исчезал, когда на него наступал Андрей. Тени ровно лежали под лестницей и у углов. Прятались, как тараканы. Копились за дверью в огромную чёрную тень. Пусто. Это вызвало бы нервную улыбку, если не бы отсутствие ожиданий. Если бы не усталость и ноющее чувство в груди. Там пусто, но он ничего не ждал. Там пусто, но и не должно быть ничего, кроме детских забав. «Дом». Почему они называли эту комнату домом? Без причин. Андрей потёр переносицу. Глаза высохли, потому прохлада не жгла их. Сквозняк ходил по комнате или, вернее, это оказалось вертикальным коридором. И всё же, пойдя вверх, Андрей не найдёт ничего, кроме школьных этажей. Бродить там мало того, что не хотелось. Это опасно. Близился звонок, а без часов невозможно определить время. Сколько здесь длится перемена? Велика ли вероятность, что, оставаясь здесь, он рискует наткнуться на ту девушку или Алексея Павловича, проверяющих запасные выходы? Уходить. Не хотелось. Это противоречило здравому смыслу, но куда он пойдёт? Его ждала Ксюша — сумасшедшая противная маленькая девочка. Его ждала Даша — скучная девчонка с набором бредней. Почему из всех жителей к нему липли именно дети? Он хотел домой. Он хотел домой больше, чем когда-либо. Сейчас он даже не хотел на работу. Там громко и душно, нужно слушать людей. В квартире тепло, ходит сквозняк, вещи лежат на своих местах и их никогда никто не переставляет. Нет глупых рассказов, нет раздражающих подробностей. Только тишина. Он хотел тишины. Он хотел ударить по двери так, чтобы стало больно. Чтобы дети заткнулись на улице, перестал слепить свет, перестало быть темно. И домой, домой, домой, потому что дом — это ощущение, а не место, потому что Андрей замахнулся, сжав кулаки. Но, обернувшись, едва не врезался в чужое плечо. Кулак застыл в воздухе, но Андрей напоминал не разгневанного человека, а пластилиновую куклу, затвердевшую от жара. От вида чужого лица он стал выглядеть жалко, зажато, и сам не заметил, как врезался в стену. Теперь — спиной. Комната, казалось, сузилась и натянулась, как струна, резко и шумно дёргаясь. Алексей Павлович был спокоен. Его беловатое лицо не исказилось ни гневом, ни раздражением, пустой взгляд потушил остаток недавнего страха. Выглаженный пиджак редко покачивался от сквозняка, рубашка криво висела на его запястьях. Низ костюма испачкан мелом; ботинки, постукивающие в нетерпении, сбрасывали грязь на вычищенный пол. Стук, схожий с тиканьем часов или ритмичным шагом, вымеренным, словно на занятии танцем. Алексей Павлович стучал, как метроном, и его грудь приподнималась и опускалась на каждом счёте. Дышать. Не дышать. Дышать. Не дышать. Вдохнуть. Выдохнуть. Вдох, Андрей приоткрыл рот. — Думаешь, ты особенный, потому что тебя любят дети? Его затрясло. — Нет, я их…сам не люблю. Оправдываться бесполезно и глупо, но Андрей чувствовал навязчивое, непреодолимое желание защититься. Рот открывался и закрывался в немом, бьющимся монологе, из которого не могло вылететь ни единого слова. Дыхание застряло в горле, Андрей отшатнулся, кашляя, чувствуя, как тело пустеет от недостатка вдохов. Его душили, не прикасаясь. — Ты весь такой интересный. У тебя есть прошлое, даже трагическая история: плакать, да и только. Думаешь, кто-то станет тебе сочувствовать? Такому человеку, как ты. Горло забило узлом. — Знаешь, у меня есть для тебя одна новость, — Алексей Павлович наклонился, едва ли не в плотную прильнув лбом к чужому лицу, — Психиатры так не разговаривают. «На самом деле, — вдруг рационально успел подумать Андрей, — у психиатров есть множество способов поведения. Десятки вариаций характеров, черты от которых в совокупностях сходятся в сотни. Складываются, как пазлы, и расходятся динамиками, которые могут быть чужды обычному потребителю. Для них каждый врач носит халат и очки. Для профессионалов же каждый врач не похож на другого». — Психиатры не думают, как ты. Андрей сглотнул. — Я даже не о твоих мышах и мышатах. Ни один психиатр не станет выявлять заболевания с ходу. Ни один психиатр не станет отдыхать от работы, работая. Ты даже не чувствуешь тяжести от выслушанных бредней. Тело дрогнуло, и Андрей прикрыл сердце. Алексей Павлович безоружен, его руки висели далеко от карманов, расслабленные, с полусогнутыми пальцами, прикрасневшими на сгибе. Однако его положение — наклонённые вперёд плечи, прямая шея и приподнятая голова — словно ожидало момента для удара. — …Ты даже не помнишь, о чём тебе рассказывали. Кто все эти люди? О чём они говорят? Ты помнишь, как сидел в кресле, свой кабинет и свой ракурс, но понятия не имеешь, каким был твой последний клиент. Ты должен знать это. Ты должен помнить это, чтобы кто-то любил тебя. — Я должен, — пробормотал Андрей, путаясь в собственных губах. Они потяжелели, и слова давались хуже мыслей. Он был бы напуган сильнее, если в самом деле задумался бы о последнем клиенте, однако сейчас, когда подкосились ноги, мысли не лезли в голову. Слепые воспоминания, яркие картинки, будто постеры или обложки, фотографии, мелькали перед глазами, но обрывались при попытке вспомнить подробности. Кабинет. Белый стол. Кабинет. Стулья. Кресло. Кабинет. Этот коридор казался людным. Алексей Павлович занимал столько места, сколько занимает толпа детей. В серости, тускло пробивающемся свете, его лицо, прикрытое чёрными кудрями, было единственным, но смотрел он будто десятком глаз. Пустой коридор. Людный коридор. Слишком много зрителей. Слишком много. — Кроме приезда сюда, в конце концов, ты ничего не сделал. Может, кому-то ты и понравился, но нужно сделать больше, чтобы привлечь внимание. Кто станет обсуждать тебя? Старушки в огородах? — Мне не нужно, чтобы…кто-то меня обсуждал. Это было правдой. Он уверен. — Лжёшь. Что ж… Каждый человек нуждается в обсуждении. Одобрении, которое помогает идти вперёд. Нет нужды свергать врагов и сокрушать горы, когда мир настроен к тебе благосклонно. Ты или предмет положительных реакций, или герой негативных обсуждений. Андрей не хотел быть под прицелом. Андрей хотел идти тихо. — Скажи: на кого ты хочешь равняться? Андрей прижался к двери спиной. Голова пряталась за приподнятыми плечами, словно он — улитка, поднимающая глаза из-под панциря. Панцырь у него был небольшой и глупый — дрожащие кулаки. — Что?.. — Кто твой любимый главный герой? Это оказалось так неожиданно и нелепо, что плечи опустились с облегчением. Это всего-лишь вопрос? К детям часто пристают странные родственники, на уме у которых нравоучения. «Скажи мне, кто тебе нравится, а я расскажу, что это значит». «Ты уже прочитал эту книжку?». «Когда я был молод, мне нравился Ставрогин». — Никто. Я…я почти не читаю. Алексей Павлович мягко улыбнулся. — Это причина, почему ты Такой. Ответная улыбка приподняла уголки губ, прежде чем Андрей дёрнулся, открыв рот. Тело застыло, вдох окаменел, охватив живот и поднявшись к горлу. Боль оказалась тяжёлой — настоящая боль, притупившая страх. Андрей привык ждать боли, опасаться и изворачиваться, чтобы не получить удар. Он даже представлял её по-другому: сильное чувство в животе, вызывающее череду мыслей. План, побег, словно в книгах и фильмах. Сначала — удар. Потом — мысль. Сначала — удар, потом — ничего. — Не строй из себя Эдди Спинола. Голова опустела, и пустота вдруг стала тяжёлой. Грудь наклонилась следом за лбом, ладони упали на живот, и Андрей стиснул зубы, гулко заплакав. Он не сразу обнаружил сухость в своих глазах — слёз не было, но голос порывался рыдать. Звук, который издавало его горло, походил на скулёж или визг раненного животного. Алексею Павловичу же показалось, что этот высокий, обрывочный отзвук, напоминал дёргающуюся струну скрипки. — Знаешь, за каким персонажем наблюдать очень скучно? За тем, кто беззащитным даже в выборе завтрака. Ты думаешь, ты интересен в том, что ноешь и прячешься, как полевая мышь? Андрей приподнялся, но был осажен ударом в подбородок. Боль оказалась слабой, но достаточной, чтобы он рухнул на пол, закрываясь руками и прижимаясь к стене. — Ты такой «ранимый». Такой «чувствительный и печальный». Это единственное, что ты можешь показать. Ты знаешь, зачем вспоминаешь факты о медицине? Для того, чтобы никто не забыл, что ты чёртов доктор. Психиатр? Психотерапевт? Ты сам знаешь разницу? Ты сам знаешь, кто ты? — Я учился… — Ты думаешь об этом, чтобы доказать, что ты на что-то способен. Что ты не пуст. Что произойдёт, если вырезать это? «Это»…Грудь вдруг подёрнулась смехом. Андрей поджал ноги и негромко засмеялся, вздрагивая, не пытаясь встать. Смешки соскакивали с языка, но били в желудок, словно вместо радости его тело трясло тошнотой. — История о персонаже, использующем сюжет вместо инвалидного кресла. Тебя возят, ты соскакиваешь, но тебя ловят и усаживают снова. Попытки думать оборвались на первом ударе. «Персонаж». «Инвалидное кресло». «Главный герой». «Равняться». Ничего. Ничего, даже когда боль притупилась, даже когда боль прошла. Страх ушёл в ноги: колени редко сгибались, мышцы подёргивались, будто пронзённые током; пол скрипел под подошвой, а голова поскрипывала от пустоты. Ужас обжёг голову, когда Алексей Павлович наклонился, и Андрей вскрикнул, увидев, как он присел рядом. Однако успокоился тут же. Это было…незапланированно. Этот разговор был ненастоящим. Жёлтый свет из окон ненастоящий. Алексей Павлович, его спокойное выражение лица, опущенные уголки губ, холодный взгляд и чёрные кудри — ненастоящие. Слова не имеют значения, если слов не существует. Слов не существует. Зачем бояться смерти, если её нет? — И всё же, я тебе сочувствую, — голос Алексея Павловича стал мягким, таким же, как прикосновение к голове. Андрей зажмурился, но ужас перед следующим ударом вдруг отпустил его, — Твоя сестра. О ней рассказано слишком быстро, потому никто не разделит твоё горе. Не беспокойся. Я понимаю тебя. Я знаю, каково это. Рассказ о смерти не так страшен, как сама смерть. — Х-хорошо… — Чтобы стать главным героем, тебе нужно делать больше. Тебе нужно сделать что-то, что приведет тебя к исключительности. Твоё нелепое стремление к анализу — всего лишь помощь для тех, кто не сможет понять нас сам. Однако, когда все узнают о твоих мыслях, они будут разочарованы. Потому что профессионал своего дела мыслит не так, как ты. Это скажет каждый настоящий психиатр. Настоящий терапевт. А кто ты такой? Андрей опустил брови. Он был настоящим. Если для становления таковым достаточно закончить университет, работать пять лет подряд и помогать людям. — Мало того, что ты поверхностно прописан. Ты не смог сделать ничего выдающегося. Ты не смог найти то, что выделяет тебя. Знаешь самый простой способ стать исключительным? — Нет. Нет… — Убийство.