Острый человек

Андрей открыл глаза в тёмном, холодном месте. Потолок здесь был низким, чрез щели пробивался свет, и тело вздрагивало на каждом сильном, резком движении. Андрей не сразу осознал, что лежит, и первой мыслью, что ударила по нему, оказалось слово «гроб». Тело дрогнуло. Сердце забарабанило по грудной клетке, чеканя выдохи, сдавливая горло и отдёргивая голосовые связки, как струны. Грудь похолодела, пот скатился по виску и опустился к рубашке, но только сейчас, зажатый между крышкой и дном, потный и ледяной, Андрей ощутил спокойствие. Сипящий выдох сошёл с губ, и тепло, неясное, смутное, вдруг охватило голову. «Я среди мышей и мышат. И я Не мышонок». Он надавил на крышку багажника. Твёрдая и масляная, она окатила ладони слоем пыли. Машина подскочила на новой кочке, удар пришёлся на лоб, и Андрей заскулил, перевалившись на бок. Тонкая линия света поблескивала снаружи, появлялась и исчезала. Ярко-жёлтая, белая, оранжевая, розовая, переливалась, раскачивалась, переливалась, раскачивалась, переливалась, раскачивалась, и помутнела. Андрей услышал шорох. Будто лист бумаги врезался в капот. По-началу он решил, что это листовка, газета или прочая чушь, и даже обрадовался: можно ли, схватившись за картон, надавить достаточно сильно, чтобы открыть багажник? Пальцы тонкие, но ногти — толще. Щель царапает, выгибает и давит. Боль жалит в заусенцы, льётся под кожу и жжёт. Не получается. Даже когда Андрей опускает руки, боль остаётся в руке кипятком. Лист не сдвинулся. Сколько бы Андрей не пропихивал пальцы, он ни разу не наткнулся ни на середину, ни на бока. Если бы лист лежал ровно, не составило труда надавить на середину и затянуть через углы. Если бы лежал боком, уголок, — вот он, оказывается, лежит, — от порыва ветра скользнул под палец. Но ничего. Уже улетел? Машина подскочила. Андрей подставил ладонь и, защитив затылок, снова ударился запястьем. Скорость не сбавлялась, а значит его ожидало ещё несколько таких же ударов. Нужно вынести их. Не важно: умрёт потом или не умрёт. На новом подскоке снова промелькнула темнота. Белизна неба сменилась тенью, и Андрей заметил, что напоминала она прямоугольник или квадрат. Что-то неестественно ровное, лишённое складок, словно они остановились под знаком, или незнакомец накрыл багажник на полном ходу. Андрей схватился за щель ногтями и приподнялся, надавив ботинком. Машина близилась к посадкам. Уже мелькали поля и деревья, дыбилась пыль. Вдали блестели крыши деревенских домов. Покачивались подсолнухи, на соседнем поле зрела кукуруза, и пахло так ярко и сладко, приторно, будто сахар, разведённый в воде. С сипом Андрей вздохнул и перевалился на спину. Новый подскок, новый порыв ветра, новый шорох. Глаза привыкали к темноте, зрачки расширились, и спокойствие сменилось ленивым отчаянием, когда нет сил бояться или грустить, но, вроде как, нужно, потому что человека не положат в багажник покатать, помочь или не дать умереть. Что он помнил? Последний разговор в школе. Алексей Павлович говорил какую-то чушь. Он, должно быть, сектант или по своей натуре человек странных наклонностей. Было ли это заболеванием? Или он намеренно изъяснялся так нелепо и странно? Андрей прикрыл глаза. Какие психические заболевания он знал? Какие симптомы и признаки? Если по алфавиту… Ажитация Амбивалентность Ангедония Астазия-абазия Агрессия Колесо подскочило, боль ударила в бок, и Андрея подбросило в крышку. На этот раз он не успел увернуться, не подставил ладонь, и что-то островатое, что-то неясное врезалось в лоб, как игла. Поцарапался? На чём он остановился? «Агрессия». Теперь надо на «б». Шорох снова наполнил голову. Андрей лениво приоткрыл глаза, слабость не оставляла его, но теперь боль постукивала в висках. Кровь хлынула к ране, но осталась под кожей, и царапина выше глаза так и не выпустила её. Лишь мелкая холодная капля вздулась на середине, и Андрей потянулся её стереть. «Я ненавижу пустые разговоры» гласила надпись в углу. Обрамлённый кусками газет, жёлтый, словно обои, отрывок текста висел в тени. Чёрные буквы словно цветы, узор на старой стене. Так выглядела квартира бабушки Андрея, так показывали кухни в советских фильмах. Блеклые печати, фотографии одного цвета, «будем работать по ударному». Вот, что шуршало. Это газеты. То ли от скуки, то ли в мелкой надежде Андрей взялся за угол листа. Клей поддался с неожиданной лёгкостью — газета отпала, текст под ней стал яснее, и абзац на крышке машины увеличился до страницы. Всё же, было в нём что-то, что выделялось среди газет. Одинаковый из строки в строку размер и шрифт, ни единой фотографии и разделения, лишь монотонные рассуждения незнакомца. Андрей занялся единственным делом похищенного человека — чтение. «Я ненавижу пустые разговоры. Обсуждение погоды, сплетен, покупок и прочей ерунды вводит меня в тоску. При этом, к сожалению, я вырос среди людей, которым интересна тема неинтересности. Само воплощение даже не скуки, а пустоты, вытягивающей из меня силы. Сейчас, пытаясь привести пример того, о чём они любят говорить, я слегка теряюсь: не могу вспомнить ни одну тему. Их слова всегда были для меня белым шумом. Как гудение телевизора во время попытки заснуть. Они любили говорить о ближайшем прошлом. Если бы рассказывали истории о детстве или юношестве, это было бы интереснее. Однако им близко обсуждение актуального: кто встретился им на улице, кто позвонил им, «как хорошо, что мы повернули здесь, а не там. Мы сэкономили время». Я никогда не считал это чувство особенным, но, зная, как редко оно попадается среди толпы, его можно назвать таким. Явное ощущение жизненного плеоназма. Раздражение, когда кто-то говорит об очевидных вещах. Многие под словом «очевидно» подразумевают «небо голубое», «трава зелёная», «я умею дышать». Однако я говорю о другом. Например, «персики были вкусные, я хочу купить ещё». Неужели это не глупое уточнение? «Я хочу купить ещё» достаточно. Кто решился бы на повторную покупку невкусных персиков? Идиот? Уверен, меня назвали бы занудой, если бы я рассказал об этом где-то кроме моей головы. Из-за раздражительности моей семьи и школьных друзей я был вынужден молчать, как рыба, подавая голос иногда в фразах даже более очевидных, чем рассуждения о персиках. «Да, я уезжаю, и мне нужно купить билет», «да, я написал тест правильно и получил хорошую оценку». Моя речь превратилась в свод выученных фраз, которые я не мог исправить даже тогда, когда считал тему интересной. Я говорил одно и то же или начинал с одного и того же. Например, кто-то скажет «Роланд — неидеальный образ героя» с приведёнными аргументами. На что я, как бы себя ни ломал, отвечу «это замечательная мысль». Мне покажут картину «Иуда», и я, как бы ни мучил себя, начну обсуждение со слов «как же это красиво». Чем чаще я об этом думал, тем сильнее погружался в тоску. Меня привлекали сначала интересные истории: фильмы и книги, потом — острые истории, и, хуже — опасные. Я начал думать о том, что моя жизнь станет интереснее, если я обрету роль главного героя. При этом я не хотел никому подражать. Я хотел отличаться. Я хотел жить во вселенной, которая повинуется мне. Получать загадки и сложности, с которыми никогда бы не столкнулся ни один человек. Я хотел бы жить в подводном городе. Я хотел бы обнаружить колодец с проклятьем на дне. Я хотел бы получить звонок с предложением съесть муху за пятьдесят долларов. Я хотел бы убивать за должность, заканчивать звонки фразой «единственное, о чём вы пожалеете: что купили у меня одну акцию, а не две». Я не мог никому рассказать. Меня сочли бы сумасшедшим, потому что книги — всего-лишь книги, а фильмы — всего-лишь фильмы. Я никогда не обрету силу из выдуманных историй. Однако однажды я встретил человека, который сказал, что я могу обрести такой же разум. Что я могу перестать мечтать. — Вы не думали о том, что можете совершить всё, что угодно? — он сделал глоток кофе, — Вы можете выпрыгнуть из окна посреди разговора. Уехать на другой конец страны сегодня же. Вы можете воткнуть ручку в мой глаз. Я тогда очень растерялся. Конечно же я мог это сделать, мне даже, наверное, очень хотелось бы этим заняться. Но я никогда не планировал этого всерьёз. — В ваш глаз, — я повторил как-то несмело, будто переспросил. Острый человек доброжелательно улыбнулся. — В мой. — В ваш я бы не хотел, — моё пояснение было нелепым, потому что я боялся спугнуть его то ли несмелостью, то ли лишним стремлением его убить. — Почему? — Вы меня, кажется, понимаете. Я не хочу убивать того, кто может меня понять. — И правда, — он развёл руками, — всё закончится, если вы убьёте меня сейчас. Он рассуждал об этом так серьёзно. Мы сидели в людном месте — больнице. Кругом ходили работники: медсестры и врачи, посетители: больные и заблуждавшиеся в том, что они больны. В здравом уме никто не смог бы подумать, что я — формацевт, вдруг вскачу и воткну ручку в чужой глаз. Нет, это не смущало меня. Наоборот, меня пьянила возможность разорвать привычность сегодняшнего дня. Возможность стать главным героем на сладкую минуту. Острый человек был единственным, кого я всерьёз смог бы убить, но также был тем, кого я никогда бы не тронул. Мы понимали друг друга. Он знал, чего я хочу. — К тому же, — подтвердил я, — это было бы очень неловко. Чтобы сильно ударить вас, я должен очень разозлиться. А если я сделаю это без злости, я могу промахнуться. — Дело не в этом, — Острый человек засмеялся, — а в том, что вам всерьёз пришлось бы встать, чтобы прицелиться. Я готов пойти за ним куда угодно. — Вам не нужно внимание, я прав? Вы согласны быть главным героем и для себя самого. Популярность помешает вашей истории. Вы не маньяк, вы не хотите оставлять никому подсказок. Вы хотите жить с ощущением погони. — Я… — А популярность приведёт к очевидности. К жизненному плеоназму. Убийство ведёт к поиску полицией. Розыск ведёт к тюрьме. Вы не хотите прятаться. Но и быть убийцей в законе вам тоже не по нраву. Ни один герой книги не знает, что его любят читатели. А каждый убийца подозревает, что часть населения обожает его. Это так неправильно. — Это так неправильно, — повторил я тихо, заворожённо, будто маленькая влюблённая девочка. — А я вижу, вы в этом заинтересованы,» Андрей потянулся за новым куском бумаги, но угол ускользнул от него. Увлечённый чтением, он не заметил, что машина остановилась, и, хуже — не успел осознать, что открывается крышка. Темнота сменилась белым, но даже сквозь ясный, яркий свет виднелся силуэт. Алексей Павлович был спокоен. Ничего, абсолютное «ничего» выражало его лицо, даже когда он сбросил Андрея наземь. — Ты никогда не замечал, что бог подаёт тебе знаки? Андрей попытался отползти, но страх сдавил горло, и всю смелость, всю силу он потратил на то, чтобы схватиться за шею, пытаясь вдохнуть. — …Повторяющиеся числа, одни и те же слова в телевизоре и в разговорах незнакомцев. Пыль поднялась, как искры от костра, и Андрей зажмурился, пытаясь не обжечься. Тогда Алексей Павлович придавил его голову к земле и потянулся к багажнику, удобнее расположившись ботинком. Там, под внутренней крышкой, он нащупал лопату. — …Клочки бумаги в метро. То, как кто-то разорвал газету и оставил её под твоим сидением в самолёте. Это — намёки на твоё продолжение. Алексей Павлович облокотился на колено и вставил лопату в землю. Андрей сглотнул, когда острие едва не задело его висок. — Тот, кто не хочет видеть, замечает только куски. А я вижу огромные отрывки текста. Я знаю свою судьбу. Я знаю, что будет дальше. Я знаю бога лично. Я знаю Автора лично. Я знаю, кто есть Бог. Подул сильный ветер. Андрей не сразу понял, что это — лишь порыв, а не ледяная вода. Лицо уже побледнело, капли пота зажглись от холода, и тело дрогнуло в смеси гнева и страха. Почему он должен был это терпеть? Почему, вернее: он не мог заставить себя перестать, даже когда из слабостей имел только усталость? Андрей поднялся на локте. Но плечо выгнулось, жгучая боль охватила руку, и под порезом показалась кровь. Его ударили лопатой. Так быстро, что заметить он успел лишь промелькнувший серый цвет. — Знаешь, в чём проблема главных героев? Их используют, чтобы раскрыть других. Или это их путь, или «раскрываться на контрасте». Я не позволю выделяться на моём фоне. Тот, кто знает, что происходит, не может проиграть. — Я не… Руки Андрея дрогнули, обхватив лопату. Тогда Алексей Павлович отпихнул его и с размахом прицелился в шею. Свист лопаты застрял в ушах, и Андрей вовремя перевалился на бок. На этот раз удар не ускользнул от него, и кровь поползла по щеке. — Я не знаю, о чём ты! Я просто хочу домой! Тогда Андрей почувствовал, будто его окатило водой. Во рту остался привкус земли, на губах — солёные капли. Поднимаясь на колени, Андрей заметил, губы не только мокрые. Красные. Кровь. Снова. Тогда он согнулся, потому что его опять ударили в спину. С хрипом тело перевалилось на бок, шея заломила, вздулись вены; казалось: ещё немного и нагреются, набухнут и лопнут. Хватаясь за шею, Андрей оттолкнул Алексея Павловича ногами. Лопата отскочила и упала. Алексей Павлович застыл в осознании: «если отойти, Андрей убежит», потому навалился на него сверху, сомкнув ладони на чужой шее. — Ты думаешь, кому-то интересно узнавать мир через тебя? Зачем? Почему бы не использовать человека, который о мире уже всё знает? Андрей закашлялся, пытаясь надавить на чужое лицо. Однако дрожащие руки били по щекам не сильнее тканевой куклы. — Хватит… — Хочешь знать, кто такой Берта? — Хватит. — Хочешь знать, что случилось с твоей сестрой? … Он никогда бы не подумал, что ребёнок — маленькая девочка, лет, наверное, двенадцати или десяти, — может поднять лопату. Однако Даша не только взялась за неё, но и замахнулась, и громкий, трещащий звук, эхом разошёлся по лесу. Или Андрею показалось, или он слышал звон, такой же, как от удара ложкой о сковороду: туповатый и недолгий, но яркий, зажёгший уши. Он не сразу поймал себя на том, что лежал под тяжёлым телом. Глаза Алексея Павловича ещё были открыты, но вздрагивали грудь и спина, согнулись уголки губ. Шок охватил лицо, судорога била от лба до шеи: в полутьме щёки Алексея Павловича подёргивались, кожа гнулась морщинами. Складывалась и выпрямлялась, будто пластилин. Андрей не закричал. Незачем. Страх сменился облегчением, словно после холодного душа. От этой мысли легче стало стирать пот — крупные, солёные капли в перемешку с грязью. Поначалу показалось, что это — слёзы. На этот раз — нет. — Извини. — А?.. Даша отложила лопату. В отблеске солнца промелькнула её рука. Тонкая ладонь опустилась на пиджак Алексея Павловича. Шорох. Снова звон. Теперь — ключей. Но звон негромкий, отрывочный, вперемешку со стуком от пластика. Так, Андрей понял, что Даша достала ключи не от дома. От машины. Она собиралась вести? — Ты умеешь водить? — он произнёс так растеряно, что не узнал свой голос. — Немного. — Врёшь. Даша помотала головой. Это могло стать отличным заверешнием дня — приехать «домой» на «своей машине» со «своим ребёнком». Андрей даже оказался так практичен, что заранее испугался слететь в кювет. После — задался вопросом, почему позволит сесть за руле Даше, а не будет вести сам. Однако эти рассуждения оказались бесполезны. Машина не завелась. На чёрной дороге то пыль, то грязь. Ярче кажутся поля и трава, деревья вдали, крыши и белое солнце. Жара нет. Дождя — тоже. На усеянном тучами горизонте лишь тени знакомых зданий. Слева — пшеница. И справа — пшеница. Холодный, свежий, приторный воздух. Андрей не может идти сам. Удары лопатой оставили на ногах синяки, и, хуже — мышцы, сжатые от страха, до сих не ослабли. Прямые ноги сменяли шаг за шагом. Боль давила на бока и живот. Иногда со рта падал кашель, но это, должно быть, не раны. Просто ветер. — Это мой отец. — Что? — Алексей Павлович — мой отец. — Настоящий?.. — Нет. Настоящего я не знаю. Они недолго шли молча. Запах цветов смешался с пылью, и Андрею почему-то показалось, что пахнет дорога сыром. — А ты знаешь своего папу? — Да. Пару раз видел. — «Пару раз»? Улыбка Андрея подёрнулась. — Не думай, что это плохо. Я не очень его помню. Но люблю. Всё-таки, он что-то для меня сделал. Я ему благодарен. — Какой-то дурак это придумал. — Дурак? — Люди надеются на семью не потому, что они на самом деле близкие люди. А потому что «семейные узы» — единственное, что нельзя исправить, и единственное, что можно эксплуатировать. Друзей не держит вместе ни один долг: если друг помогает, то исключительно из желания помочь. Если помогает член семьи, то только потому, что «должен», и потому что ждёт, как «должны» окажутся другие. А если не помог, заставит верить: «я сослужил тебе услугу тем, что родился. Или тем, что родился ты». Андрей озадаченно наклонил голову. Неужели так мог рассуждать ребёнок? Должно быть, она прочитала это в какой-то книжке или услышала от своего отца. И всё же, была в рассуждениях часть правды — думая о том, что должен отцу, Андрей не мог справиться со слабой печалью, забивающей нос. — Нет. Точнее…я не чувствую какого-то долга. Я пытаюсь быть благодарен всем вокруг. Независимо от того, семья мы или нет. — И тому, кто убил Костю? Ноги стянуло. Андрей остановился. Даше пришлось выпрямиться, чтобы не рухнуть вместе с ним. — И что ты в нём нашёл… Вы знали друг друга меньше дня. Наверное, в этом и правда было что-то глупое. Андрей не знал ни настоящего имени Кости, ни где он жил, ни кем работал. Не помнил даже, спросил ли, убивал ли Костя людей. На кого он учился? Кем мечтал стать в детстве? Есть у него семья? Жена? Дети? И всё же, даже не зная, какие книги Костя любил читать, и какие передачи смотрел вечером, Андрей не мог избавиться от воспоминаний о нём, как о старом друге. Словно знакомы они были очень и очень долго. Вот это и было словом «семья». — Не знаю. Хороший он. Он старался мне помочь. — Ты привязываешься ко всем, кто тебе помочь старается? — Наверное. Помогают же по какой-то причине. — Нет. Не «потому что», а «для чего-то». Андрей озадаченно наклонил голову. — Я помогаю, чтобы ты спас меня. — От чего? Пришлось приложить усилия, чтобы отвращение не отобразилось на лице. Очевидно, что скажет Даша: она попросит вывести её из города. В таком случае, всё, что она говорила ранее — не более, чем выдумка или попытки вызвать жалость. Быть может, она и вправду знала Павла, быть может, и в правду любила мать. Однако единственное, в чём она была искренней до конца, и единственное, что никогда не скажет вслух: она не только умная, но и рассчётливая девочка. Умный ребёнок хуже взрослого глупца. — Мне нужен врач. — Зачем? — Я не умею завязывать раны. Андрей осмотрел её с ног до головы, но так и не заметил ранений. Даша знала, что кто-то собирался напасть? Зачем? — Ты думаешь, кто-то хочет… — Да. Думаешь, некому желать мне смерти? — Точно, — он хмыкнул, но запутался в собственных ногах и удержался лишь потому, что его поймала Даша, — Спасибо… — Мой папа тоже врач. Но он, наверное, умер. Ни то чтобы ребёнок мог ударить лопатой так сильно, что нанесёт травму взрослому. — Хотя, обычно он не умирает. — «Обычно»? Даша кивнула. Пыль и земля сменились щебнем (почему они не засыпали им всю дорогу?), прекратилось поле, и пшеница сменилась зеленью цветов и пожжённой местами травой. Андрей не видел ягоды, а Даша, из-за роста, видела очень хорошо, но достать не могла — не дотягивалась. Если возьмёт, упадут оба. — Он подсматривает, что будет дальше. — Чушь. — Он знает, что будет потом. Может быть, даже знал, что я его ударю. Детская фантазия губительна, когда речь заходит о серьёзном. Алексей Павлович промыл ей мозги. Интересно, было это обычными детскими заблуждениями или Алексей Павлович «поделился» с ней заболеваниями. В конце концов, не исключено, что он — её настоящий отец. Внешне они похожи. Пока она несла бредни, Андрей вспомнил случай из своей практики. Касался этот случай, неудивительно, Берты, и он лишний раз поймал себя на том, что вспоминает о нём с каким-то неудержимым теплом, словно о собственном ребёнке. Итак, когда они только-только начали сеансы, Берта обратился с жалобой на суицидальные наклонности. Он был наполнен навязчивой идеей самоубийства через повешение, потому что, как он говорил «это мой любимый способ». При этом Берта был уверен, что умрёт от другого — упадёт с высоты. Разобьётся. И главная проблема, которую он для себя выделил: «Что мне нужно сделать, чтобы умереть правильно?» — Ты меня не слушаешь, — Даша перебила, и Андрею снова стало скучно. — Я слушаю. — О чём я говорила? — О подсказках. Она кивнула. Сработало. — Папу любит автор, потому что папа любит читать. Это был уже третий раз, когда Андрей, раненый, проходил мимо одного и того же забора. На этот раз там не сидела тучная женщина, лишь девушка, которая недавно болтала с Алексеем Павловичем. Они снова встретились взглядом, она снова беспокойно вытянулась, будто поняла, что что-то случилось, и нахмурилась. Далее разговор не зашёл.