Колесница Правосудия

— А н-нельзя было раньше сказать, что я-ха отрывал в шкафу зимнюю форму ради-кх этого?       Акечи тянет губы в по-сладкому коварной улыбке, а руки по чужому телу, слегка надавливая пальцами в некоторых местах. — И ты бы меня послал, Сакамото.       Он начинает с правой лодыжки, голой из-за привычных глазу подворотов на штанах в клетку, задерживаясь на той мягкими прикосновениями и поглаживаниями. Скользит дальше по маршруту икры-колени-бедра, немного медленнее левой рукой, чем противоположной, которая успевает оказаться за это время под застегнутым на все пуговицы блейзером. Собственные колени по простыням двигаются вместе с руками, придвигая тело ближе к раздвинутым ногам; Акечи частично раздвигает собственные, кладя на них чужие бедра и прижимаясь теснее.       У Сакамото ноги длинные и в школьных штанах, даже если те и не обтягивают их, кажутся достаточно худыми в любой части. Лишь только когда касаешься их своими руками, с которых сняты — чтобы чувствовать чужое тепло — привычные перчатки, лишь только когда тот носит шорты, занимаясь в спортзале, бегая утром в парке или просто читая на кровати какую-то мангу, можно ощутить напряженные временами, от продолжающихся довольно долго болей, мышцы, упругие бедра или голени. Они у него все равно сильные, сжать талию могут так, что начнет болеть спина, и так извечно саднящая почти в каждом уголке от красноватых полос, оставленных короткими ногтями.       Одной рукой немного сложновато расстегивать большие красные пуговицы блейзера, но он и не жалуется. Акечи бы, возможно, и помог себе второй или попросил бы сделать это самого Сакамото, тем самым излюбленно дразня его, но. Его правая рука слишком хорошо ощущает тепло чужого тела (оно уже почти горячее, хах), несмотря на слой белоснежной водолазки, и прерывать свои движения, даже если пробраться дальше становится только сложнее, совсем сейчас не хочется. А когда с четырьмя пуговицами стало покончено, он наконец-то мог приступить к освобождению Сакамото и от ремня на штанах, всего чисто белого, но с позолоченной пряжкой. С ним разобраться, к счастью, выходит намного быстрее и легче.       В отличие от горячей, потной, гладкой кожи живота Сакамото, по которой Акечи медленно ведет пальцами обеих рук, поглаживая практически всей ладонью под водолазкой, те у него холодные, суховатые, с несколько грубыми подушечками. Но все еще мягче, чем извечные на руках черные перчатки.       Касаться Сакамото так приятно.       Акечи склоняется к мелко дрожащему плечу, поворачивая свое лицо к другому и кладя голову на ту же мягкую подушку, которую заняла светлая макушка. Подбородок утыкается в надплечье, а нос под ухом, глубоко вдыхая запах шампуня и геля для душа: кажется, первый был с шоколадом, а второй с цитрусами. А еще тянет легким ароматом съеденного этим днем рамэна на двоих. — Т-ты ебучий из-звращенец, зна-ешь это? — скулит Сакамото, сжимая в руке край подушки, что будто вот-вот и оторвет. Он весь красный, дышит быстро и коротко, слегка подрагивает почти всем телом и смотрит туманными глазами только в потолок, намеренно избегая взгляда на что-либо другое. — Мгм.       Извращенец или нет, ну, Акечи в общем-то все равно. Не его проблема, что школьная зимняя форма Шуджина смотрится на Сакамото до томной боли внизу божественно.       Руки продолжают медленно и нежно двигаться под водолазкой.