Небольшой талант

Тирион, 1490 Вчерашний обед оказался тяжким делом. В сущности, наши семейные обеды всю неделю были мрачными, и потому я решил вспомнить свои музыкальные упражнения . Я уже много лет ничего не играл, но должен же хоть кто-то развеселить собравшихся за столом. Пусть уж лучше отец и все остальные смеются над моими жалкими попытками, чем переживать еще один обед в зловещем молчании. Хотя никто ничего не говорит, я знаю, о чем они думают. Дед, сидящий во главе стола, опечален отсутствием своего первенца, и страдает из-за того, что Валар не позволили ему самому разрешить возникший между сыновьями спор. Я очень люблю деда, но не могу не согласиться с Валар. Дело дошло до оружия (которое вообще запрещено), и отец был ранен, хотя и легко. Уже одно это ужасно для нашей семьи - для королевской семьи, которая должна подавать пример нашему народу, это непозволительно. И потом, хоть он и заявляет, что одинаково любит всех своих детей, все знают, что дядя Феанаро - его любимец. Дед не смог бы остаться беспристрастным в этом деле. Его следовало лишить возможности решать. Но дед очень обижен. Он воспринял это, как недоверие. В свою очередь, отец тоже обижен, потому что излишняя благосклонность деда к дяде сейчас более очевидна, чем когда-либо. Он чувствует, что его отец недостаточно его любит. Поскольку он любит деда, он не смеет признаться в том, что благодарен Валар за вмешательство. Он не смеет признаться и в том, что порез на груди, хоть и неглубокий, болит. Болит, во-первых, потому, что рана пришлась на неудобное место, и ему больно, когда он дышит (не может же он не дышать), а во-вторых, из-за того, что она значит - и этого он не забудет, даже когда порез полностью заживет. Он, конечно, сказал и деду, и Валар, что прощает дядю Феанаро. Не знаю, действительно ли он простил, или просто поступает так, как должно. Мама и бабушка сердятся на деда, потому что он так явно тоскует по дяде Феанаро, да еще в присутствии второго сына - а он ведь жертва, в конце концов! А сейчас они уже сердятся и на отца, который, по их мнению (которое я разделяю), должен был напомнить деду о том, что на самом деле произошло, и в чем состоят его обязанности. Они стараются сделать так, чтобы в доме был порядок, а слуги не распускали лишних сплетен на улицах и так взволнованного Тириона. Не далее как вчера я слышал, как мать сказала, что если главы наших домов ничего не предпримут, она переселится в дом дяди Арафинвэ. Я не могу ее винить. Конечно, не могут же обеды быть ТАКИМИ тяжкими. Тетя Нэрданэль, единственная, кто сохранил здравомыслие в доме дяди Феанаро, винит себя в том, что она не смогла предотвратить случившееся. Вряд ли в этом есть ее вина, но она не верит ни бабушке, ни матери, ни кому-либо другому, когда ей говорят об этом. И, конечно, она оплакивает потерю детей, моих двоюродных братьев, балбесов, которые, хотя изгнали одного дядю Феанаро, не нашли ничего лучшего, чем побежать за ним. Родив семерых, она была вправе ожидать, что хотя бы один верный сын решит остаться с несчастной одинокой матерью. – но нет. Даже Руссандол - даже Амбаруссар – покинули Тирион и, судя по всему, не собирались возвращаться, пока не пройдут двенадцать лет. У Руссандола еще хватило наглости попросить меня приезжать почаще к нему в Форменос, куда они уехали. Он просил писать ему. Не думаю, что я отвечу на его первое послание, которое сейчас валяется, скомканное, у меня под столом. Я говорю себе, что для него было естественно последовать за отцом, и не следовало ожидать чего-то другого. Но я чувствую себя так, точно меня предали. У остальных родичей преобладающим чувством является гнев. Ириссэ, наверно, будет недоставать ссор и совместных охотничьих вылазок с Тьелкормо. А в остальном, никто, кроме меня, не связан с домом дяди Феанаро прочными узами. Отсутствие двоюродных братьев не играет для них особой роли. Они злятся лишь потому, что отца обидели и оскорбили, а он не жалуется, хотя, как нам кажется, должен. Да, веселенькая компания у нас собралась за обеденным столом. И вот так будет все двенадцать лет. Нет, двенадцать лет - это многовато. Я полон решимости сделать так, чтобы все это перестало нас давить. Кто-то ведь должен предпринять какие-то шаги, и если никто больше не собирается этого делать, то задача, очевидно, ложится на меня. Беда в том, что я уже очень много лет не играл на арфе. Калиэн, которая обучала меня в детстве, вернулась к своему народу, вышла замуж за одаренного ваниарского певца и родила одаренных ваниарских детей. Так что еще до рождения Ириссэ отцу пришлось согласиться с тем, что второго Макалаурэ из меня не выйдет, что у меня в лучшем случае есть небольшой талант. После ухода Калиэн меня не принуждали заниматься музыкой. Я играл лишь в тех редких случаях, когда меня просил подыграть Макалаурэ, и тогда я пользовался нотными листами (если мы не импровизировали). Поэтому у меня есть только ноты для юных, неопытных музыкантов. Прошло время с тех пор, как мои пальцы прикасались к струнам. Я едва ли могу сыграть свой детский репертуар. Да и, в конце концов, я уже не в возрасте Аракано. Меня выручает «Песня о Древах» Румила. Я вспоминаю, как я пытался ее выучить, когда был для этого слишком юным и неумелым. Калиэн заставила меня переписать ее собственноручно (без сомнения, она надеялась, что это отвадит меня от занятий). Чтобы поменьше рисовать линеек, я еще и сплющил ноты, так что читать их стало еще труднее. Как-то мы с Макалаурэ играли эту мелодию и вариации к ней, и, поскольку она все же далеко превосходила мои способности, я смог ее сыграть только после многократных повторений. Уверен, что если как следует поупражняться, то у меня и снова получится. Эта музыка явно подойдет больше, чем «Радость Манвэ: Двенадцать этюдов для маленьких арфистов» и тому подобное. Так что я настраиваю свою несчастную арфу, столь долго пребывавшую в пренебрежении, и беру с собой, отправляясь на обед. И после второго блюда я заявляю о своем желании поднять общий дух , «если только смех его поднимет», и сыграть что-нибудь. Мои пальцы (которые уже болят после репетиции - видите, насколько я полон решимости!), падают на струны, и я пою так, точно сам там был: - Из темного леса, где воды поют… Выходит не так уж и плохо - по правде говоря, я очень доволен собственным исполнением, и хоть я и не жду аплодисментов от своего избалованного Макалаурэ семейства , мне кажется, я заслуживаю большей похвалы, чем та, что мне воздали. Когда я занимаю свое место, отец берет меня за руку. Значит, он, по крайней мере, ценит мои усилия. - Я поеду в Форменос, - внезапно говорит дед, и все смотрят на него мрачно. Он продолжает: - Думаю, Феанаро нуждается во мне больше, чем вы. Я разделю его изгнание. Что мы должны отвечать? Отец , не раздумывая, отзывается : - Отец, но ты нужен нам здесь. Дед печально улыбается. - Дорогой мой, я только порчу вам настроение. Вам станет лучше, когда здесь не будет меня с моим горем. Вижу, как отец сжимает губы, пытаясь удержаться от резкого ответа. Но это ему не удается. - Неужели ты думаешь, что МЫ довольны этой ситуацией? Нам будет плохо, хоть с тобой, хоть без тебя. Потом в голосе появляются просящие ноты: - Отец, пожалуйста. Ты ведь не можешь оставить свой народ. - Я не могу считать себя королем, пока Феанаро в изгнании, - говорит дед, и берет отца за правую руку. - Нолофинвэ, я поручаю свою должность тебе. Я знаю, ты будешь хорошо ее исполнять. А я должен ехать. Отец опускает голову, и я пытаюсь угадать, доволен ли он, или испуган таким оборотом событий. Однако долго размышлять не приходится . Дед смотрит на меня. - Мне понадобился бы помощник , - говорит он. - Может быть, один из моих внуков захочет поехать со мной? «Один из внуков». Никто из моих братьев точно не захочет ехать в Форменос, так что совершенно ясно, что он говорит обо мне. Я понимаю, что дед пытается сделать. Он хочет дать мне возможность провести следующие двенадцать лет не здесь, среди печальных родственников, а с семьей дяди Феанаро. А там Руссандол. Мне вспоминается, как я бывал в доме дяди Феанаро, и те уныние и тоска, которые я ощущал, возвращаясь к родителям. Мне вспоминается, как я спорил с отцом о всяких мелочах, и как однажды я, разозлившись, заорал: «Лучше бы моим отцом был дядя Феанаро, а не ты!» Конечно, это было не всерьез, и я потом попросил прощения; но сказанного не воротишь. Мысль об этом запала. Подозреваю, что и отец этого не забыл. Он выпускает мою руку, будто показывая, что не станет пытаться повлиять на мое решение, что я свободен поступить так, как пожелаю. Его ладонь лежит на столе. Он тоже знает, что делает отец. Признаюсь, на мгновение я едва не поддаюсь искушению. Но лишь на мгновение. - Прости, дедушка, но, боюсь, что если ты поедешь, тебе придется обойтись без моей помощи, - говорю я. Мой голос звучит холоднее, чем мне хотелось. - Мое место рядом с отцом, - говорю я более примирительно. Теперь я сжимаю руку отца. Он смотрит на меня с искренней благодарностью. У деда взгляд удивленный и, кажется, немного обиженный. Тут уж я ничего не могу поделать. Дядя Феанаро может мне нравиться больше всех, но я не намерен потакать пристрастности деда. И я не побегу за Руссандолом, который и не подумал остаться здесь, со мной и со своей матерью, которая тоже отказалась от предложения деда поехать в Форменос. Наше место здесь. И мы переселяемся в дом деда, и отец занимает его трон. Бабушка и тетя Нэрданэль часто приходят, когда я занимаюсь на арфе. Я решил снова начать играть, чтобы избавиться от тишины, которая по-прежнему слишком часто нависает над нами. Они, кажется, ищут в этой музыке утешения. В «Песни» Румила - оказалось, что это любимая песня тети Нэрданэль. Исполнение этой музыки становится привычкой. Мы привыкаем к своему новому положению.