Не как у всех.

— Паршивец… — стон, — мы же договорились никаких минетов, — стон, — когда я, блять, за рулём. — М? — невинными глазками хлоп-хлоп в то время, как сам проходится языком по венкам, поглаживая ноющие яйца рукой. — Это вообще ты решил, — поцелуй внизу, — что мы не трахаемся, когда ты водишь, — поцелуй посередине, — я был изначально против этой дурацкой идеи, — и наконец-то поцелуй в мокрую от смазки головку.        Машина сзади сигналит. Точно. Нужно еще рулить, домой бы доехать. — Ты просто плевать хотел на мои принципы, засранец, — на что Кадзуха тихо смеется. — Ну кто же виноват, что все твои принципы заканчиваются в тот момент, когда я встаю на колени, — правда.       Какая же, сука, правда. Скарамучча готов был послать любый принцип к хуям только бы это сокровище так желанно отсасовало б ему. Кадзуха вообще стоит только посмотреть на Скарамуччу. А если еще и рот откроет! Обоги! Останется только мысленно перебрать позы, в которых хочется его выебать. После придирчивого отбора Скарамучча понимает — во всех.       Кадзуха отлипает от члена и смотрит, смотрит… и тут ме-е-едленно облизывает верхнюю губу.  — Ты забыл? — Скарамучча вопросительно смотрит, отдышки не хватает, чтобы подать голос. — Забы-ы-ыл, — и хитро с зубами улыбается, открывает рот и….       Сука.       Это полное падение. Вот оно — падание Скарамуччи. Кто ж знал, что его паршивцу нужно только стоять перед его стоячим членом и показать свой прокол на языке. Хм… он не чувствовал его, а это означает только одно.       Скарамучча понял. Конечно же, понял. — Заглатывай в этот раз до конца,  — угроза.        Угроза ж?       Кадзуха усмехнулся. Для него это награда, даже просить не нужно.       Открыл рот и…       Господи, ты и правда существуешь.       Когда губы наконец смыкаются у самого основания, а нос упирается в низ живота, Скарамучча резко втягивает воздух сквозь зубы, пальцы судорожно сжимают кожу на руле так, что костяшки белеют. — Блять, Кадзуха… — выдох, — ты божество, ты знаешь это?       Кадзуха не отвечает — рот занят, горло работает, глотательные движения массируют головку где-то глубоко внутри, пирсинг отдает холодом с жаром рта, и это уже не просто минет, это казнь через удовольствие. Он делает паузу, чуть отстраняется — ровно настолько, чтобы Скарамучча почувствовал холод воздуха на мокрой, горячей от слюны коже, — а потом снова, одним долгим, плавным движением до упора.       Машина слегка вильнула. — Кадзуха, сука, я сейчас в столб… — рычит Скарамучча, но при этом бедра сами собой толкаются навстречу, мелко, жадно, будто тело уже не слушается мозга. Он переключает передачу дрожащей рукой, потом снова вцепляется в руль, — Ты ненормальный…       Кадзуха тихо хмыкает — вибрация от смеха проходит по всему стволу, и Скарамучча почти воет, запрокидывая голову на подголовник. Светофор впереди мигает жёлтым. Он вдавливает педаль газа чуть сильнее, чем надо. — Быстрее, — хрипит он. — Или медленнее. Или… блять, делай что хочешь, только не останавливайся.       Ого. А это что-то новенькое.       Настолько, значит, довели?       Кадзуха поднимает глаза — огромные, тёмные, с мокрыми ресницами — и смотрит прямо в лицо Скарамуччи, пока губы скользят вверх-вниз, а язык рисует хаотичные, жадные узоры по венам. Потом он нарочно медленно вытаскивает член почти полностью, оставляя только головку во рту, и начинает работать языком именно там, где Скарамучча сейчас наиболее чувствителен — короткие, быстрые касания прямо под уздечкой.       Скарамучча шипит, бьёт ладонью по рулю. — Я тебя сейчас прямо здесь на обочине поставлю раком, — стон, — К-а-адзуха, чёрт…       Кадзуха, не отрывая взгляда, медленно-медленно заглатывает снова, до конца, и замирает, сжимая горло ритмично, будто хочет выдоить его досуха. А потом начинает двигаться быстрее. Намного быстрее.       Чёрт, малыш, ты точно создан, чтобы сосать мне. До конца моих дней. Сигналы сзади периодичные. Кто-то орёт что-то неразборчивое. Кажется, их уже давно обгоняют.       Скарамучча почти не видит дорогу — перед глазами плывут пятна, дыхание рвётся, бёдра дрожат. — До капли, слышишь? — приказал.       Улыбка.        Приказывать не нужно, Кадзуха и так это планировал высосать всё, что можно. Кадзуха не отстраняется. Наоборот — прижимается ещё плотнее, носом в лобок, и глотает, глотает, глотает, пока Скарамучча не выгибается всем телом, не вдавливает педаль тормоза (машина дёргается, глохнет прямо посреди пустой ночной улицы), и не кончает с длинным, надорванным стоном, вцепившись одной рукой в волосы Кадзухи так, что тот шипит от боли сквозь член во рту. Когда волна наконец отпускает,       Скарамучча тяжело дышит, привалившись лбом к рулю. Машина стоит криво, двигатель молчит, фары освещают только асфальт и часть обочины.       Кадзуха медленно поднимается и садится на колени Скарамуччи, вытирает языком уголок губ и смотрит с такой невинной, кошачьей улыбкой, будто только что помог донести сумку с продуктами.       Ну и паршивец же… Хлопает тут своими красивенными глазками.             Божество… — Ну что, — тихо, с хрипотцой, — еще раком сделаем? — обоже, всё, что ты только захочешь! — Вот только… до дома-то доедем? Или мне ещё разок напомнить, почему твои принципы — это такая хрупкая вещь?       Скарамучча медленно поворачивает голову. Глаза всё ещё стеклянные, щёки горят. — Заткнись, — выдыхает он. А потом, после паузы, добавляет тише: — …и пересядь, пристегнись. Потому что теперь я точно буду гнать.       Кадзуха смеётся — тихо, довольный, победный смех. И, конечно же, пристегивается.

***

      Аудитория гудела, как улей.       Кто-то спорил о домашке, кто-то доедал булочку, кто-то просто лежал на парте, демонстрируя философскую позицию «я существую, и этого достаточно».       Кадзуха сидел у окна и лениво прокручивал ручку между пальцами. Не напряжённо. Не тревожно. Просто… задумчиво.       Прошла уже неделя с того утра на кухне.       Неделя, в которой ничего резко не изменилось — и от этого изменения ощущались сильнее.       Скарамучча всё так же приходил поздно.       Всё так же исчезал на задания.       Всё так же не рассказывал лишнего.       Но теперь он писал. Коротко. Неуклюже. Иногда будто через силу, но писал.       «вернусь под утро»       «жив, не ной»       «поел?»       «не пропадай»       Никаких признаний. Никаких красивых слов.       Но в этих сообщениях было то, чего раньше не существовало вовсе: след присутствия.       Выдох. Облегченный выдох. Появилась улыбка.       Так вот оно — счастье.       Кадзуха больше не сидел, вслушиваясь в каждый звук ночью, как в приговор.       Он просто… знал, что если станет страшно — можно написать. И, возможно, вуаля, получит ответ. Это не делало всё идеальным, но делало всё — настоящим.       Цок-цок каблуки.       Рядом плюхнулась Мона, слишком громко, как всегда. — Я официально объявляю этот день проклятым, — заявила она, опуская голову на парту. — У меня Меркурий в ретрограде, Венера в депрессии, а кофе сегодня был без души.       Кадзуха чуть улыбнулся. — Может, просто бариста устал.       Мона медленно подняла голову и посмотрела на него с трагизмом уровня античной трагедии. — Ты сейчас серьёзно пытаешься логикой объяснить энергетический дисбаланс Вселенной? — Я просто предлагаю альтернативную теорию, — спокойно ответил он.       С другой стороны стула раздался ленивый смешок. — Теория номер два: ты просто драматизируешь, — подал голос Хэйзо, не отрываясь от блокнота. — И да, я могу это доказать. — Не смей, — Мона ткнула в него пальцем. — У меня и так хрупкое духовное равновесие. — Оно у тебя ломается каждый вторник. — Потому что по вторникам у меня сложные аспекты!       Тому, сидевший впереди, обернулся через плечо и спокойно добавил: — Зато по средам ты обычно счастлива.       Мона расплылась в улыбке. — Вот он! Томо-зайка меня понимает.       Хэйзо вздохнул. — Томо-зайка просто дипломат.       Кадзуха слушал их и ловил себя на странной мысли: раньше он тоже был просто здесь, просто смеялся, просто существовал в этом шуме.       А сейчас…       он всё ещё смеялся. Всё ещё был здесь.       Но внутри будто появилось второе дно.       Он больше не терялся в разговорах. Он наблюдал их. Берёг.       Мона повернулась к нему. — Кстати, ты в последнее время какой-то… спокойный. — Я всегда спокойный. — Нет, — вмешался Хэйзо, подняв взгляд. — Раньше ты был спокойно-отстранённый. А сейчас ты спокойно-присутствующий.       Пауза.       Мона медленно перевела на него взгляд. — …ты только что разобрал человека, как дело на доске расследований.       Хэйзо пожал плечами. — Привычка.       Кадзуха усмехнулся. — И что это значит?       Хэйзо чуть прищурился. — Это значит, что ты перестал «пережидать» жизнь и начал в ней участвовать.       Томо мягко добавил: — Это хорошо выглядит на тебе.       Мона энергично закивала. — Во-во! Ты стал… хм, не знаю… теплее.       Кадзуха опустил взгляд на ручку в пальцах.       Теплее.       Телефон в кармане едва заметно завибрировал. Скарамучча: буду поздно. не пропадай.       Всего три слова.       Но не «скоро».       Не пустота.       Не тишина.       Кадзуха едва заметно улыбнулся. Мона прищурилась, как хищник, уловивший слабость. — О-о-о. Кто? — Никто. — Это никогда не «никто», — тут же заявил Хэйзо. — Улыбка была слишком мягкой для «никто», — спокойно подтвердил Томо.       Кадзуха посмотрел на Томо (который, кстати, падла знает этого «никто»). Потом на Мону. Потом на Хэйзо. — Вы сговорились? — Мы команда, — гордо заявила Мона. — Мы обязаны знать, кто делает нашего друга таким загадочно-сияющим. — Я не сияю.       Хэйзо поднял бровь. — Ты сейчас буквально сияешь.       Кадзуха устало прикрыл глаза. — Это солнце. — Солнце у тебя в душе, горе романтик, — радостно сообщила Мона.       Он тихо рассмеялся.       И в этот момент, на долю секунды, всё было просто: друзья, шум, утро, лекции, жизнь. Но где-то глубже, под этой нормальностью, жила мысль, которая не уходила:       если даже сейчас всё стало легче… значит, однажды это станет больнее.       И именно поэтому он хотел проживать это по-настоящему. Пока может.

***

      Коридоры базы были холодными. Не метафорически — буквально: металл, бетон, стерильный свет, который не менялся ни днём, ни ночью. Здесь не существовало времени. Только задачи.       Скарамучча стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Наушник в ухе тихо потрескивал — фоновый шум канала связи. — Ты опять пришёл раньше, чем нужно, — раздался спокойный голос.       Он не вздрогнул. Даже не обернулся сразу. — Ты всегда приходишь тише, чем мои мысли, — лениво отозвался он.       Арлекино остановилась рядом.       Высокая, собранная, с тем выражением лица, которое появляется у людей, переживших слишком многое, чтобы тратить эмоции впустую. На ней всё сидело идеально: форма, осанка, взгляд — ах, какая аристократка. — Это не комплимент, — заметила она. — Тогда не буду стараться в следующий раз.       Арлекино коротко выдохнула — почти смешок, если знать, как она обычно «смеётся». — Миссия обновлена, — сказала она, переходя сразу к делу. — Наш информатор всё-таки захвачен. Жив, но в плохом положении.       Скарамучча приподнял бровь. — Оригинально. Обычно «плохое положение» означает «всё в пизде». — Не в этот раз, — спокойно ответила она. — Его держат на временном объекте. Перед транспортировкой.       Она активировала тонкий проектор на браслете. В воздухе вспыхнула схема здания — серые блоки, красные точки охраны, синие — камеры. — Частная структура. Не наша юрисдикция. Грязная. — Все самые весёлые места не имеют юрисдикции, — отозвался Скарамучча.       Арлекино перевела на него взгляд. — Вход с северного сектора. Подвал, технический уровень. Там проще всего.       Он наклонил голову, разглядывая карту. — «Проще всего» — это твой способ сказать «самый рискованный путь»? — Это мой способ сказать «единственный путь, где у нас есть шанс без шума». — А если будет шум?       Она посмотрела на него ровно. — Тогда мы его переживём.       Пауза.       Скарамучча усмехнулся. — Ты всегда звучишь так, будто уже видела худшее.       Арлекино на секунду задержала взгляд на проекции. — Потому что видела.       Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Некоторые темы здесь просто не трогали. — План? — спросил он. — Я — периметр и система. Ты — внутрь. Забираешь его и выходишь по восточному коридору. Там будет окно в охране ровно шестьдесят секунд. — Шестьдесят секунд, — повторил он. — Романтично. — Этого достаточно, если ты не будешь импровизировать.       Он повернул голову к ней. — Ты же знаешь, что я буду.       Арлекино лишь слегка прищурилась. — Тогда постарайся, чтобы твоя импровизация не стоила нам жизни.       Он усмехнулся — на этот раз без дерзости, скорее… честно. — Для этого ты и идёшь со мной.       Она выключила проекцию. — Выдвигаемся через пять минут.       Скарамучча оттолкнулся от стены, расправил плечи. — Как всегда, без права на скуку, — пробормотал он, уже больше себе, чем ей.       Арлекино посмотрела на него вскользь. — Скука — это привилегия тех, кого не ищут. — Значит, нам повезло, — усмехнулся он. — Мы, как минимум, нихуя себе востребованы.       Она ничего не ответила. Просто развернулась и пошла по коридору, шаг за шагом — уверенно, ровно. Скарамучча пошёл рядом, подстраиваясь под её темп.       Они миновали несколько уровней, двери открывались автоматически, узнавая их по биометрии. База словно сама расступалась перед ними. — Транспорт уже готов, — сказала Арлекино, не глядя на него. — Тринадцатый сектор, ангар B. — О, тринадцатый. Люблю, когда судьба шутит, — отозвался он. — Судьба здесь ни при чём. Только расчёт. — Ты убиваешь всю поэзию момента. — Я спасаю жизни, — спокойно поправила она.       Он хмыкнул, но спорить не стал.       В ангаре их ждал тёмный, неприметный транспорт — без опознавательных знаков, без лишних деталей. Идеальная машина для идеальной работы.       Скарамучча остановился у трапа, на секунду задержался.       Выйдет ли вовремя вернуться?..       Арлекино заметила. — Что-то забыл? — Нет, — ответил он после короткой паузы. — Просто… проверяю, всё ли на месте.       Она внимательно посмотрела на него, но вопросов не задала. Вместо этого сказала: — Тогда идём. Время пошло.       Он кивнул и поднялся в транспорт.       Двери закрылись с глухим щелчком. Двигатели зашумели мягко, почти ласково. Очередная миссия. Очередная операция. Очередная точка на карте.       И всё было бы как всегда — если бы не странное, непривычное ощущение в груди. Не тревога. Не страх.       Скорее… осознание.       Что теперь он каждый раз возвращается не просто потому, что «так надо». А потому что где-то есть человек, который ждёт.

***

      Транспорт шёл низко.       Слишком низко, чтобы быть заметным на гражданских радарах, и слишком тихо, чтобы его услышали без специальной аппаратуры. Под ними — промышленный район. Склады, ангары, бетон, ржавчина и дожди, которые никогда не заканчиваются. — Две минуты до точки, — ровно сообщила Арлекино в наушник.       Скарамучча смотрел в иллюминатор, но видел не город — карту, выстроенную у него в голове. Вход. Лестница. Технический коридор. Камеры. Окно в охране.       Обычная работа. — Периметр чист, — продолжила Арлекино. — Вижу два патруля на внешнем круге. Движутся по расписанию. — А внутри?       Пауза. Очень короткая. — Внутри слишком много активности для временного объекта.       Скарамучча прищурился. — «Слишком много» — это сколько? — Как для места, где якобы просто держат человека до транспортировки — вдвое больше, чем нужно.       Хм.       Транспорт мягко коснулся крыши соседнего здания. Магнитные фиксаторы щёлкнули, закрепляя корпус. — Я на позиции, — сказала Арлекино. — Подключаюсь к системе. — Принял.       Скарамучча спрыгнул вниз по внешней лестнице. Движения отточенные, тихие, почти ленивые. Камера повернулась — он уже был в тени. Датчик движения — не сработал. Замок — поддался за три секунды.       Подвал.       Запах ударил сразу.       Металл. Пот. Электроника. И ещё что-то… кислое, человеческое, слишком долгое. Он двигался по коридору, считая шаги. Раз. Два. Три. Поворот. Всё шло по плану.       Пока из-за угла не донёсся голос.       Грубый. Раздражённый. — Да поебать мне, что он «не выдерживает»! — кто-то рявкнул. — Мне нужно, чтобы он говорил!       Скарамучча замер. Не по инструкции. Но замер.       Второй голос — тише, нервнее: — Он уже говорит! Просто… он несёт какую-то хрень! — Типа? — Типа… — человек замялся. — Типа «он готовит место». «Он ищет того, кто подойдёт». «Не все выдерживают форму».       Тишина на секунду. — Он под наркотой, — раздражённо бросил первый. — Вот и несёт. — Но он это повторяет, — упрямо сказал второй. — Одно и то же. Уже третий час.              Скарамучча медленно вдохнул. Медленно выдохнул. Странно это всё. — Арлекино, — тихо сказал он в канал, не двигаясь с места. — Слушаю. — Где по плану должен быть информатор? — Камера B-17. Северный блок.       Он посмотрел на обозначение на стене рядом с собой.       B-19.       То есть… рядом. — План немного меняется, — сказал он спокойно. — Скарамучча.       Одно слово. Ровное. Но в нём уже была вся оценка. — Я знаю, — ответил он. — Две минуты. Не больше.       Пауза. — У тебя есть девяносто секунд, — сказала она наконец. — Потом я закрываю тебе путь назад и ты сам будешь выкарабкаться. — Обожаю, когда меня так ценят.       Он отключил канал и двинулся к двери, за которой всё ещё звучали голоса. — …да мне похуй, что он несёт! — орал кто-то. — Если он сдохнет, мы просто скажем, что он, как говориться, «не подошёл», ха!       Второй нервно усмехнулся. — Как тот предыдущий? — Именно.       Скарамучча даже не дал себе подумать.       Дверь он открыл бесшумно.       А дальше всё было быстро. Слишком быстро, чтобы оставалось место для размышлений.       Когда через минуту он уже тащил информатора по коридору, тот был в полубреду. Губы дрожали, глаза не фокусировались. — Тише, — коротко сказал Скарамучча. — Всё. Уже всё.       Информатор вдруг дёрнулся, сжал его рукав с неожиданной силой. — Он… не для них это делает… — прошептал тот хрипло. — Он… для будущего… Для того, кто выдержит… — Замолчи, — раздраженно сказал Скарамучча. — Потом будешь говорить.       Информатор всхлипнул. — Он сказал… что когда найдёт… подходящую пустоту… всё станет возможным…       Скарамучча ничего не ответил. Просто крепче перехватил его и ускорился.       Операция закончилась ровно так, как и должна была закончиться: чисто, быстро, без следов.       И всё бы ничего.       Вот только уже в транспорте, когда Арлекино передавала данные и спокойно говорила о маршрутах отхода, Скарамучча вдруг поймал себя на странной мысли:       некоторые фразы не цепляются за разум.       они цепляются за что-то глубже.       И от этого ощущения почему-то не хотелось смеяться, как обычно. Не хотелось шутить. Не хотелось даже думать, почему. Просто хотелось, чтобы в этот раз путь домой был… чуть быстрее обычного

***

      Аудитория стихла не сразу. Сначала — потому что дверь открылась. Потом — потому что кто-то вошёл так, что воздух будто перестал двигаться. Кадзуха поднял взгляд от конспекта почти машинально. Высокий мужчина в строгом пальто остановился у кафедры. Движения спокойные, выверенные, будто каждое было заранее рассчитано. Ни спешки, ни суеты — только ощущение абсолютного контроля.       Он оглядел аудиторию медленно, внимательно. Не как преподаватель, оценивающий студентов. Скорее — как человек, изучающий систему, в которой оказался.       Мона наклонилась к Кадзухе и шепнула: — Ого… это кто? Новый? — Похоже, — так же тихо ответил Хэйзо, прищурившись. — И выглядит… не как наши обычные преподы.       Томо молча наблюдал. Его взгляд был особенно внимательным.       Мужчина положил на стол тонкую папку. Не хлопнул — просто опустил. Звук получился едва слышным, но почему-то его услышали все. — Доброе утро, студенты, — произнёс он.       Голос был спокойный. Слишком спокойный. Без интонации привычного университетского «энтузиазма». И от этого — почему-то сложнее было отвести внимание. — С сегодняшнего дня я буду вести у вас курс по нейробиологии.       Кто-то на задних партах тихо зашептался. Кадзуха не отвёл взгляда. Мужчина взял маркер, развернулся к доске и написал одно слово: Мозг. — Большинство людей предпочитают думать о нём как о чём-то мистическом, — сказал он, не оборачиваясь. — О «я», о личности, о душе.       Пауза. — Это ошибка.       Он повернулся к аудитории. — Мозг — это механизм. Совершенный, сложный, но всё же механизм. Нейроны — это цепи. Эмоции — это химические реакции. Выбор — это результат взаимодействия импульсов и опыта.       Мона нахмурилась. — Как-то… холодно звучит, — прошептала она. — Зато логично, — тихо отозвался Хэйзо.       Преподаватель продолжал: — Если понимать систему достаточно глубоко, её можно… корректировать. Перенастраивать. Или даже переписывать.       Последнее слово прозвучало чуть медленнее остальных.  Мурашки-таки пробежали вверх-вниз.       Кадзуха почувствовал странное ощущение — будто кто-то провёл тонкой иглой по внутренней стороне сознания. Не больно. Но слишком точно.       Преподаватель снова посмотрел на аудиторию. На секунду его взгляд задержался на Кадзухе. Ровно на секунду дольше, чем на остальных.       Усмешка.        Бр-р-р, какая холодная.       Затем он спокойно закрыл папку. — Ваш предыдущий преподаватель ушёл на длительный отпуск. Я заменю его на этот семестр.       Он сделал короткую паузу, будто решая, стоит ли добавлять что-то ещё. — Можете называть меня профессор Дотторе, — улыбка с зубами.       Имя прозвучало просто. Слишком просто для того, как оно легло на воздух. Мужчина тем временем продолжал спокойно: — На моих занятиях вам не придётся заучивать определения. Мне интереснее, как вы мыслите. Как вы сомневаетесь. Где ломается ваша логика.       Он провёл взглядом по рядам. — Потому что именно в этих точках человек перестаёт быть механизмом.       Ручка в пальцах Кадзухи замерла.       Мона снова наклонилась к нему: — Ладно, я передумала. Он не просто холодный. Он… криповый. — Угу, — согласился Хэйзо. — Но говорит умно. Томо тихо добавил: — И слишком точно.       И где-то далеко, на другом конце города, Скарамучча внезапно поймал себя на том, что без причины сжал челюсть. Словно воздух стал плотнее. Словно что-то начало двигаться.