Не как у всех.

Палата была слишком чистой. Не просто стерильной — а так, будто здесь пытались стереть само присутствие жизни. Скарамучча остановился на пороге. Арлекино осталась чуть позади, у двери. Информатор лежал на койке, подключённый к аппаратуре. Глаза мутные, но, увидев Скарамуччу, он дёрнулся, словно от удара током. — Ты… — прохрипел он. — Чёрт… ты правда пришёл… — Жив, как видишь, — спокойно сказал Скарамучча, подходя ближе. — Значит, не зря дергались. Информатор попытался усмехнуться, но получилось криво. — Ты хоть представляешь, сколько у него параллельных проектов? Не тех, что в отчётах. Не тех, что официально. А тех, что… между строк. Скарамучча молчал. — Я видел черновики, переписку, архивные версии, которые должны были быть уничтожены. Он не просто исследует людей. Он их… моделирует. Слово прозвучало почти буднично. От этого стало хуже. — Как «идеальный субъект». Как «макет», — продолжил информатор. — Устойчивость, адаптация, контроль над реакциями, отсутствие критических сбоев. Арлекино чуть сжала пальцы. — И за это тебя схватили? — уточнила она. Информатор кивнул. — Я его секретарь уже почти как три месяца — вот почему. Меня схватила другая фирма, конкуренты. Они не хотели его разоблачить. Они хотели понять, насколько он уже продвинулся. Потому что если он правда близок к тому, что пишет в заметках… — он слабо усмехнулся, — тогда рынок меняется. — Кто он? Рынок чего? — спросил Скарамучча, раздражённо. Блять. Можно говорить не так драматично и более конкретно. Информатор посмотрел прямо на него. — Людей. В этот момент за спиной раздался голос. — Он всё ещё дезориентирован. Они не услышали, как врач вошёл. Мужчина стоял у стены, руки в карманах халата, голос спокойный, почти доброжелательный. Секунда. Две. Три. Его зеленые глаза подозрительно долго смотрят Скарамуччу. — Такие пациенты часто искажают воспоминания, — продолжил он. — Особенно после длительного стресса. Скарамучча даже не обернулся. — Мы беседуем, — сказал он. — Я понимаю, — мягко отозвался врач. — Но вам лучше завершить визит. Состояние нестабильное. Арлекино перевела на врача взгляд. — Это решение медицинское? Или административное? Врач чуть улыбнулся. — Иногда разницы нет. Информатор снова дёрнулся, вцепился в рукав Скарамуччи. — Ты просто… будь осторожен с тем, во что тебя включают, — быстро прошептал он. — Не всё, что у него выходит «эффективным», остаётся… человеком. Врач резко перехватил его руку. — Всё. Достаточно. Голос всё ещё был ровным, но в нём появилась сталь. — Посетители покидают палату. Арлекино посмотрела на Скарамуччу. Тот молча разжал пальцы информатора. — Мы вернёмся, — сказал он спокойно. Врач не ответил. Просто стоял, пока они не вышли. Только когда дверь закрылась, он напряженно выдохнул. — Лучше не возвращайся, Скарамучча, — сказал тихо, прикрывший глаза. И уже в коридоре Арлекино тихо произнесла: — Я знаю всех в нашей организации. Этот врач не значится в списках персонала. Ха. Скарамучча усмехнулся без веселья. — Конечно не значится.

***

На следующий день Скарамучча пришёл без допуска. Не потому что должен был, а потому что что-то не давало покоя. Палата встретила его тишиной, слишком ровной…. кровать заправлена, аппаратура выключена, даже воздух будто заменили. На тумбочке — ни стакана, ни следа от лекарств, ни отпечатка ладони, которым вчера так судорожно цеплялись за его куртку.  Будто человека здесь никогда не существовало. Может, не та палата?  Скарамучча медленно сделал шаг внутрь. Потом ещё один. Осмотрел углы, пол, стены, розетки, даже под матрас заглянул — чисто так, автоматически.  Та нет, это все та же палата. Должна быть она. И только тогда заметил: на полу не было ни одного следа от колёс каталки, ни одного. Странно, обычно всем на это всё равно, если только… если только не хотели сделать так, будто пациента не вывозили. Будто его стерли. — Странно, да? — раздалось за спиной. Скарамучча обернулся. Женщина в медицинской форме, спокойная, слишком спокойная. — Что именно? — Такие палаты обычно долго пустыми не бывают. Он посмотрел на неё внимательно. — А эта? Она чуть улыбнулась. — Эта — никогда не была занята. Секунда тишины.  Ну, не долбаеб же я. Скарамучча кивнул. Но не быть долбаеб означает вовремя прикинуться таким. — Тогда у вас очень хорошая уборка. И вышел, не сказав больше ни слово, но внутри уже всё было ясно: кто-то понял, что он взболтнув лишнее.

***

Шорох тетрадей, стук ручек, чей-то зевок на заднем ряду, тихие переговоры вполголоса. Обычная лекция, обычное утро, ну… почти. Дотторе стоял у доски, сложив руки за спиной. — У вас будет первое письменное задание, — сказал он спокойно. Несколько человек сразу оживились. Кто-то потянулся за телефонами, кто-то за конспектами. — Это будет не тест, — продолжил он. — И не проверка памяти. Он повернулся к доске и написал: ЭССЕ Чётко, ровно и без лишних украшений. Мона тихо простонала: — Всё, я погибла. Хэйзо, не отрываясь от тетради, ответил: — Рано драматизировать. Сначала услышим условия. — Тема будет одна для всех, — сказал Дотторе, не оборачиваясь. — Без вариантов и без выбора. Кто-то хмыкнул. Кто-то закатил глаза. Кто-то прошептал: «Ахуеть, спасибо». Мона наклонилась к Кадзухе: — Мне уже не нравится, как это звучит. Дотторе дописал под словом «эссе» одну строку и только потом отошёл в сторону, позволяя всем прочитать. «Человек — это результат выбора или результат среды?» В аудитории прокатился лёгкий шум. — О-о-о, философия пошла, — пробормотал кто-то с задней парты. — Это психология или уже экзистенциальный кризис? — Я это в три часа ночи обсуждаю, а не на парах… Дотторе повернулся к ним. Шум стих не сразу, но стих. — В этом задании меня не интересует правильный ответ, — сказал он. — Потому что его не существует. Он прошёлся взглядом по рядам. Не задерживаясь ни на ком конкретно. Просто — равномерно. — Меня интересует, где вы начнёте сомневаться. На каких формулировках будете спотыкаться. И, конечно же, в каких местах попытаетесь уйти от прямого ответа. В аудитории стало тише. — Вы можете использовать личный опыт. Можете использовать вымышленные примеры. Можете использовать только логику. Пауза. — Но вы не сможете написать это эссе, не затронув себя. Мона медленно откинулась на спинку стула. — Всё, мне точно нужно в церковь. Хэйзо смотрел на доску, не моргая. — Это хороший вопрос, — сказал он тихо.  Томо фыркнул: — Боже… еще не влюбись в него. Кадзуха молчал. Не потому что тема задела. А потому что слова Дотторе звучали… не как лекция. А как будто он не объяснял задание, как будто он описывал процесс, который уже давно идёт. — Срок сдачи — через два дня, — сказал Дотторе. — Объём не важен, стиль не важен, грамматика вторична. Он взял в руки папку. — Важна только честность. Кто-то тихо усмехнулся. — В университете? — прошептал кто-то. — Удачи. Дотторе, кажется, услышал, но не прокомментировал. — На сегодня всё. Ха. Какой обычный конец пары. Но аудитория почему-то вставала медленнее, чем обычно.

***

Скарамучча вышел в коридор спокойно. Слишком спокойно для того, что происходило внутри головы. Он дошёл до конца крыла, только там позволив себе выдохнуть. Связь. — Арлекино. Ответ пришёл сразу. — Я уже вижу тебя по камерам. Ты вышел быстрее, чем рассчитывал. — Палата «никогда не была занята». Пауза. Очень короткая. Но для Арлекино — показательная. — Я так и думала. — Подробности? — Я подняла архив по палате, — голос у неё был всё такой же ровный, но теперь в нём появилось что-то более жёсткое. — Записи удалены, не «засекречены», именно удалены. Сразу на нескольких уровнях. Так не чистят следы после ошибки. Так чистят, чтобы мы заметили. Скарамучча усмехнулся. — Значит, услышали нас раньше, чем мы думали. — Или ты услышал то, что не должен был услышать. Он не ответил. Потому что в этот момент на другом конце канала послышался третий голос. — Окей, теперь это официально звучит как дерьмо, в которое я тоже вляпался. Скарамучча медленно приподнял бровь. — …Аякс? — Угу. Привет, звёздочка. Рад, что ты ещё жив. Арлекино не спросила, как он подключился к каналу. Это уже было ответом, она его подключила. — Ты что-то нашёл? — спросила. Аякс фыркнул. — Я «что-то» нашёл ещё вчера, когда перепроверял документы после вашей миссии. Просто сначала решил, что это паранойя, а потом ваши логи начали исчезать из системы. Тогда я решил, что это уже не паранойя, а тенденция. Скарамучча прислонился к стене, устало выдохнув.  А он еще когда-то жаловался, что жизнь скучна. — Конкретнее. — Конкретнее: человека, которого вы вытащили, официально никогда не существовало. Ни как информатор, ни как агент, ни как временный актив. Его ID удалён, а биометрия обнулена. Даже старые отчёты переписаны так, будто все упоминания — это ошибка алгоритма. Короткая пауза. — Его не «убрали», — тихо добавил Аякс. — Его переписали. В коридоре было тихо. Только лампы гудели под потолком. Арлекино медленно произнесла: — Это уже не зачистка. Это демонстрация. — Именно, — подтвердил Аякс. — Кому-то очень хочется, чтобы мы поняли: если надо — исчезнет не только информатор. Исчезнет любой. Даже… — он на секунду замялся, — даже кто-то из нас. Скарамучча усмехнулся, но в улыбке не было веселья. — Тогда плохая новость для них. — Почему? — Потому что если они начали играть так открыто… — он поднял взгляд на камеру в углу коридора, — значит, они нервничают. Тишина. Потом Аякс хмыкнул. — Я знал, что ты это скажешь. Поэтому слушай: я пока остаюсь в тени. Неофициально. Без маршрутов, без отчётов, без следов. Если кто-то начнёт копать под тебя глубже — я узнаю первым. — Это риск для тебя, — спокойно сказала Арлекино. — Я знаю, — ответил он. — Но если из нас уже начали вытирать людей, то играть «по инструкции» — это самый тупой способ умереть. Скарамучча прикрыл глаза на секунду. — Тогда держи меня в курсе. — Всегда, звёздочка, — усмехнулся Аякс. — Ты ж мой любимый проблемный актив. Связь оборвалась. Скарамучча закатил глаза на его выпад. Он остался стоять в коридоре ещё несколько секунд. Потом тихо произнёс, уже в пустоту: — Значит, вот как. И если они стирают людей так легко… …то следующий, кто может исчезнуть, вполне может быть не он. А тот, кто ждёт его дома.

***

Задание было стандартное. Чистое, точное и даже скучное — устранить кого-то. Кого? Пока не знает, ждёт больше информации. Но маршрут до боли знакомый.  Если повернуть тут, то… будет их дом. Иногда Скарамучча ловил себя на том, что думает о Кадзухе не только как о человеке. А как о точке притяжения. Не громкой и не навязчивой, просто… постоянной. Как север, который не видишь, но по которому бессознательно выравниваешь шаг. Как свет за дверью, о котором не думаешь — но который замечаешь, стоит только исчезнуть. Он мог не писать. Мог не приходить. Мог убеждать себя, что это — слабость, привычка, ошибка, что угодно. Но стоило дню растянуться чуть дольше обычного — стоило задачам стать слишком механическими, людям — слишком пустыми, и мир начинал терять чёткость. Тогда он ловил себя на мысли: «А сейчас он бы что сказал?», «А сейчас он бы посмотрел вот так — внимательно, будто видит насквозь». «А сейчас… было бы проще». И это бесило. Было дело. Потому что Скарамучча привык быть тем, кто уходит. Тем, кто не нуждается. Тем, кто существует отдельно. А рядом с Кадзухой это «отдельно» почему-то переставало работать. Выдох.  До боли, сука, долгий выдох, словно весь воздух выпускает вместе с чувствами. Что уже говорить… он скучал. Очень. И вот сейчас — когда в браслете уже лежали координаты нового задания, когда маршрут был выстроен, а таймер внутри отсчитывал минуты — он всё равно сделал крюк. Не потому что «надо». А потому что не прийти оказалось сложнее, чем прийти. Ведь это всё равно по пути. Условно… ну, если сильно захотеть.  Пять минут. Только пять минут.  Просто увидеть и всё, большего не нужно. Свет в окне горел. Чёрт. Через несколько минут он уже открывал дверь. Тихо, как всегда. Почти автоматически. В квартире было тепло. Настоящее тепло, не от отопления, а от жизни. От присутствия. Кадзуха сидел за столом, окружённый тетрадями и конспектами, босиком, в слишком большой футболке, с чуть растрёпанными волосами в наушниках. Такой сосредоточенный, спокойный и, божемой, красивый до невозможности. И Скарамучча не может поверить, ведь он его. Наверное, он спас планету в прошлой жизни, чтобы заслужить такой приз. Он прислонился к косяку и просто смотрел, смотрел, смотрел. И вот оно — то, ради чего Скарамучча свернул. Это чувство будто весь мир за пределами этой комнаты — шумный, опасный, перегруженный — вдруг отступает на шаг назад. Будто здесь, в этом свете, в этом взгляде, в этом присутствии, можно на секунду перестать быть оружием, функцией, механизмом. Просто быть. Ради него, ради себя и ради их вместе. Кадзуха поднял голову, будто почувствовал его безошибочно. Замер на мгновение, а потом Скарамуччу ударили в сердце, ведь Каэдэхара улыбнулся. Сразу и тепло. Без удивления, без настороженности. — Ты… — он снял наушники. — Ты же на задании? Скарамучча стоял в дверном проёме, освещённый лишь тусклым сиянием уличных фонарей, что просачивалось сквозь жалюзи. Уголки его губ изогнулись в улыбке — не насмешливой, а той, что рождается где-то глубоко внутри, когда больше не хочется прятаться. — В процессе, — ответил он тихо, почти шёпотом, словно слова эти были слишком хрупкими, чтобы произносить их громко. Кадзуха поднялся. Не встал — именно припорхал, словно его ноги едва касались пола, словно весь он состоял из лёгкости и тёплого воздуха. Подошёл ближе, не торопясь, но и не колеблясь — будто между ними никогда не существовало расстояния, будто каждый шаг был предопределён звёздами задолго до этой ночи. — И решил заскочить? — спросил он, останавливаясь так близко, что Скарамучча почувствовал тепло его дыхания на своей коже. — Ага. — Потому что… скучал? — Последнее слово Кадзуха произнёл почти беззвучно, но в нём дрожала надежда. Сердце кольнуло. Малыш, если бы только не этот мир, то не отходил бы не на секунду. Скарамучча чуть склонил голову, глядя на него сверху вниз. Он мог бы отшутиться. Мог бы отвести взгляд. Но вместо этого поднял руку и медленно, кончиками пальцев, провёл по щеке Кадзухи — словно проверяя, настоящий ли он. Настоящий, слишком настоящий, что даже страшно прикасаться, чтобы ненароком не разбить. Он же… он же божество… — А ты быстро схватываешь, — прошептал он, и в голосе его больше не было привычной колкости. Только усталое, честное признание. — Слишком быстро. Кадзуха тихо улыбнулся — той улыбкой, от которой у Скарамуччи всегда замирало сердце. Он приподнялся на цыпочки, коснулся губами уголка его рта — не поцелуй ещё, а обещание. — У меня перед глазами лучший материал для наблюдений, — шепнул он, и его дыхание обожгло кожу. Скарамучча закрыл глаза на мгновение. А потом — резко, но так нежно — обхватил его за талию и притянул к себе, прижимая всем телом. Их губы наконец встретились — медленно, глубоко, словно первый поцелуй. Он был как прилив: сначала тихий, ласковый, полный невысказанных «я скучал», а потом — всё сильнее, жаднее, отчаяннее. Руки Кадзухи скользнули под куртку Скарамуччи, пальцы впились в ткань футболки на спине, требуя близости. Скарамучча ответил тем же — одной рукой запрокинул его голову, открывая шею, и прижался губами к пульсирующей точке под челюстью, оставляя влажный, горячий след. — Ты… не писал, — начал Кадзуха, но охнул, когда почувствовал язык на шее. Чёрт… — Ти не писал, что заедешь, — на выдохе получилось сказать. — Потому что, — поцелуй, — не был уверен, — поцелуй, — что заеду, — и наконец снова язык на шее, облизывая всё, что только возможно. Кадзуха задрожал. Как же он скучал. — А теперь уверен? Скарамучча посмотрел на него. Блять, уверен всем своим сердцем и уже пульсирующим членом. Глаза хищно сверкнули.  — Теперь да. Он развернул Кадзуху спиной к себе, прижал к стене не грубо, но уверенно, так, чтобы тот чувствовал каждый изгиб его тела. Руки скользнули вниз, под футболку, по горячему животу, к поясу джинсов. Кадзуха выгнулся, тихо застонал, когда пальцы Скарамуччи нашли молнию и…. — Стой…. — Кадзуха, блять, ты точно божество, что караешь. — Ты остаёшься? — караешь правдой. Жестокой правдой. Скарамучча открыл глаза. Хотел сказать «да». Хотел остаться. Хотел слишком много. Хотел…. Мир будто сузился до этих двух слов. Не «любишь ли» и не «что между нами, просто — останешься ли. И это был самый сложный вопрос из возможных. Он медленно выдохнул, упершись лбом в стену рядом с Кадзухой, не касаясь, но чувствуя тепло. — Ты умеешь задавать вопросы так, будто они ловушки, — глухо сказал он. Кадзуха тихо усмехнулся. — Я просто хочу честный ответ. Скарамучча закрыл глаза. Перед глазами всплывали лица: Доктор, стерильные коридоры, пустая палата, исчезнувший информатор, слово «перепрограммировать», слово «рынок людей», слово «оболочка» и еще дохуя странных слов, что он услышал на напряжении этой недели. И вот — Кадзуха… настоящий, любимый… его… Его единственный и, наверное, последний возможный выбор. Он открыл глаза, Кадзуха развернулся, неловко поправляя свою одежду, и посмотрел на него так, как смотрят на то, что боятся потерять. — Я… не умею обещать, — сказал Скарамучча честно. — Но я учусь не убегать, и ты знаешь, что я не хочу, но я должен… Кадзуха не улыбнулся широко, он просто кивнул. Будто этого было достаточно. Будто он услышал именно то, что хотел. — Тогда этого хватит пока. Скарамучча вдруг заметил, как его взгляд скользнул мимо — на стол. На тетрадь, на заголовок и, кажется, больно знакомые слова. Он повернул голову, куда смотрит Кадзуха, сильнее сосредоточивши на том, что на столе. И увидел написанное на листе: «Человек — это результат выбора или результат среды?» В груди что-то щёлкнуло. — Чем ты занимался? — тише. Кадзуха вопросительно посмотрел на Скарамуччу, но, заметив, куда тот смотрит, понял, что означает этот вопрос. — Эссе писал. Новый препод задал. Скарамучча уже собирался спросить, когда в наушнике раздался голос диспетчера: — Скарамучча. Подтверди координаты. Ты вне сектора. Чёрт. Он задержался в своём райском уголке. Конечно, это было слишком правильным, чтобы быть правдой. Выдох. — Подтверждаю. Сделал крюк. Кадзуха внимательно следил за ним. — Сложное задание? — спрашивает. Скарамучча усмехнулся, выключив микрофон на наушнике. — Все задания сложные. Наушник снова загудел: — Цель изменилась: не устранение, а захват. Объект категории «аналитик»… есть подозрение, что у него копии данных по нашим внутренним разработкам. Ого, интересно. Кадзуха не слышал слов, но по лицу Скарамуччи всё понял. — Тебе уже нужно идти, да? — тихо спросил он. Скарамучча посмотрел на него. И ответил честно, без шуток: — Да. Пауза. — Но я вернусь. И в этот раз это прозвучало не как привычная фраза, а как выбор. Кадзуха не ответил сразу. Просто смотрел — долго, молча, будто запоминал каждую чёрточку: как падает тень от ресниц, как напрягается уголок рта перед тем, как Скарамучча решит улыбнуться, как пальцы невольно сжимаются, когда он уже одной ногой за дверью. Он медленно снял наушник, сжал его в ладони, будто так можно было отсрочить неизбежное. Кадзуха смотрел на него спокойно без упрёка, без страха, с, обожемойяправдаэтогозаслуживая?, любовью….  — Я буду здесь, — сказал он просто. И в этих словах было больше опоры, чем во всех маршрутах мира.