В красных песках за Мердайном

      До арлатвена остаётся шесть долгих лун — высоких, пустынных, похожих на подвески из красного золота, которыми любят украшать себя шемы Блуждающих холмов, что нарочно покрывают лица грубыми ветвистыми шрамами.       Шесть лун — колдовским ветром пополам с песком, что рвёт кожу подобно клыкам феникса.       Шесть лун — острыми зелёными иглами гнева элвен, прорезавшими алый песок, способными стать и погибелью, и прохладой спасительного оазиса.       В руках Хранителя — жизнь и смерть Народа, а потому ему должно владеть всеми заклятиями — от целительных до самых тёмных.       Иначе он будет Хранителем без клана.        — Уже лучше, Тари. Но гляди ещё раз и примечай движения рук, — терпеливо вздыхает Миреле, вновь сплетая пустынный ветер в наваждение, в неверный оазис, в зыбкий золотой город, парящий над песком, в пение диковинных птиц и звон прохладных ручьёв.       Такими чарами хорошо сбить с пути забрёдших в глушь шемских караванщиков, обморочить, одурачить, завести прямиком под охотничьи стрелы да спрятанные в песке игольчатые ловушки.       Нечего ходить шемам по землям Народа — и без того вся земля ими покорена да в цепи закована, а им всё мало!       Караваны в пустынях Андерфелса редки, но порой нападение приносит богатую добычу — тяжёлые мягкие ткани, оружие, специи, пропахшие ветром и морем — не мёртвым, а всамделишним. Зиму назад и вовсе случилась удача — под крышкою кованого сундука блестели ярко-синие бутыли жидкого лириума, что восполняет силы чародея много быстрее, чем настой из корней сухостебля.       Наверное, многую добычу Хранительница возьмёт с собою на арлатвен — похвалиться мастерством охотников, показать, что малочисленный клан Талас всё ещё силен, обменять с пользою. Им в песках богатые шемские ткани без надобности — а вот Лавелланам из Марки, что играют с гюрзою, привечая извечного врага в своём лагере да торгуя на его ярмарках…       Впрочем, ныне Хранительница выставит на торг не только ткани и не только специи.       И, демон его побери, этот товар должен стать лучшим!       Маретари тянется к драгоценной склянке, отпивает малый глоток, чувствуя, как вновь разливается в крови вытянутый сотней попыток дар.       Воздевает старый сестрин посох дрожащими от натуги руками, закрывает глаза, взывая к Тени, собирая, подчиняя, упрашивая, придавая форму… и наконец призрачное горячее марево свивается в мираж — почти отражение сотканного Миреле.       Ловит гордую улыбку сестры.       В глазах темнеет от усталости, горячее злое солнце печёт прямо в темя, но Маретари мотает головою, вновь опуская посох — песок пред нею спекается ударом молнии.       Шесть лун — первым скупым кивком Хранительницы и первым дозором под рукою старших.       Первой настоящей помощью клану.       Всадника замечает Зейн сын Авенира, что старше её на полторы зимы.       Он долго всматривается в стремительную чёрную точку средь рыжих барханов, опасно отделившись от их укрытия — раскалённой солнцем бронзовой скалы.       А потом быстро поворачивается к отцу и Зогару:        — У него имперское одеяние.       У Зейна самые острые глаза в клане, но всадник приближается, и теперь Маретари тоже видит расшитый змеями широкий белый плащ, чернобородое лицо под тюрбаном, сверкающую драконью саблю у седельной сумки.       Хвала Творцам — не посох.       Холодный ястебиный взгляд цепляется за пески, выискивает, выбирает, оценивает.       Разведчик работорговцев ещё не видит их, но весь клан Талас для него — не более чем товар на рынках страны чёрных мраморных башен и ядовитых змей, носящих двуногое обличье.        — Убьём его, папа? — одними губами спрашивает Зейн и по отцовскому примеру тянет из ножен отравленные клинки. Он обращается к Авениру, но отчего-то глядит на Маретари, и на лбу его бьётся синяя жилка.       Авенир с сомнением качает седеющей головою:        — Где-то рядом — большой конный отряд с собаками и чародеями. Если убьём этого, его хватятся и…        — Мы не знаем, что он успел увидеть, — нехорошо усмехается Зогар и тянет из колчана травленую ядом тяжёлую стрелу. — А пески куда коварнее северных змей, верно, Тари?       Хранительнице всё равно придётся уводить клан к западному оазису, заклиная песок и путая следы Народа со звериными.       Когда-нибудь это должно случиться.       Когда-нибудь ей придётся убивать, защищая.       Она сглатывает, собирая чары в навершии посоха:        — Мы не можем… рисковать. Моя сила с тобою, старший охотник.       Она глядит на поднявшегося в стременах шема, а потому успевает заметить лишь стремительный блеск Зогаровой стрелы, сбившей его наземь.       Впрочем, шем в то же мгновение выдёргивает её и резво вскакивает на ноги, вооружаясь.       Под воротом его плаща блестят звенья кольчуги, похожей на скользкую змеиную чешую.        — Kaffas! Alluvin valla kal!       Речь его тоже кажется скользкой и шипящей, и он совсем не боится троих окружающих его воинов, следит за ними взглядом хищника, но не добычи.       Товарищи бросаются на шема стремительными пустынными призраками, но в висках Маретари колотится смешанная со страхом кровь.        — Не стой камнем, бесполезная девчонка! Помогай!       Ей не достаёт сил даже пошевелиться, будто не шем пред нею, а распахнувший пасть Ужасный Волк.       Она может лишь смотреть, как товарищи бьются насмерть не только с искусным северным воином, но и с его исполинским жеребцом.       Этот могучий чёрный конь рождён не милосердной Гиланнайн, но злым нечестивым колдовством северных чародеев.       Впрочем, хозяина он защищает не хуже самой справной галлы — грозно ржёт и раздувает ноздри, взвивается на дыбы, силясь затоптать обидчиков.       Копыто его взрывает песок рядом с головою упавшего Зейна.        — Нет, не смей!       Способность двигаться возвращается к ней вместе с голосом.       Ярость становится даром, помноженным надвое, а песок под конскими копытами — гибельной зыбучей топью.       Топь растёт и ширится, вздыхая неведомым огромным зверем, утаскивает в своё ненасытное нутро почти одержавшего верх северянина, его коня, смешанный с кровью песок, обломки стрел… а после вновь обращается вечным золотом пустыни.       Маретари успевает подумать, что всё в этом мире рано или поздно станет песком, а потом её выворачивает прямо под ноги подбежавшим товарищам.       Рукав Авенира алеет свежей кровью, а в жёстких обветренных чертах Зогара — недовольство.        — Хранительница узнает об этом! — цедит он, перевязывая рану друга. — Ты едва не погубила нас своей нерешительностью! Хорошо, что скоро тебя здесь не будет.       Маретари нечего ответить ему, и она вновь съёживается на песке.        — Вспомни свою жену в юности, леталлин, и будь мягче к девочке, — говорит Авенир, морщась от боли. — Мастерство — оно ведь с опытом приходит. Нужно торопиться — до кочевья путь неблизкий. Зейн, помоги ей подняться.       Они долго бредут по песку, и Зейн не выпускает её руки, и расцветает меж ними что-то незримое и хрупкое, вечное, как эти земли, и отчего-то радостно и тяжко на сердце, и чувств слишком много, и хочется смеяться и плакать в одночасье.       Когда старшие уходят вперёд, Зейн тихо шепчет:        — Не слушай ты дядьку Зогара, ма ве… Тари. Первый раз оно всегда так, когда… отнимаешь жизнь. Мне первый мой шем целую седмицу снился, отец не даст соврать!        — Я стараюсь быть полезной клану, я правда хочу быть нужной, я…        — Ты уже нужна.       Она поднимает голову.       Глаза у Зейна добрые и лучистые, синие-пресиние, как и у всех Талас, и в них плещется вечное небо над пустыней.       Не травяная зелень неваррских холмов, что досталась Маретари и Миреле от бабки, рождённой гордым кланом Алерион.       Наверное, без десяти охотников Алерион, присланных их Хранителем полвека назад, братьям пришлось бы жениться на сёстрах, а матерям — брать в мужья сыновей.       Если бы пустыня не убила их ранее.       Союзники на то и союзники, чтобы помогать друг другу — для чего ж тогда были древние клятвы, оставшиеся ещё со времён Долов?       С сыном Мириам Алерион помочь не смогли или не захотели, а другой союзный клан — Махариэли из хвойных чащоб Тирашана — не заявлял о себе вот уже много десятилетий.       Наверное, у нового её клана будут иные союзники, а здесь… ей придётся оставить не только сестру.       Зачем она не родилась простой охотницей? Отчего Творцы послали ей дар? Отчего всё… вот так?       Чувств становится слишком много, и она просто плачет, уткнувшись лицом в Зейново плечо, и он понимает без слов, обнимает крепко, будто величайшую драгоценность:        — Я… всегда буду помнить тебя, Тари.       Потом, когда они отстраняются друг от друга, нагоняя старших, к Зейну возвращается привычная весёлость:        — Как думаешь, мы уже можем просить мудрейшую Мэйрав о валласлине?