Зачарованный холст

      — Прошу вас, господин художник, больше никогда не перечьте хозяину! — Упрямо повторяла черновласка, наблюдая за тем, как Михаил устанавливает мольберт, как подставляет стул. Как сел на него и чуть не свалился от того, что ножка под его весом резко изогнулась вниз. — Он страшный человек! Он может убить вас самой страшной смертью! С того момента, как вы появились здесь, в том мире вы перестали существовать и если вы покинете территорию замка, то исчезните раз и навсегда!       — Тебя как зовут? — Спросил Михаил, особо не вслушиваясь в её слова.       — Порша…       — Слушай, я в сказки не верю. Этот сумасшедший просто держит меня, как в клетке, поэтому я сделаю свою работу и свалю из этого странного места.       — Я не буду давить на вас, ведь вы скоро сами во всём убедитесь. Только у меня для вас один совет. Так как я не могу вечно стоять рядом, то, когда вы один, вам лучше не спать ночью…       Михаил обернулся на неё, но девушка поклонилась и вышла из комнаты, плотно закрыв за собою дверь. Взгляд снова упал на старинную фотографию, наверняка сделанную ещё в прошлом веке. Только тогда были такие старые фотоаппараты, которые не могут снимать в цвете. Это создавало для него главную проблему: какого цвета волосы, глаза и одежда этого парня? Идти и расспрашивать об этом хозяина замка совсем не хотелось, тем более он помнил того мальчика, который зашёл в обеденный зал после него. И из памяти не выходил тот факт, что он совершенно не похож на фотографию. Носом, формой лица, глаз, бровей. Это совершенно разные люди и Михаил уже не сомневался в том, что у мужчины окончательно поехала крыша и он крадёт чужих детей, чтобы выдать их за своих.       На душе стало так противно. Желания рисовать сейчас не было, но он понимал, что если не нарисует, то расплатится своей жизнью. Не знал точно, скорее чувствовал, где— то в глубине души, что слова Порши правда, и тут действительно творится какая— то ерунда. И холст, на котором ему приказано рисовать тоже странный. От него странно пахнет, он странного серого цвета, скорее даже пепельного, какой— то незнакомый материал. Покрыт в некоторых

местах более тёмными пятнами, словно на него что— то пролили, или на нём кто— то уже пытался рисовать. В уголках особенно хорошо видно, что эти пятна — мазки кисточек серого цвета. И эта краска, когда проводишь пальцами по холсту, остаётся на коже будто крем или масло, со временем застывая и рассыпаясь, если потереть.       Взяв кисточку и палитру, Михаил вновь уставился на фотографию, стараясь рассмотреть все детали, которые придётся рисовать. Передать рисунку его острый взгляд, полуулыбку, густые волосы, красиво уложенные по плечам. Почему— то этот парень ассоциировался у него именно с красным цветом. Рука сама принялась выводить по холсту плавные, аккуратные, уверенные линии, кисточка словно летала по его шершавой поверхности, а перед глазами всё медленно темнело, сознание постепенно пропадало, а в голове чужим, грубым, устрашающим голосом звучало только одно: «Рисуй!» «Рисуй его!» «Передай рисунку его яркий образ, его черты лица, его дикий взгляд!» «Рисуй!» «РИСУЙ!»       Неизвестно сколько он пробыл в таком забвении, но из этой пелены его вытащил грохот оконных рам, внезапно вылитая на голову вода и чей— то смех. Ножка стула сломалась, словно по чьей— то воле и Михаил свалился на деревянный пол, больно ударившись головой о свой же чемодан с вещами. Сознание возвращалось с болью. Голова кружилась, мысли путались, а до ушей вновь доносится смех и чей— то голос. Мужской, более мягкий и молодой, чтобы принадлежать хозяину. Но в то же время он словно бы доносился из другой вселенной, отражаясь эхом и звуча более устрашающе под грохотание грома.       Михаил сел, опираясь рукой о пол, кинув непонимающий взгляд на холст. Освещённый лунным светом, на котором нет ни одной краски, которую он до этого использовал. А палитра валялась на полу, по которому разлиты разные цвета. И его не повредил дождь, который пошёл так же внезапно, как и гром, как и наступившая ночь, как и лунный свет, хотя луна должна быть скрыта за тучами.       Стало страшно. Юноша поднялся, схватил кисточку и вновь сделал один мазок по холсту красной краской, которая была на удивление открытой. Не любил он красный цвет и старался особо его не использовать. Но в отличии от жёлтой краски или зелёной, этот цвет продержался намного дольше, но потом всё равно исчез у него на глазах.       — Прекрати портить мой холст. — Послышался вновь этот голос. Михаил бегло оглядел комнату, но никого не увидел. Нечто плотоядно засмеялось. — Ещё одного мне подкинули! Старик совсем забыл, что от этого проклятия его не сможет избавить обычный художник.       Холст покрылся синей дымкой, словно всё это происходило по ту его сторону. Туман медленно растворился, оставляя в центре молодого парня, который как раз и похож на фотографию. Как две капли воды. Его красные волосы развивались не ветру, в чёрных глазах, в которых почти не видно зрачков, плясали игривые черти. Пухлые губы изогнуты в усмешке, серого цвета, словно мрамор, как и его кожа. Дорогие одежды точно не этого века, скорее даже девятнадцатого, как у графа или барона. И смотрел он на него с какой— то снисходительностью, перемешанной с интересом и гордостью. Он сделал к нему шаг, ещё шаг, пока не увеличился в размерах, став чуть меньше самого холста, чтобы в нём можно было свободно двигаться и чувствовать себя комфортно.       — Ну здравствуй. — Сказал он, алые брови поползли вверх, когда он наконец заметил с каким ужасом на него смотрят. — Совсем забыл, что ты никогда раньше такого не видел. Старик про меня не рассказывал?       Михаил метнул взгляд на дверь, но она оказалась снова заросла плющом так, что быстро не выбраться. На туалетном столике лежали ножницы, которые он сразу схватил и принялся разрезать растения, иногда колясь о шипы.       — Эй, ничего у тебя не получится, теперь у тебя нет шанса сбежать от меня!       Дверь сама собой отварилась, и художник пулей вылетел из комнаты, направляясь прямо к выходу. Но либо он перепутал коридоры, либо его действительно тут нет, а все ходы путались между собой, словно желая свести его с ума. Одна дверь на первом этаже поддалась сильному напору, Михаил забежал в темноту и закрыл её за собой, включая огонь зажигалки. Повернулся ключ в замке и сердце ушло в пятки, когда мимо этой самой двери прошёлся тяжёлой походкой хозяин дома. И вроде бы, что он ему сделает? Но нет, сердце стучало так быстро, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди и его бешеный стук отдавался в ушах.       — Тебе лучше не бегать здесь в одиночестве и тем более ночью. — Послышался рядом тихий голосок, принадлежащий парню. Михаил резко обернулся и увидел того самого мальчика, которого встречал ещё днём. — В своей комнате безопаснее всего.       — Тогда что ты тут делаешь?       — Я часто хожу сюда, когда мне страшно и смотрю на него.       Михаил поднял глаза, все стены этого огромного помещения завешаны картинами с молодым графом с фотографии, чьего имени юноша так и не смог узнать, хотя, признаться, не особо то и хочет его знать. Совершенно разные картины: в лесу, в комнате, куча портретов, вместе с волками. А потолок занимали пустые холсты и совершенно не ясно, как они там держались. Вообще это место довольно жуткое и совсем не ясно, как этот парнишка чувствует здесь безопасность. Он сидел рядом и грустно смотрел на портрет самого себя, висящий чуть выше.       — Ты знаешь, что тут происходит? — Спрашивает Михаил, медленно начиная успокаиваться, сердце успокоилось, но дрожь по телу всё ещё продолжала донимать. — Как я понял, ты это он, но на самом деле другой человек?       — Да. — Он тихо засмеялся, потом вновь погрустнел. — Этот мужчина… Он забрал меня у моей родной семьи, так как я похож на его сына. Глазами. Я не знаю, что случилось, так как все служанки умалчивают, но знаю то, что он считает, что я его сын. Он крадёт детей с такими же чертами лица, глазами, потому что он помнит своего сына именно в таком возрасте, а тех детей, которые становились старше, или изменялись, он убивал. Ему важно видеть его именно такого, в семнадцать лет. Я не хочу быть им! — Он резко указал пальцем на картину. — У меня есть своё имя, своя семья, к которой я хочу вернуться. Но я не покину этот замок, пока меня не убьют…       — Сколько тебе сейчас лет?       — В этом то и проблема, что скоро у меня день рождения, а ещё через год я не буду больше таким, как он. После меня он будет красть детей, это будет продолжаться бесконечно. Он меня заставил перекрасить волосы, ходить, как он, разговаривать, даже исполнять привычки своего сына! И если хоть что— то будет не совпадать с его внешностью или повадками, то меня за это наказывают. Знаешь, я иногда забываю своё собственное имя… Мне страшно… Я домой хочу…       — Ладно, не хнычь, всё будет хорошо. — Михаил положил дрожащую руку на его макушку, потрепав по волосам. — Ты же до моего прихода как— то держался.       — Да, но… всё равно…       — Я тоже красный цвет не люблю. Я обещаю, что всё разузнаю и найду способ нам с тобой спастись.       — Хорошо!       Мальчишка улыбнулся и кивнул ему. Михаил поднялся с пола и медленным шагом направился вдоль стены с картинами, успокаиваясь от того, что вслед за ним теперь ходит хвостик. Да, перед кем— то легче строить из себя смелого и бесстрашного, чем наедине с собой. Вглядываясь в картины, парень чувствовал, что все они нарисованы совершенно разными художниками, которых, видимо, как и детей крали для воплощения своих целей. Разговор успокаивал, они познакомились и теперь чувствовали себя куда спокойнее. Из слов мальчишки Михаил понял, что здесь дело в чёрной магии, которой пришлось воспользоваться хозяину дома, чтобы сохранить жизнь своего сына в картинах, но плата за эту силу стала его и так пострадавшая психика. Он не может зайти в эту комнату, потому что всё здесь напоминает о нём.       Света зажигалки совершенно не хватало, в холстах на потолке, прямо как в зеркалах отражалось пламя и двое силуэтов. Михаил остановился и в его спину сразу врезался Цурунэ, схватившись за белую рубашку. Что— то заставило его остановиться. Что— то страшное и пугающее, там, в самой темноте, куда не проникал свет зажигалки. Сильный ветер, перемешанный с едва различимым голосом, который бы Михаил предпочёл не слышать. Он обернулся и вздрогнул всем телом. С картин пропал человек, словно его там никогда и не было. Цурунэ взвизгнул от страха, прижимаясь к нему ещё сильнее, ногти царапали спину, Михаил поморщился, однако того страха он больше не чувствовал. Просто смотрел в наполненные злобой и ненавистью чёрные глаза на холсте, которые словно хотели прожечь в нём сквозную дыру. Его серая кожа на лице в миг покраснела от злости и негодования, потом он всё же отошёл чуть назад, плотоядно ухмыльнулся, а потом легко дунул на маленькое пламя зажигалки, и оно сразу потухло. И больше не зажигалось…       — Михаил… Мне страшно…       — Пошли обратно!       — Но там он ходит!!!       — Выбирай: либо привидение, которое нас убить хочет, либо мужик, от которого можно убежать!!!       Мальчишка схватил его за запястье и побежал назад к двери, совершенно не разбирая того, что у него под ногами. Михаил даже обронил зажигалку. Однако дверь не поддавалась. Замка не было, поэтому они оба не знали, как от сюда выбраться. Позади слышался смех, словно они были всего лишь игрушками, а это приведение просто забавлялось с ними.       Михаил почувствовал ветер, который медленно обвивался вокруг его шеи потоком, сжимаясь всё сильнее, пока не начал душить. И от этого невозможно избавиться. Одно мгновение и в комнате начали зажигаться факелы, полностью её освещая. Картины были пусты, он свободно передвигался по ним, не замечая ни рамок, ни ограждений. Заправлял всем, мог контролировать весь замок. Сжал руку и потянул на себя, при этом ветер, душивший художника, резко потянул его к холсту, чуть не впечатав его лицом в шершавую поверхность.       — Возомнили, что можете так легко избавится от меня?! — Прорычал он, махнул рукой, и Михаил с шумом отлетел в стену. Ещё мгновение и прямо перед ним образовалось шесть ножей, которые в любое время могли в него воткнуться. — А ты живёшь моей жизнью и ещё чем— то недоволен?!       Цурунэ не смог ничего сказать от страха, он дрожал, чем только разозлил ещё сильнее. Пока истинный ребёнок отвлёкся на мальчика, Михаил схватил факел со стены и метнул в ту картину, на которой он и стоял. Холст сразу вспыхнул ярким пламенем, рисунок завопил от боли и неожиданности. Пытаясь убежать по всем картинам от огня, но он преследовал его. Потом резко остановился напротив своего поджигателя и захохотал во всё горло, эхо разносило его смех, что казалось смеются здесь очень много людей.       — Я управляю всем, что касается холста, придурок! — Его глаза сузились до точки. — Ты, вижу, любишь погорячее?! Тогда сгори в своём же огне, красавчик! Ожоги по всему телу, особенно на руках, которыми потом предстоит рисовать, но зато он остался жив. Всё оказалось не так просто, как он думал изначально. Совсем не просто. Как сильно Михаил ошибался, что свою работу он сможет выполнить быстро. И безопасно.       — Прекрати пожалуйста! — Его загородил Цурунэ. — Почему ты так сильно хочешь избавиться от того, кто может освободить тебя от проклятья?!       — Завались малявка!!!       Михаил опрокинул его на пол, после чего три ножа угодили в стену. Но он бы убил их двоих уже давно, если бы захотел. Что— то его останавливает. Он только калечит, пусть и пытается напугать, показавшись им жестоким и ужасным чудовищем.       — Если тебе что— то надо от меня, то говори сразу!       — Ты же художник! Так рисуй!       Сразу после этих слов возник мольберт с холстом, кисточкой и одной единственной краской. Михаил присел перед ним, принимаясь за рисунок, красный цвет у него ассоциировался только с одним цветком, и он решил нарисовать его, потому что слишком сильно подходит по тематике и ощущении смерти в этом замке. Хиганбана — огненно— красный цветок с завернутыми наверх лепестками и продолговатыми тычинками, его сравнивают то с развивающимся на ветру пламенем, то с пауком, скрючившим длинные лапы. И этот красноволосый мучитель просто идеально подходит под описание этого цветка.       Рука умело выводила на холсте плавные линии, алые цветы на чёрном фоне, что только сильнее подчёркивало эту страшную атмосферу медленно приближающейся смерти, если рисунок не понравится тому, кто его заказал. Во время рисования Михаил ощущал очень сильную боль от ожогов, оставленных после огня, от того, что на его руках появлялись ярко— алые, длинные полосы, с каждым мазком, с каждым движением их становилось больше, белые рукава рубашки окрасились в красный от крови, от её запаха мутило, воздуха катастрофически не хватало, ещё и потому, что его шею сильно сжимали в объятиях от страха. И Михаил совершенно не винил Цурунэ, самому страшно, но ему тяжело даже вдохнуть, и он чувствовал, что близок к потере сознания. А ещё в мыслях это противное: «Рисуй!» Его голос стал просто отвратительным и слышать его стало настоящей мукой.       А потом, когда рисунок был закончен, всё сразу пропало. Ощущение чужого присутствия, все картины висели в надлежащем виде, как им и полагается, факела погасли, а на холсте отсутствовали только что нарисованные цветы…