Стеклянная корона

      Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот пробьет грудную клетку и вывалится под ноги. Кончики пальцев холодеют, я прикладываю их ко рту и выдыхаю, чтобы хоть немного согреться; мне не страшно, но очень волнительно, и поэтому мне приходится переминаться с ноги на ногу, как какая-то смущенная малолетка.       Смущенная? Нет. Малолетка? Тоже нет. Так чего я жду?       Дверь в душевые поддается с легкостью, и все волнение испаряется. Я зачесываю челку, заправляю пряди за уши, но толку-то от этого никакого: они все равно намокнут, и их в любом случае придется сушить. Затем стягиваю строгую униформу – куртку и штаны из черной ткани, – небрежно бросаю ее на скамейку и шлепаю босыми ногами по кафелю.       В душевых пусто, вода льется лишь в самой дальней кабинке, и я уверенно иду туда. Даже не так – меня тянет как магнитом, и я не пытаюсь сопротивляться. Мне прекрасно известно, кто там находится и что меня ждет; намеренно задвигая зверя подальше в глубины сознания, я мягко шагаю по мокрому кафелю, и внутренности стягивает тугим узлом предвкушения. В душевой душно, практически нечем дышать, пахнет хозяйственным мылом и немного – потом, но я прекрасно улавливаю один-единственный привлекательный аромат.       А после нахожу взглядом широкую спину и замираю, как неопытная шриэ перед своим первым нимоно. Под тонкой кожей перекатываются мышцы, и рот наполняется слюной; это что-то первобытное, хищное, и зверь довольно рычит на периферии сознания, очевидно, довольный зрелищем. С губ срывается шумный выдох, я обвожу взглядом широкие плечи, облепленные мокрыми волосами, лопатки и виднеющуюся линию позвонка, и мне становится откровенно жарко.       Чжун Ли оборачивается. Его взгляд – пронзительный, хищный – обласкивает лицо, затем спускается ниже, к груди, животу и бедрам, а затем возвращается к губам.       – Люмин, – рокочет он. Из-под влажной челки, обрамляющей лоб, виски и щеки, блестят золотые глаза; Чжун Ли чуть склоняет голову, как если бы вопросительно, и меня начисто переклинивает.       Я с готовностью делаю шаг вперед и бросаюсь ему на шею, и он с не меньшей готовностью принимает меня в объятия.       Когда сильные руки решительно смыкаются на талии, я не сдерживаю короткого смешка и быстро заглядываю Чжун Ли в глаза, чтобы напоследок убедиться, что ему хочется близости не меньше, чем мне. Но не успеваю: Чжун Ли первый подается вперед и накрывает мои губы своими, и меня встряхивает, как от удара молнией. Ближе, ближе, кожа к коже, губы к губам, грудью к груди; я вплетаю пальцы во влажные волосы и отзывчиво льну к Чжун Ли, когда тот ведет ладонью вдоль позвоночника, оглаживает плечи, основание шеи и лопатки. Мир смазывается, становится совершенно невыразительным, ведь важным остается только он, и сознание фокусируется на нем.       Чжун Ли. Мастер. Мой Мастер. Мой.       Жизнь шриэ до смешного коротка; Мастера живут дольше, но ненамного. Все мы расходный материал, заменить который проще простого: нынешнее поколение шриэ с первых Волн начинает растить достойную замену на случай своей гибели, специально для младших собирают материю душ и кормят их по возвращении под Купол. Так что по нам никто не скорбит, а вот с Мастерами дела обстоят сложнее.       Если шриэ по своей сути, скорее, близки к нимоно, то Мастера – к людям. Разумеется, их опасаются, но их же и жалеют: Мастера, полноценные боевые единицы и якоря для нестабильных шриэ, ценятся на вес золота. Для шриэ глупо растрачивать жизни на сожаления, неуверенности и выборы, которых у нас все равно нет; если что-то решил – делай, ведь иного шанса может и не предоставиться.       Кто знает, когда ты умрешь, сегодня или завтра, оторвут тебе голову или вырвут позвоночник, сойдешь ли ты с ума от боевого безумия или просто совершишь суицид – всем, кто живет под Куполом, будет плевать на твои страдания просто потому, что ты чудовище, обыкновенный винтик в механизме защиты человечества.       Но Чжун Ли не такой, Чжун Ли не плевать – именно поэтому я цепляюсь за него, меня влечет к нему, тянет так безудержно и неотвратимо, что я никак не могу сопротивляться. Да и не хочу: этот мужчина, прекрасный в своем безукоризненном совершенстве, вожделеет меня как женщину, как равную себе, и совсем не видит во мне зверя.       Горячая вода льется откуда-то сверху, но мы слишком заняты друг другом, чтобы ее выключить. Она заливается в уши и глаза, из-за чего все покрывается мутной пеленой, но мне и не нужно видеть, что я делаю, достаточно чувствовать и действовать наощупь, ведь это совсем несложно: трогать Чжун Ли везде, где только можно, предавая хаосу и звериной части меня, которая жаждет пометить его, чтобы показать, что он наш, наш, наш.       Откуда-то издалека доносится тихий вздох, и по венам растекается раскаленная лава, а по основанию языка – кровь. Чжун Ли ведет пальцами по ребрам, пересчитывает позвонки, а затем резко, почти до боли сжимает ягодицы, подхватывает на руки и рывком прижимает к стене.       По спине расползается холод, источаемый кафелем, и я несдержанно ахаю, вынужденная расцепить зубы на плече Чжун Ли, когда оказываюсь выше и смотрю сверху вниз. Чжун Ли тонко усмехается, вода смывает следы крови на коже – я закидываю бедра ему на талию и чувствую, как между ног упирается твердый член. Я глухо смеюсь, и смех запечатывают поцелуем, кусают губы, проталкивают язык в рот, и мне ничего не остается, кроме как поддаваться и притворяться ведомой.       Действия Чжун Ли порывистые, но уверенные, а еще очень-очень нежные, переполненные заботой: я чувствую, что он не хочет причинить мне боль, поэтому подходит к вопросу со всей ответственностью. Именно поэтому меня к нему тянет, поэтому я зависима от него и одержима им: мне хочется быть к нему как можно ближе, прижиматься как можно теснее, потому что с ним я чувствую себя человеком, а не чудовищем, я чувствую себя живой.       Чжун Ли намекающе поводит бедрами, словно безмолвно просит меня встать на пол, но я не слушаюсь: лишь прижимаюсь теснее и томно прикрываю глаза, когда головка члена проезжается между ног. Он подается вперед, невесомо целует меня в шею, ключицу, подбородок и тянется к губам, и я с яростной готовностью отвечаю. Вода льется на голову и плечи, попадает в рот и глаза, и ощущения накатывают волнами одно за другим, и я теряюсь в чувствах, близости, жаре.       В воздухе плавает молочно-белый пар. Я облизываюсь и закусываю губу, и мне сладко и жарко одновременно; мозолистые пальцы касаются низа живота, и я, запрокидывая голову, бьюсь затылком об стену. Знаю, видела – у Чжун Ли достаточно длинный, крепкий член, поэтому он хочет подготовить меня, растянуть, чтобы не причинить боли. Чжун Ли переносит меня к стене посуше, видимо, чтобы не смывать остатки естественной смазки; вода продолжает литься из душевой лейки, но кого это волнует, когда мир распадается и собирается заново?       Мне приходится приложить все усилия, чтобы не вздрогнуть, когда Чжун Ли целует меня в шею, как большой кот трется лбом о плечо и слегка прикусывает кожу около ключицы. Он медленно, нежно поглаживает живот, ладонь скользит все ниже и ниже, и я выгибаюсь в объятиях дугой, когда пальцы едва-едва задевают клитор, – меня словно прошибает электрическим током.       – Позволь мне, – хрипло шепчет Чжун Ли, и от звучания его голоса я готова кончить прямо так, без проникновения и даже рук.       Незаконно быть таким горячим. Незаконно.       – Потом у нас будет время, – выдыхаю я в губы Чжун Ли, и тот легко трется носом о нос. – Мы успеем. Ну а пока…       Гибкая волна телом, и я дразняще прижимаюсь тазом к стоящему члену. Чжун Ли приглушенно рокочет, этот звук рождается откуда-то в глубинах груди и вызывает трепет; он больше не пытается меня подготовить, распалить еще сильнее, потому что знает: я готова ко всему, что он захочет мне предложить. На мгновение выпадая из реальности, я пропускаю момент, когда он входит в меня – медленно и осторожно, опасаясь причинить вред. Под пальцами, впивающимися в каменные плечи, словно пляшут искры электричества и языки пламени одновременно, и в момент, когда Чжун Ли наконец-то опускает меня на член до упора, с губ срывается пораженный стон.       Если боль и есть, то я ее не чувствую. Мыслей нет, лишь на периферии сознания гуляет едва уловимое: «Да, пожалуйста, да, еще», которое рассыпается в прах, стоит только Чжун Ли сделать первый толчок и еще сильнее вжать меня в стену. Большие ладони крепко удерживают меня за ягодицы, пальцы впиваются в кожу, но мне не больно, мне так хорошо, как не было никогда в жизни. Мы оба скользкие от воды, разгоряченные до предела, и нервы натянуты подобно струнам; я ловлю губами губы Чжун Ли, и меня снова встряхивает как под высоким напряжением, когда он смазанно целует меня в подбородок, затем в шею, покорно подставленную под жадный рот…       Мне слышно, как на другом конце Связи звенит возбуждение Чжун Ли, густое и плотное, и с каждым толчком становится все ярче, хотя казалось бы, куда сильнее? Я чувствую его взгляд кожей, телом, сердцем, он смотрит только на меня, и в прекрасных глазах, потемневших от страсти, нет ничего, кроме желания вперемешку с нежностью. Чжун Ли удерживает меня на весу так, словно я пушинка и совсем ничего не вешу, и даже сквозь шум льющейся воды мне слышно, как наши бедра соединяются и разъединяются со звучным хлюпаньем.       Если бы это мгновение могло длиться вечно, я ни секунды не задумываясь замерла бы в нем.       – Люмин, Люмин, – как в полубреду шепчет Чжун Ли, и под влажной темной челкой глаза горят жидким золотом. Когда чуткие пальцы накрывают клитор, я распахиваю глаза и не сдерживаю стона, царапая широкие плечи. Чжун Ли двигает рукой в такт толчкам, и с каждым движением, шаг за шагом набирающим обороты, трепетное тепло в низу живота разгорается в самый настоящий пожар.       Бедра мелко подрагивают, перед глазами расплываются цветные пятна, я звонко всхлипываю, и последующий стон Чжун Ли собирает ртом, мимолетно целуя в губы. Он облизывается, затем нежно улыбается, и эта улыбка отражает столько всего, что в груди из цветов рождаются легкокрылые бабочки.       Я захлебываюсь на вздохе, запрокидывая голову, и нутро заходится бешеной пульсацией; Чжун Ли следует за мной – в воздухе повисает короткий звучный стон – и вонзает зубы в подставленную уязвимую шею.       «Мой, мой, мой», – набатом стучит в висках, начисто вытесняя остальные мысли. Нет ни постапокалиптического мира, уничтожающего слабаков по щелчку пальцем, ни страшных нимоно, пожирающих людей, ни бесконечных Волн, с которых возвращаются не больше половины отправленных на зачистку шриэ. Нет тех, кто ненавидит и презирает меня, кто считает меня оружием, послушным инструментом, единственное предназначение которого – защищать человечество.       Есть только он.       Чжун Ли.       Мой мир распадается на осколки и по частям собирается заново.