Стеклянная корона

      Мне вспоминается Эфир.       Он берет меня за руку и тянет за собой, в поле, полное золотистых колосьев. Ветер шелестит суховатыми шапками ржи, качает длинные прочные стебли и перебирает подол юбки и полы рубашки. Эфир оглядывается через плечо, ловит мой взгляд и улыбается во весь рот, обнажая крепкие белые зубы. У него теплая маленькая ладонь с россыпью мозолей, и он ведет меня следом так уверенно, что я не могу ему не довериться. Он точно знает, что делает, и я радостно смеюсь; звонкий смех рвется с губ и птицей взлетает в высокое синее небо.       Воздух пахнет чем-то сладким и свежим – наверное, так пахнет свобода, – и откуда-то издалека ведет доносит аромат меда и цветов. Я делаю глубокий вдох и поднимаю голову, разглядывая лениво плывущие облака, совсем-совсем не скрывающие лучезарного солнца. Мне так хорошо, что хочется кричать: я с Эфиром, любимым, родным Эфиром, мы вместе, о чем еще я могу мечтать?       Эфир падает прямо в рожь и утягивает меня за собой, передо мной мелькает его улыбчивое щекастое лицо, прежде чем картина смазывается, а я оказываюсь лежащей на спине. Мы переглядываемся, Эфир смотрит на меня широко-широко распахнутыми глазами, а затем начинает хохотать, и я ему вторю; ветер подхватывает наш смех и уносит его далеко-далеко, позволяя звенеть в воздухе мелодией.       – Ах, Люмин, как же здорово, – говорит Эфир, смаргивая набежавшие слезы. Я тянусь и ловлю соленую каплю пальцем, Эфир перехватывает руку и трется о костяшки щекой. В его взгляде светится столько щемящей сердце нежности, что я не могу не улыбнуться: мой брат, мой любимый старший брат, я готова отдать душу и сердце, лишь бы он всегда смотрел на меня с такой любовью. – Давно мы не выбирались из дома!       Я хочу согласиться, но голоса почему-то нет. Я открываю рот, как рыба, и не могу произнести ни звука, но улыбка Эфира не гаснет, словно так и должно быть. Он продолжает говорить и говорить, держа меня за руку, гладит тыльную сторону ладони кончиками пальцев и смотрит в небо, далекое, высокое и равнодушное.       – Люмин, – зовет Эфир чужим голосом, и я непонимающе хмурюсь, когда его лицо начинает плыть рябью. – Люмин, очнись, пожалуйста, – повторяет он, и я подскакиваю с места. Поле ржи обращается бездной, ясное небо затягивает чернильной тьмой, и Эфир плавится, как лед от тепла, и от него остаются только два громадных золотых глаза.       Скоро исчезают и они. Меня рывком выдергивает в реальность, и я, пошатываясь, едва не падаю на пол.       Вокруг нет ни тепла, ни ярких цветов, ни пушистых колосьев, лишь серость, металл и тревога, пульсирующая где-то вдалеке в такт голубоватым сотам Купола. Воет тревога, объявляющая общий сбор шриэ и Мастеров, способных сражаться, и я хватаюсь за переносицу, чувствуя, как ходит ходуном мир перед глазами.       У стоящего передо мной Тартальи взгляд пустой и мертвый, как у дохлой рыбины. Это понимание бьет меня в висок, и я хмурюсь, когда ощущаю на талии теплые знакомые руки: Чжун Ли придерживает меня, и по Связи доносится его всепоглощающая тревога.       Завывание сирены означает, что надо выходить на плац и слушать стандартную речь госпожи Нин Гуан, раздающей указания боевым единицам и двойкам. Но мы не двигаемся с места, даже когда мир вокруг приходит в движение и не остается никого равнодушного к грядущей Волне. Шриэ – защищают, люди – те, кого защищают; так или иначе, все оказываются вовлеченными в процесс будущего кровопролития.       – Что ты сказал? – онемевшими губами переспрашиваю я. Мой разум, ослепленный вспышкой фальшивого-реального воспоминания, отказывается воспринимать действительность. Тарталья смотрит на меня равнодушными глазами и медленно оседает на колени. В одной руке он держит непонятное нечто, криво склеенное и заляпанное неоновой кровью, кровью нимоно, в другой – обагренную красным Струну. – Повтори.       – Эфир мертв, – просто говорит Тарталья, его лицо – безразличная фарфоровая маска. – Я убил его, пока он не обратился окончательно. Пока в нем еще оставалось что-то от человека.       Внутри взрывается боль, и мне кажется, что я задыхаюсь, когда с нечеловеческой скоростью делаю рывок, целя Тарталье в горло. Зверь в грудной клетке, спущенный с цепи, жаждет пролить кровь того, кто не уберег, не защитил, не спас, хотя обещал, обещал, обещал! Я рычу, и Нож вторит яростным звоном, прежде чем вонзиться Тарталье в грудь, навсегда обрывая его жалкую, никчемную жизнь.       Он не уберег Эфира! Моего Эфира! Он должен был! ДОЛЖЕН БЫЛ!       – Остановись, Люмин! – гремит голос Чжун Ли, меня перехватывают поперек талии в считанных миллиметрах от шеи Тартальи и грубо впечатывают в пол. Я вою и стараюсь вывернуться, рычу, царапаюсь и кусаюсь, во мне столько ярости и горя, что они льются через край слезами, криком и эхом по Связи. – Люмин!       Шею жестко перетягивает Струнами, и перед глазами все мутнеет. Я отчаянно хриплю и стараюсь добраться до Тартальи, которые так до сих пор не сдвинулся ни на сантиметр, но сознание уплывает в блаженную темноту.       Но затем мне удается сделать вдох, и захожусь кашлем и хрипением, царапая шею, еще недавно пережатую Струнами. Я знаю Чжун Ли, его Струны не знают жалости, и то, что я еще жива, лишь его прихоть. Он помогает мне подняться, меня мутит и шатает, но регенерация вскоре сделает свое дело, и я снова буду в норме.       Тарталья сидит на полу и тупо смотрит перед собой. Мне хочется растерзать его, низвести до атомов за не сдержанное обещание, за то, что мой Эфир, мой ласковый родной Эфир умер, превращаясь в нимоно, и что Тарталья принял единственно верное решение: убил его собственными руками, пока в Эфире еще оставалось хоть что-то человеческое.       Я ненавижу Тарталью. Ненавижу всем сердцем.       И стараюсь не думать о том, что где-то в глубине души благодарна ему за то, что он позволил Эфиру умереть человеком, а не чудовищем.       Сирена продолжает выть, у нас остается мало времени. Я сжимаю ладонь Чжун Ли и выхожу из жилого блока в коридор, оставляя Тарталью за спиной. Двери с шелестом закрываются, тьма поглощает его фигуру с головой, и последнее, что я успеваю увидеть, кинув быстрый взгляд через плечо, – это блестящая в тусклом белом свете влага на щеке Тартальи.